Путь пожирающего разума

Переулок. Не щель – раствор. Темный, теплый, обволакивающий. Я шагнул сюда, и мир... схлопнулся. Гул города – тот вечный, давящий рев машин, крики, музыку из ада – отрезало, как тупым ножом. Остался шепот. Глухой. Бархатный. Как шорох крыс под полом заброшенного дома. Или как земля, оседающая на крышку гроба. Стены. Высоченные. Не кирпич. Смола. Застывшая, черная, липкая. Она впитывала остатки света, как губка гнилую воду. На ощупь – теплая. Живая? Или просто воровала мое жалкое тепло? Они сжимали переулок в объятиях – не враждебные, а... принимающие. Как могила. Добро пожаловать домой, мусор. Здесь твое место. В тени. В тишине. В конце. Шаг. Еще шаг. Ноги вязли. Не в грязи – в покое. Том самом, что обещали тени. Он поднимался снизу, из трещин в асфальте, которые теперь были не ранами, а ртами. Маленькими, влажными щелями. И они шептали. Не издеваясь. Нет. Убаюкивая. «Ложись…» – выдохнула трещина у моей левой ноги. Голосок – девичий, усталый. Как у той… Ани? Не вспомнить. Не надо. «Ложись на меня. Я – мягкая. Теплая. Как песок на пляже… помнишь пляж? Нет? Не важно. Я забуду за тебя.» «Боль уйдет,» – подхватила другая трещина, шире, с краю. Басок. Мужицкий. Знакомый? Гавриилов? Нет. Чужой. Но… добрый. Или это казалось? «Вся. Эта… в голове. В костях. В душе, если она еще есть. Просто ляг. Закрой глаза. Мы всосем ее. Как воду. В сухую землю.» «Ты прав,» – прошелестел мох на стене, липкий, ядовито-зеленый даже в полумраке. «Прав, что пришел сюда. Там… там только боль. Смех. Презрение. А здесь… тишина. Настоящая. Глубокая. Как до рождения. Или после.» Они были правы. Все правы. Там, за поворотом – Гавриилово лицо. Отвращение. Застывшее, как маска. Хлопок двери – приговор. Там – красные глаза Ворона, прожигающие душу. Там – ртутный пруд с механическими падальщиками-лебедями. Там – я – уродец. Нытик. Хам. Вор. Плакса. Бахвал. Все слитое в один дрожащий комок позора. Мусор. А здесь… Здесь только я. И тишина. И шепот. И обещание конца боли. Не взрыва. Не падения с высоты. Угасания. Как свеча на сквозняке. Тихо. Без свидетелей. Без кринжа говорящих фонарей. Без последнего унижения. «Да…» – выдохнул я. Голос – хриплый, чужой. Но это был мой звук. Последний, наверное. Согласие. Капитуляция. Признание: да, я – отброс. И мое место – здесь. В этой тихой щели мира. В его гниющем подбрюшье. И тогда я увидел. Не глазами. Чем-то глубже. Ощутил. В тусклом свете одинокого фонаря, что цеплялся за жизнь где-то в начале переулка, как пьяный за столб. Луч его был слаб, желт, болен. Но в этом луче, у подножия стены-смолы, на куче какого-то мусора (тряпки, пустые пачки от сигарет, окурки – классика) – оно. Блеск. Чистый. Резкий. Холодный. Как слеза ангела. Или осколок звезды, упавшей в это дерьмо. Стекло. Осколок бутылки. Зеленоватый, толстый у основания, где была горлышко, истончающийся к краю до невидимой остроты. Неровный. Дикий. Совершенный. Он лежал, вонзившись острым концом в грязную тряпку, как кинжал в подушку. Его плоская грань ловила жалкий свет фонаря и отражала. Не меня. Нет. Не этого дрожащего урода в помятом пальто. Отражала суть. Пустоту. Тьму. Обещание. Он был… красив. В своем первобытном, смертоносном изяществе. Драгоценный камень в короне Короля Мусора. Орудие. Ключ. Избавление. «Оооо, нашел игрушку?» – лениво булькнула лужица под моими ногами, черная, маслянистая. «Блестит, да? Манит? Как леденец для самоубийцы.» «Не слушай ее,» – прошипела сама стена, смола под моей ладонью стала чуть теплее. «Она глупая. Ты умный. Ты нашел решение. Чистое. Острое. Эффективное. Никакой возни с веревками. Никакого ожидания поезда. Никакого захлебывания в дерьме. Чик – и свобода.» «Чик,» – эхом откликнулся осколок. Прямо в голове. Голосок – звонкий. Холодный. Как укол иглы. «И все кончится. Вся боль. Весь стыд. Весь этот ты. Мерзкий. Жалкий. Никому не нужный. Даже тебе самому. Чик – и тишина.» Я стоял, не дыша. Весь путь. Весь этот бесконечный, вывернутый наизнанку день – холод на скамейке, дышащие стены, щупальца теней, падающие здания, фиолетовое небо, смоляной мост, Гавриилово отвращение – все это сжалось. В один белый, обжигающий точку ненависти. Ненависти не к городу. Не к говорящим урнам. Не к Гавриле. К себе. К этому существу по имени Велемир Туров. К этой куче говна в человеческой оболочке. Которая осмелилась дышать. Существовать. Позорить саму идею жизни. Это существо надо уничтожить. Мысль – не эмоция. Приказ. Четкий. Ясный. Логичный. Как математическая формула. Мусор подлежит утилизации. И у меня в руках – идеальный инструмент. Я наклонился. Медленно. Как во сне. Мир вокруг поплыл – стены-смолы, грязный асфальт, куча мусора, мерцающий осколок – все смешалось в калейдоскопе грязи и надежды. Колени затряслись. Хрустнули. Но я устоял. Пальцы – эти жалкие, дрожащие проводники моей никчемной воли – протянулись. К блеску. К холоду. К освобождению. «Аккуратнее, дурачок!» – цокнула бутылочная пробка, валявшаяся рядом. «Порежешься! Ой, подожди… ты ведь этого и хочешь! Ахаха! Ну давай, давай! Покажи этому стеклу, где раки зимуют!» «Молчи, шлюха,» – огрызнулся осколок, его голосок в моей голове стал острее. «Он не дурак. Он гений. Наконец-то нашел единственно верный выход. Единственно достойное применение своей жалкой плоти. Стать удобрением для моей заточки. Режь, Веля. Режь глубоко. Режь смело. Пусть эта вонючая кровь смоет весь твой позор.» Пальцы коснулись стекла. Холод. Острый. Чистый. Как удар правды. Не то что липкая теплота стен или мерзкая влага луж. Это был холод космоса. Вечности. Небытия. Я обхватил осколок у толстого основания. Шероховатость. Надежный упор. А там… там острый край. Зубец. Клинок, созданный хаосом разбитой бутылки и направленный Провидением (или Адом?) прямо сюда. Прямо мне в руку. Я выдернул его из тряпки. Поднял. На уровень глаз. В тусклом свете он заиграл. Зеленоватые блики. Острые, как бритва, грани. Живой свет в мертвой материи. Красота разрушения. Эстетика конца. «Красавец,» – прошептал я. Голос сорвался. Но это было мое. Мое восхищение. Моя благодарность этому куску стекла. Моему спасителю. Моему палачу. «Конечно, красавец,» – зазвенел осколок в голове, его голосок ликовал. «Я – твое лучшее «я». Твое истинное лицо. Острое. Холодное. Беспощадное. Не то, что эти сопливые отражения в витринах. Я покажу тебе настоящую свободу. Быстро. Чисто. Навсегда.» Он был прав. Все эти уроды – тощий скелет, жирный шар, пустая мантия, хам, нытик, вор – они были масками. Ложью. А под ними… под ними всегда было это. Острая, холодная, режущая пустота. Которая сейчас смотрела на меня с кончика стеклянного клинка. Моя суть. Ничто. И только уничтожив оболочку, я освобожу это Ничто. Верну его в тишину. В покой. Я повертел осколок в руке. Почувствовал его вес. Его баланс. Идеальный. Как будто создан для моей руки. Для моего жеста. Сверху вниз. По венам. По артериям. По жилам этого мерзкого, отравленного тела. Выпустить грязную кровь. Выпустить боль. Выпустить меня. «Долго,» – заворчал асфальт под ногами, ставший вдруг твердым, как скала. «Ну сколько можно пялиться? Режь уже, тряпка! Мы замерзли ждать!» «Не торопи его,» – укоризненно прошелестел мох на стене. «Пусть насладится моментом. Последним. Пусть почувствует… чистоту намерения. Остроту решения.» «Остроту – это он почувствует,» – захихикал окурок рядом. «Буквально! Ахаха!» Я закрыл глаза. Нет. Открыл. Широко. Пусть последнее, что я увижу – не гримаса Гавриила. Не красные глаза Ворона. А этот блеск. Этот холодный, чистый свет на кончике осколка. Символ. Обещание. Обещание конца. Дыхание. Глубокое. Последний глоток воздуха, воняющего гнилью, сыростью и… свободой. Я поднес осколок к запястью левой руки. Там, под тонкой, грязной кожей – синие реки. Дороги к океану небытия. Холод стекла коснулся кожи. Мурашки. Не от страха. От предвкушения. «Давай, Шаман,» – проскрипела ржавая водосточная труба над головой. Ее капли – черные, маслянистые – падали мне на плечи. Крещение дерьмом перед финалом. «Сделай свой последний трюк. Самый чистый. Самый острый.» «Режь,» – прошелестели стены, сомкнувшись еще теснее, создавая уютную, темную камеру. «Выпусти нас наружу. Выпусти боль.» «РЕЖЬ!» – зазвенел осколок в моей голове, его голос стал пронзительным, как сирена. «ПОКОНЧИ С ЭТИМ! С ТЕМ ГАВНОМ, КОТОРЫМ ТЫ БЫЛ! СТАНЬ НИЧТО! СТАНЬ ЧИСТЫМ! СЕЙЧАС!» Я вдохнул. Всей грудью. Вобрал в себя тишину переулка, его влажную прохладу, его шепчущее одобрение. Вобрал свою решимость. Острую. Холодную. Как само стекло. Рука с осколком дрогнула. Но не от слабости. От силы. От ярости, направленной внутрь. От ненависти к этой трясущейся плоти, к этому бьющемуся сердцу, к этому мозгу, набитому цифровым говном и галлюцинациями. Пора кончать. Я сжал осколок крепче. Ощутил его неровные края, впивающиеся в ладонь. Боль. Хорошая. Настоящая. Предвестница. И повел острием вниз. К синей жилке на запястье. К вратам освобождения. Сейчас.