Путь пожирающего разума

Пальцы. Кончики. Сухие, грязные, дрожащие, как пьяные мотыльки над пламенем. Вот он. Осколок. Мой спаситель. Мой палач. Зеленоватый холодок от него тянется, щекочет кожу, обещая не боль – освобождение. Чик – и конец. Чик – и тишина. Чик – и я перестану быть этим вонючим комком позора по имени Велемир Туров. Стану ничем. Чистым, холодным, безликим ничем. Рука уже не дрожит. Решилась. Налилась свинцовой тяжестью ненависти. К себе. К этому телу-тюрьме. К этому мозгу-помойке. Вдох. Последний глоток воздуха, пропахшего гнилью, ржавчиной и... странной, сладковатой надеждой небытия. Весь мир сжался до острия стекла и синей жилки под тонкой, предательски живой кожей запястья. Сейчас. Сейчас я выпущу эту грязную кровь. Выпущу всю боль. Выпущу себя. И тут – ВЖЖЖЖ! Глухая, предсмертная судорога в кармане старых джинс. Как пойманная рыба, бьющаяся о лед. Телефон. Этот кусок пластикового дерьма, который я уже похоронил! Он... он шевелится?! Инстинкт – тупой, животный, сильнее воли, сильнее ненависти к себе – дергает мою свободную руку. Не я! Рука сама! Как щупальце, лезет в карман, хватает еще теплую, мертвую, казалось бы, пластмассу. Выдергивает. Экран – черный. Совсем. Навеки. Но... перед самым концом. Перед тем, как тьма поглотила его навсегда... Мгновение. Секунда. Меньше. Имя. ГАВРИИЛ. Буквы. Белые. Чистые. Мигающие на тонущем в смоле экране. ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК. Щелк. Мертвые гудки. Экран – черный саркофаг. Окончательно. Навеки. Телефон – просто тяжелый кирпич в моей дрожащей руке. Мозг – взрыв. Белый шум. Затем – прострел. Не боли. Образа. Не тот Гавриил. Не тот, что смотрел на меня у "Ворона" с таким леденящим душу отвращением, как на кусок собачьего дерьма, прилипший к ботинку. Не фантом из моей пьяной, самоуничтожающейся башки. Нет. Тот. Старый. Настоящий. До всего этого пиздеца. До защиты. До ночных истерик в мессенджерах. До моста. До смолы. До этого переулка и осколка. Гавр. Крютов. Его лицо – не маска презрения, а... широкая, скуластая рожа, растянутая в ухмылке до ушей. Карие глаза – не ледяные пули, а теплые, живые шары, в которых искрится ебаный адский юмор даже в самой жопе мира. Не слова из переписки – ощущения: Его хриплый хохот, когда я облажался на третьем курсе, уронив всю культуру бактерий прямиком на лабы декана. Не осуждающий. Солидарный. "Ну ты и лох, Веля! Но зато эпично, блядь!" Его рукопожатие. Крепкое. Твердое. Как у кузнеца, хотя он всего лишь биолог-неудачник. Не пустое вежливое сжатие пальцев. Захват. Как будто говорил: "Я тут. Не сдохнешь, мудила". Чувство. Тупое, простое, но... спасительное. Что с этим хуем я – не один. Не один в своей уебанской, кривой, уродливой, но... человеческой жизни. Что есть кто-то, кто видит не только говно, но и... что-то еще? Какую-то искру? Идиота? Но – своего идиота. Этот образ – не мысль. Удар. Топором по льду в груди. Теплый. Оглушающий. Якорь. Зацепился за самое дно моей тонущей в дерьме души и дернул. Жестоко. Резко. Рука с осколком... замерла. Не просто остановилась. Окаменела. Как будто невидимая стальная жила впилась в локоть, в запястье, в пальцы, сжимающие смертоносное стекло. Острие – в сантиметре от кожи. От той синей дорожки к свободе. Дрожь вернулась. Странная. Не от страха смерти. От... шока жизни. От этого призрака прошлого, ворвавшегося в мой аккуратно спланированный ад самоуничтожения. Тишина переулка взорвалась. Не шепотом. Визгом. «ААААА! НЕТ!» – завизжала трещина под моей ногой, та самая, что только что убаюкивала: «Ложись...». Ее голосок стал пронзительным, истеричным. «Он дернулся! Дернулся, сука! Смотри! Пальцы замерли! Как у идиота!» «Звонок?!» – взревел асфальт, его липкая поверхность вдруг заволновалась, как кипящая смола. «От кого?! Кто посмел?! Кто сорвал спектакль?!» «Телефон! Этот говняный кирпич!» – завопил осколок в моей голове, его холодный, звонкий голос наполнился бешеной яростью. «Я же приказал его уничтожить! Уничтожить! А он... он ожил! На секунду! Подлая тварь! Вонючая цифровая пиявка!» «Гавриил...» – булькнула черная лужа у стены, отражая мое остолбеневшее лицо. В ее маслянистой поверхности мелькнуло искаженное от злобы отражение осколка. «Опять этот Крютов! Опять лезет! Он же уже плюнул! Ушел! Презрел! Это глюк! Призрак! Не верь, дурак! РЕЖЬ!» «Не верь?» – зашипел мох на стене, его ядовито-зеленые нити вдруг пошевелились, как щупальца. «А что если... что если это НЕ глюк? Что если он... звонил? Правда? Видел пропущенный? Или... или передумал?» Голос мха стал вкрадчивым, ядовитым, подрывая ярость осколка. В переулке начался раздор. «Передумал?!» – взвизгнул окурок, подпрыгнув на асфальте. «Да он сейчас с какой-нибудь сисястой ботаничкой клеится! Пиво пьет! Насрать ему на тебя, Веля! Насрать! Это случайность! Глюк батарейки! РЕЖЬ, ПОКА ОСКОЛОК НЕ ВЫПАЛ!» Но образ... Он не уходил. Теплота того рукопожатия. Грубость его смеха. Ощущение, что я не один. Оно било током по спинному мозгу, парализуя волю к смерти сильнее любой стальной жилы. Рука с телефоном, эта предательница, сжала мертвый пластик так, что хрустнул корпус. Как будто пытаясь выжать из него последнюю каплю того звонка. Последнее доказательство, что это было реально. «Смотри на него!» – зацокал языком (или чем там?) кусок ржавой арматуры, торчащий из кучи мусора. «Застыл, как идиот! С осколком у вены! С дохлым телефоном в другой руке! Картина маслом: «Лох перед выбором, или как слить последний шанс сдохнуть красиво!» Ахаха!» «Выбора нет, ублюдок!» – рявкнула сама тьма в конце переулка, ее густота сгустилась, стала почти осязаемой, угрожающей. «Твой путь – сюда! В грязь! В конец! Звонок – это пиздеж! Мираж! Последняя подлянка твоего ебаного мозга, чтобы продлить агонию! Довершай начатое! Или...» – тьма потянулась вперед, холодной волной. «...Или мы тебя сами доведем. Медленно. Болезненно. Без твоего стеклянного благородства.» Тени у ног зашевелились иначе. Раньше они были соблазнительными, убаюкивающими. Теперь – щупальцеобразные, злые. Они поползли по моим промокшим кедам, обвивая шнурки, щекоча голую кожу щиколоток под спущенным носком. Неласково. Хватающе. Как будто пытались утащить вглубь переулка, прочь от этого места нерешительности. И от осколка. «Не слушай их, Веля,» – вдруг пробормотал сам осколок, но голос его... изменился. Стал глуше. Слабее. Как будто образ Гавриила, этот якорь, гасил его смертоносную уверенность. «Они... они хотят тебя заполучить любым путем. Живым или мертвым. Но... но если тот звонок... если это правда...» – в его звонком голосе впервые прозвучало что-то похожее на... сомнение? «...то умирать сейчас... глупо?» «ГЛУПО?!» – взревела лужа, выплеснув фонтанчик черной жижи. «Ты, стекляшка, тоже сдурел?! Глупо – это жить! Как он! Вонючей тряпкой! Глупо – верить в этого Крютова! Он тебя предал! Презрел! Видел его лицо?! РЕЖЬ! ИЛИ МЫ...» Щупальца теней у щиколоток сжались. Больно. Холодно. Как удавки изо льда. Они тащили. В тьму. Прочь от осколка. Прочь от выбора. Туда, где решать будет не он. И тут – щелчок в моей голове. Не от осколка. От... ярости. Внезапной, белой, чистой. Не на себя. На них. На этот ебаный переулок. На эти тени. На этот город, который все время орет, издевается, тянет вниз. На этого Гаврилу, который посмел позвонить, когда я уже почти... почти был свободен! Эта ярость была сильнее ненависти к себе. Сильнее усталости. Сильнее щупалец. «Отъебитесь!» – хрип вырвался из моего горла. Не крик. Животный рык. Загнанного, но ощетинившегося зверя. Рука с осколком дернулась. Но не вниз, к вене. Вбок. С диким, нечеловеческим усилием, рвущим мышцы плеча. Острие – не в мою плоть. Оно чиркнуло по щупальцевидной тени, впившейся в левую щиколотку. Визг! Нечеловеческий. Пронзительный. Как стекло по стеклу. Тень отдернулась, как обожженная. На ее месте – дымка, запах паленого и... тишина. Остальные щупальца замерли, отступили на сантиметр. Шок. «АААА! Он резанул! Резанул нас!» – завизжали другие тени, отползая вглубь переулка. «Стеклом! Подлым стеклом!» «Вот это поворот!» – ахнул фонарный столб где-то далеко на входе в переулок, его тусклый свет мигнул от удивления. «Шаман огрызается! Смертельно раненый зверь кусается! Браво! Кринжовейший ход!» «Резанул...» – прошептал осколок в моей голове, его голос был полон странного... восхищения? «Не себя... а их... Красиво, Веля. Неожиданно. Гадко. По-нашему.» Я стоял, тяжело дыша. Сердце – бешеный молот в горле. Рука с осколком все еще была отведена вбок, дрожала от усилия. Правая рука с мертвым телефоном прижала его к груди, как последнюю гранату. Щиколотка горела от сжатия тени, но боль была... живой. Моей. Не саморазрушительной. Защитной. Образ Гавриила не исчез. Он висел перед внутренним взором. Не смеющийся. Не жмущий руку. Смотрящий. Просто смотрящий. Карими глазами. Без осуждения в этот миг. Без отвращения. Вопрошающе. "И что, Веля? И это все? Ты сдаешься вот так? В переулке? От стекла? После всего?" Стыд. Но другой. Не всепоглощающий, гноящийся. Острый. Жгучий. Как пощечина. Стыд перед ним. Перед тем, старым Гавром. Что я вот так... почти... Щупальца теней опять зашевелились на границе света, злее, осторожнее. Переулок затаил дыхание, облизываясь. Ждал. Город за спиной гудел, как раненый зверь, злой, что финал сорвался. Выбор. Не между жизнью и смертью. Пиздец, какая жизнь? Между смертью сейчас – быстрой, от осколка, или медленной, от щупалец и отчаяния в этом переулке. Или... или шагом назад. Из этой смоляной пасти. Назад в ад говорящих урн, красных глаз Ворона, ртути и презрения. Но... но с этим образом в голове. С этим крошечным, ядовитым, ебучим вопросом: "А что если?.." Телефон в руке – мертвый, холодный кирпич. Но в нем было имя. ГАВРИИЛ. Оно горело на моей сетчатке, как шрам. Осколок в другой руке... его холодок теперь казался не освобождением, а провокацией. Тупой, легкой дорогой. Щупальца потянулись снова. Я посмотрел на осколок. На его зеленоватый, смертоносный блеск. Потом – на черный прямоугольник телефона. Потом – вглубь переулка, где клубилась тьма, готовая поглотить. И медленно, очень медленно, преодолевая свинцовую тяжесть отчаяния и ярость теней, я опустил руку с осколком. Острие – вниз. К грязному асфальту. Не к вене. «Нет,» – прохрипел я. Не шепотом. Громко. На весь переулок. На весь ждущий кринжа город. «Не сейчас. Не так. Не здесь.» Переулок взвыл от бешенства. Тени забились в истерике. Лужи забулькали ядом. Стены застонали, как от потери. Осколок в моей руке пронзительно зазвенел, но в его звоне было уже не торжество, а... ярое, бессильное разочарование. Я повернулся. Спиной к обещанному покою. К щупальцам. К мусорным бакам в тупике. Лицом – к узкой полоске фиолетово-черного неба в начале переулка. К гулу города. К аду. К "Старому Ворону". К возможности, что где-то там, за этой ебучей, говорящей, ненавидящей вселенной, есть один хрен, который позвонил. Даже если это был глюк. Даже если он передумал через секунду. Шаг. Первый шаг из переулка. Ноги – ватные. Сердце – обрывок мокрой тряпки. Но шаг. Потому что умереть... умереть я всегда успею. А вот узнать... узнать, звонил ли тот Гавриил... это... это надо сейчас. И переулок, и город, и все мои демоны орут в спину, но я уже не слышу. Только имя в голове. ГАВРИИЛ. Как последний, хриплый, кринжовый, но мой боевой клич.