Путь пожирающего разума

Дверь. Чугунная, липкая, мерзкая пасть «Старого Ворона». Мои пальцы – эти дрожащие, предательские проводники – только коснулись ее холодной плоти (потому что да, она была плотью сейчас, теплой, влажной, пульсирующей под кожей ладони, как больное сердце), как... ЩЕЛК! Не звук. Взрыв. Тишины. Моей решимости. Страха. Всего. Она распахнулась. Сама. Без усилия. Без скрипа. Как будто ее только и ждали. Как будто пасть чудовища разинулась именно в тот миг, когда я решился сунуть в нее голову. Я не толкал. Я даже не успел подумать о толчке. Она всосала. Втянула меня внутрь порывом теплого, вонючего, густого как кисель воздуха. Я шагнул. Не по своей воле. Упал. Вперед. В ад. В гущу. Дым. Первое, что ударило. Не просто табачный. Удушающий. Физически плотный. Серый? Фиолетовый? Черный? Не разобрать. Он застилал глаза, лез в ноздри, в горло, обволакивал мозг липкой паутиной. Галлюцинация? Или реальность этого ебаного места, где годами коптили легкие и надежды? «Добро пожаловать в легкие города, Шаман!» – зашипел дым прямо в лицо, сгущаясь в рожу с пустыми глазницами. «Вдохни глубже! Это аромат твоих сожженных нервов и дешевых амбиций! Ха!» Я закашлялся, слезы потекли ручьями, смешиваясь с потом и дорожной грязью на щеках. Реально? Не реально? Какая разница? Он был. Он душил. Звук. О боже, звук! Музыка? Нет. Это был не грохот. Это был хаос. Какофония, вывернутая наизнанку. Бас – не ритм, а гул землетрясения под ногами. Гитары – не мелодия, а визг тормозов перед столкновением. Барабаны – не бит, а удары кувалдой по наковальне черепа. И поверх – смех. Не человеческий. Звериный. Тысячеголовый. Рев, сливающийся в один сплошной, безумный вой. «ООООПА! Гость прибыл!» – заорала сама музыка, искажаясь в садистский визг синтезатора. «Смотрите все! Кровавый мессия! Вонючий призрак! Трус, вернувшийся на место преступления!» Лица. Я озирался, потерянный, выброшенный штормом на берег безумия. Люди за столиками. Тени? Марионетки? Или реальные пьяницы? Не понять. Их лица... они не были лицами. Это были гротескные маски. Расплывчатые, плавающие в дыму. Вот одна – растянута в идиотской улыбке до ушей, глаза пустые, как дыры в черепе. Смеется? Или орет? Вот другая – искажена плачем, но слезы черные, как смола, стекают по щекам, оставляя ржавые полосы. Третья – злобно ухмыляется, скаля желтые, острые клыки, и этот оскал направлен прямо на меня. Все они. Каждая маска в этом дымовом аду. Поворачивалась. Следила. Смеялась, плакала, ухмылялась ему. Велемиру Турову. Мусору. «Ну что, Шаман?» – зашипела маска с черными слезами, ее рот не шевелился, голос был как скрип несмазанной двери. «Пришел за порцией презрения? Или просто хочешь, чтобы все видели твою окровавленную ногу? Эстет, блядь!» «Смотрите!» – завизжала улыбающаяся маска, ее пустые глазницы сверлили меня. «Он дрожит! Как лист! Как та девчонка на защите, помнишь? Ты же орал на нее! А теперь сам? Ха-ха-ХА!» Их голоса сливались с какофонией музыки, с гулом, с моим собственным бешеным сердцебиением. Бум-БУМ-трус! Бум-БУМ-отстой! Я хотел бежать. Развернуться. Кинуться обратно в спасительную, молчаливую пасть переулка. Туда, где только шепот и обещание покоя. Куда угодно! Только не здесь! Не под этим градом взглядов-кинжалов, под этим ревом адского оркестра, под этой тяжестью дыма, который лез в легкие как жидкий свинец. Ноги подкосились. Я шатнулся, оперся о что-то липкое, холодное. Стойка бара. «Ой, осторожно, господин хороший!» – сипло пропела стойка под моим локтем. Ее деревянная поверхность вдруг стала влажной, как язык. «Не заляпай меня своей дешевкой! У меня тут клиенты почище тебя сидят! А ты... ты весь в говне и крови. Как последний бомж, который приперся не в тот двор!» Из-за стойки возник бармен. Вернее, то, что должно было быть барменом. Высокий, тощий силуэт. Лица не разглядеть – вместо него крутился калейдоскоп масок: то нытика, то хама, то вора. Его руки (их было три? Четыре?) протирали бокал тряпкой, черной, как моя совесть. «Чего?» – голос его был многоголосым, как эхо в колодце. То хриплый бас, то визгливый дискант. «Дохлую крысу принес? Или себя сдаешь в утиль? Пиво? Водку? Или сразу цианиду в рюмку? За твой вид – бесплатно! Ха-ха!» Он поставил передо мной пустой, запотевший бокал. Внутри что-то копошилось. Маленькое. Черное. Я отшатнулся от стойки, как от раскаленной плиты. Мир плыл. Волнами. Дым, маски, грохот – все смешалось в ядовитый коктейль. Я был на грани. Еще секунда – и я рвану бы назад. К двери. К переулку. К осколку. К тишине. Любой ценой. Город выигрывал. Он снова загонял меня в угол. В самый темный. И вдруг... Дальний угол. Там, где дым был чуть реже, а свет единственного уцелевшего плафона падал желтым, больным пятном на столешницу. За столиком. Один. Он. Не призрак. Не галлюцинаторный кошмар отвращения. Не ледяная маска презрения. Реальный. Плотный. Осязаемый. Гавриил Крютов. Его спина, широкая, в помятой рубашке, знакомой до боли. Его темная, чуть всклокоченная шевелюра. Он сидел, сгорбившись, не пил, не смотрел по сторонам. Смотрел на часы. На свои, потрепанные, с толстым стеклом. Смотрел с таким выражением... Не осуждение. Не брезгливость. Тревога. Глубокая, вымотанная. И нетерпение. Как будто ждал последнего поезда на спасение, а он все не шел. Его пальцы барабанили по столешнице – нервно, быстро. Тук-тук-тук. Как мое сердце, только тише. Человечнее. Я замер. Весь мир – дым, рев, маски, говорящая стойка – схлопнулся. Остался только он. Этот угол. Этот свет. Этот стук пальцев по дереву. Неужели...? Мой взгляд, липкий от слез и дыма, уставился на него. Как прикованный. Как будто боялся, что он растворится, если моргнуть. И он поднял голову. Не сразу. Словно почувствовал тяжесть моего взгляда. Повернулся. Медленно. Его глаза – карие, живые, не стеклянные шары лебедей – нашли меня. В дыму. В полутьме. Весь в грязи, в крови, с дикими глазами и трясущимися руками. Шок. Чистый, немой шок отразился на его широком, скуластом лице. Брови взлетели к волосам. Глаза раскрылись – не узкими щелочками брезгливости, а широко, до предела. Как тогда, когда я уронил бактерии на декана. Но сейчас... не смех там был. Облегчение. Дикое, почти невероятное. Как будто камень с души свалился. Тонул – и вдруг увидел спасательный круг. «Веля!» Его голос. Реальный. Не скрежет. Не визг. Не издевка из моей головы. Грубоватый, хрипловатый, знакомый до слез. Он пробился сквозь грохот музыки, сквозь гул, сквозь вой масок. Как топор сквозь чащу. «Веля! Господи, где ты пропадал?!» Он вскочил. Стол сдвинулся с грохотом. Пустой бокал упал на пол. Звяк! «Ха! Разбил!» – завизжал осколок где-то под столиком. «Ставка на то, что он тебя сейчас ударит! Дерьмо на ботинке!» Но Гавриил не смотрел на бокал. Он смотрел на меня. Шагнул вперед. Быстро. Не отворачиваясь, не морщась от моего вида. Его глаза бегали по мне – по лицу, по грязной одежде, задержались на окровавленной щиколотке. В них не было отвращения. Была ужасная, неподдельная тревога. «Ты в порядке?» Он был уже рядом. Его запах – пиво, табак, его собственный, знакомый запах пота – смешался с городской вонью. Реальный. Осязаемый. «Ты выглядишь ужасно!» Его рука – не для рукопожатия, а хватающая – протянулась, схватила меня за плечо. Крепко. Не оттолкнуть. Не сбежать. «Что случилось? Где ты был? Я звонил! Тысячу раз! Батарейка села?» Голос. Его голос. Звучал... искренне. По-дружески обеспокоенно. Ни капли ледяного презрения. Ни тени той гримасы у двери бара. Это был не судья в красной мантии. Не палач. Это был... Гавр. Мой Гавр. Который писал "братишка". Который тащил из прошлых ям. Который ждал. Здесь. За этим столиком. Смотрел на часы. Волновался. «Ооооо, смотрите-ка!» – протянула стойка бара, ее липкий голос стал сладким, как яд. «Трогательная встреча! Дружбан нашел свою потерянную крысу! Теперь обнимутся, расплачутся!» «Обнимутся?» – захихикал упавший бокал. «Да он его сейчас в рыло даст за весь этот цирк! Жди!» Маски вокруг зашевелились, зашипели, заулюлюкали: «Целуй его, Шаман! Целуй в заплаканную морду! Он же так ждал!» «Ждал пинка под зад!» – гаркнул кто-то с дальнего столика. Но Гавриил... Гавриил, кажется, не слышал. Или не хотел слышать. Его глаза все еще были прикованы ко мне. Широкие. Встревоженные. Живые. Его рука на моем плече сжалась сильнее, не причиняя боли. Якорь. Настоящий, на этот раз. «Веля?» Его голос стал тише, но от этого только резче резал дымную завесу. «Ты меня слышишь? Говори что-нибудь, блять! Ты как? Нога? Это... это кровь? Твоя?» Я открыл рот. Попытался. Ничего. Только хрип. Ком в горле размером с «Старого Ворона». Город орал вокруг, издевался, предрекал пинок. Но я смотрел только на него. На его лицо. На эту настоящую тревогу. На эти живые глаза. Не призрак. Не галлюцинация. Он. Гавриил Крютов. Который... звонил. Который ждал. Который не смотрел с отвращением. Этот якорь впился в самое дно. И удерживал. Пока адский хор города выл свою последнюю, отчаянную, кринжовую песню.