Путь пожирающего разума

Рука. Моя рука. Грязная, дрожащая, с облупившимся лаком на ногтях (помнит ли она, как стучала по клавишам вчерашних "победных" сообщений?), зависла над дверной ручкой "Старого Ворона". Чугунной, холодной, липкой от тысячи таких же потных ладоней отчаяния. Тот самый проклятый порог. Граница. Между чем? Между адом снаружи и адом внутри? Между последним шансом и окончательным пиздецом? Между жизнью, которая уже не жизнь, и смертью, которая все никак не приходит? Не знаю. Знаю только одно: ступлю – и меня разорвет. Земля. Она ушла. Буквально. Тротуар под ногами не просто закачался – он вздыбился волнами. Серыми, жирными, как спина дохлого кита. Асфальт зашипел: «Опа! Море волнуется! Раз! Шаман, смотри, не утони в говне! Хотя…» – волна рванула вверх, я едва удержался, впившись пальцами в эту липкую чугунную ручку. «…хотя твоя натуральная среда – как раз глубина! Дно! Ха!» Я качнулся, мир поплыл. Дома по сторонам – эти пьяные гренадеры – накренились еще сильнее, их окна-глаза закатились в экстазе: «Падай! Па-да-ай! В нашу пасть! Мы примем! Пережуем твои жалкие косточки!» Вывеска. «Старый Ворон». Не просто расплылась. Она ожила. Кованые буквы вздулись, почернели, слились в перья. Ржавое железо стало хитиновым блеском. Распластанные крылья – ах да, они же всегда были распластаны, как у мертвой птицы, вмёрзшей в стену – дёрнулись. Одно. Резко. С треском ржавых суставов. И громадная, хищная тень накрыла меня. Холодная, как могила. Я вжался в дверь, почувствовав на затылке ледяное дыхание не клюва, а целого стального копья, что торчало из этой ожившей мерзости. «Каррр!» – карканье пробило череп, как гвоздь. Не извне. Изнутри. Его голос – скрежет ножовки по кости. «Ну что, птенчик? Дополз? Боишься залететь в гнездышко? А там тепло! Пиво тёплое! Как раз для дохляка! Заходи, расскажешь, как нытик в тебе выл на мосту! Как кровь свою по городу размазал! Как осколком махал! Ха-каррр!» Шум. Из-за двери. Он всегда был. Гул толпы. Звон бокалов. Музыка – какая-то пьяная, разухабистая, с надрывом. Но сейчас… сейчас он слился. В один сплошной, невнятный, звериный рев. Как смех. Издевательский. Тысячеголовый. Как будто весь этот адский бар, все его призрачные посетители, все мои внутренние уроды – нытик, хам, вор, бахвал – орали в унисон, угадывая мой страх за дверью. «Он тут! Трясется! Воняет страхом и кровью! Впустить? Или пусть сдохнет на пороге? Ха-ХА-ХА!» – голос урны справа, ее оранжевый бочок подрагивал от хохота. Страх. Не просто парализующий. Разрывающий. Он сидел холодным камнем в животе, сжимал горло тисками, выедал мозг кислотой. Войти? Войти – значило подписать себе приговор. Не физической смерти – с этим я почти смирился там, в переулке, с осколком у вены. Нет. Духовной казни. Окончательного суда. Суд Гавриила. Его глаза. Карие. Теплые? Нет. Теперь только ледяные пустыни. Тот взгляд у двери… Отвращение. Чистое, неразбавленное. Как на слизняка, выползшего на дорожку после дождя. Что, если это был не глюк? Что, если это правда? Что, если я увижу это снова? Увижу, как его лицо, эта скуластая, обычно добродушная рожа, снова исказится в гримасе брезгливости? Как он отодвинется? Скажет что-то? Или просто… плюнет мысленно? Этот суд будет хуже любой гильотины. Он разрубит последнюю, хлипкую перекладинку, на которой висит моё «я». Останется только дыра. И стыд. Жгучий, всепожирающий. Суд людей. Тех теней в окнах. Тех пьяных рож, что мелькали, когда дверь распахивалась. Они видели меня? Видели липкого, вонючего, с окровавленной ногой? Узнали? Шепчутся? «Смотрите, это же Туров! Тот, что орал на защите! Тот, что чуть не спрыгнул! Смотрите, как он обосрался! В прямом и переносном!» Их смех. Их пальцы. Их презрение. Оно будет физическим. Осязаемым. Как плевок в лицо. Я не выдержу. Мозг просто треснет, как тот телефон, разбитый об асфальт. Суд памяти. Самый страшный. Что, если внутри, в этом чаду пива, табака и дешевого дезодоранта, меня накроет волна? Не галлюцинаций. Реальных воспоминаний. Всех моих гадостей. Всех тупых понтов в чатах. Всякого вранья Гавриле. Кражи у соседа. Унижения той "сисястой ботанички" на защите. Того, как я орал пьяный вчера: "Я ЭТО СДЕЛАЛ!!! ААААА!!! ЗАЩИТИЛСЯ НА ОТЛИЧНО, БЛЯДЬ!!!" Пока комиссия "ловила мух". Пока старик Боровский смотрел на меня… как? С жалостью? С отвращением? Эта волна – она же добьет. Окончательно. Размажет то немногое, что еще держится, в мокрое пятно на полу этого вонючего бара. Город не просто орал. Он действовал. Дверная ручка под моей ладонью вдруг стала… мягкой. Теплой. Липкой. Как свежее мясо. Я держал не чугун, а кусок живой плоти. Она пульсировала. И шептала. Не издеваясь. Соблазнительно. «Не заходи, дурачок,» – голосок, как у той Ани… или нет, другой. Сладковатый. Токсичный. «Там больно. Там стыдно. Там он посмотрит на тебя… и ты умрешь. Прямо там. От одного взгляда. А здесь…» – ручка-плоть обвила мои пальцы влажным, теплым кольцом. «…здесь тихо. Спустись. На колени. Прижмись щекой ко мне. Я теплая. Я забуду. Забудь и ты. Забудь звонок. Это был глюк. Батарейка дразнила. Гаврила спит. С девкой. Ему насрать. Ложись…» Звонок. Имя. ГАВРИИЛ. Белые буквы на черном экране. Оно взорвалось в мозгу. Как последняя вспышка. Якорь. Проржавевший, кривой, но – якорь. Этот ебучий, предсмертный гудок мертвого телефона. Что, если не глюк? Что, если он… звонил? Правда? Увидел пропущенный? Или… или передумал? Решил дать последний шанс? Этот вопрос – крошечный, ядовитый червячок надежды – грыз изнутри. Противостоял массивной, давящей волне страха. «Надеешься?» – зашипел асфальт у моих ног, его волны утихли на миг, превратившись в мерзкие, липкие пузыри. «На этого Крютова? После того, как ты ему всю ленту засрал своими нытьем? После того, как чуть не спрыгнул, как последняя тряпка? После того, как приперся сюда, весь в крови и говне? Он тебя презирает! Звонок – случайность! Карманный глюк! Ха!» Буря. Внутри. Остатки интоксикации – мутная, тягучая жижа, затуманивающая мысли. Самоуничижение – черная дыра, засасывающая все, даже этот жалкий червячок надежды. «Мусор. Отброс. Конченый мудак,» – мой собственный голос, голос хама из витрины, орал в черепной коробке. «Кому ты нужен? Даже тени в переулке тебя презирают! Сдохни тихо и не отсвечивай!» И последние проблески… эти проклятые проблески, вызванные звонком. Картинка: Гавр. Не тот. Старый. Друг. Его хриплый хохот. «Эпично, блядь!» Его рукопожатие. Крепкое. «Не сдохнешь, мудила.» Ощущение, что не один. Даже в самом пиздеце. Рука на дверной ручке дрожала так, что казалось, вот-вот отломится. Я смотрел на эту щель под дверью. Оттуда лился желтый, больной свет и тот звериный гул смеха. Запах. Пиво. Жареный лук. Пот. Рвота. И что-то… химически сладкое. Как вчерашний мой «коктейль». Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в окровавленной щиколотке. Бум-БУМ-трус! Бум-БУМ-отстой! – выбивало его в такс моей агонии. Порог. Он был не просто доской. Это была пропасть. Узкая. Глубокая. Темная. По одну сторону – я. Велемир Туров. Дрожащий мешок костей, страха и несбывшихся надежд. По другую… что? Жизнь? Какая, нахуй, жизнь? Ад с говорящими урнами и презирающим другом? Смерть? Духовная? Окончательное превращение в ничто под взглядом Гавриила? Или… или что-то третье? Шанс? Прощение? Хотя бы… не презрение? «Выбирай, говноед!» – проревел Ворон с вывески, его стальной клюв щёлкнул в сантиметре от моей головы. «Судное время! Заходи – получишь по заслугам! Свали – получишь по заслугам от нас! Каррр!» «По заслугам…» – эхом отозвался фонарь над головой, его свет погас на секунду, погрузив меня в абсолютную тьму. «А заслужил-то ты что, Шаман? Позор? Осмеяние? Заслуженный пинок под зад? Или… или стакан воды? Ха! Сомневаюсь!» Тень Ворона на мне сгущалась, становилась тяжелой, как свинцовый плащ. Земля снова заплясала под ногами. Волны асфальта пытались сбить с ног. Дверная ручка-плоть тянула вниз, к теплой, забывающей пасти земли. А внутри… внутри буря. Ураган из страха, стыда, остатков водки, самоуничтожения и этого ебучего, назойливого, кринжового червячка надежды, выросшего из трех букв: ГАВ. Я не знаю, что будет, если я войду. Увижу ли я в его глазах отвращение или… что-то еще? Выдержит ли мой мозг натиск памяти? Не сдохну ли сразу от стыда? Но я знаю одно точно: стоять на этом пороге – хуже ада. Здесь город сожрет меня заживо. Медленно. Со смехом. С этими говорящими волнами под ногами, с этой ручкой-плотью, с этим Вороном, готовым клюнуть. Вдох. Последний? Глоток воздуха, пропахшего ржавчиной, пивной блевотой и… страхом. Моим собственным. Я оторвал взгляд от щели под дверью. Поднял голову. Навстречу красным, ненавидящим глазам Ворона. Они горели. Ждали. Судье. Рука. Моя рука. Та самая. Сжала липкую, пульсирующую ручку-плоть. Не для опоры. Для толчка. И…