Путь пожирающего разума

Гавриил говорил. Губы шевелились. Звуки вылетали: «...такси... двадцать минут... протрезветь надо... в душ ледяной... защита вчера... ты же гений, блядь, Веля, комиссия...» Слова – тухлые пузыри в смоляном воздухе. Лопались, не долетая. «Блистал...» – поймал обрывок. Блистал? Я? Велемир Туров? Тот, чье отражение в витрине бутика орало «ЛОХ! ОТСТОЙ!»? Тот, чьи цифровые сопли в чате с Гавром висели позорным флагом: «все пропало... зачем жить... я мусор...»? Блистал. Как гнилушка в болоте. Фосфором вранья. Я смотрел на него. На Гаврилу. На его лицо – настоящее, живое, не маску из говорящих теней. Скулы напряжены. Брови сведены в жесткую складку не надменности, а... озабоченности? Настоящей? Или это новый трюк города? Более изощренный? Его рука все еще на моем плече. Горячая точка в ледяном хаосе бара. Якорь. Но якорь из пенопласта. Кажется, держит. Но стоит ли доверять? Стоит ли верить в спасательный круг, когда весь океан – говно, а ты – утяжеленный камень стыда? Рюмки. На столе. Одна – пустая, моя. Водкиной. Она подмигивала тусклым стеклянным глазом: «Чего? Одной мало? Я же только разогрела! Пустила огонька в кишки! Теперь пивко подтяни! Или... или меня еще! Я быстрее! Чик – и ты не здесь! Чик – и ни Гаврила, ни нытик в голове, ни этот ебучий Ворон не достанут!» Вторая – с недопитым пивом, темным, как смола под мостом. Она булькала лениво, сладко: «Не слушай выскочку... Она – вспышка. Больно и пусто. Я – глубина. Тепло. Забвение. Нырни ко мне... Утонь в моей сладости... Забудь...» Идея. Идея-чудовище. Схватить водкину. Долить. До краев. Швырнуть в глотку. Жгучую волну. Взрыв в черепе. Заглушить. Заглушить остатки кошмара – скрип деревьев, зовущих на петлю, красные глаза Ворона, липкий шепот теней из переулка. Заглушить боль самоузнавания. Да, узнавания. Потому что тот циничный ублюдок в витрине – это я. Тот плаксивый нытик с мокрыми заячьими глазами – это я. Тот вор, крадущий тысячу с глупой ухмылкой – я. Отрицать? Бессмысленно. Они – не галлюцинации города. Они – вылезли наружу. Из трещин в моей же душе. Из цифрового дерьма моих сообщений. Они – мои тени. Мои самые мерзкие, самые правдивые части. Принять их? Как? Как принять эту вонючую солянку из дерьма и понтов, из трусости и наглости, из нытья и цинизма? Это же невозможно! Проще... проще сжечь все. Водкиным огнем. Пивным угаром. Сжечь дотла. «Да!» – зашипела моя пустая рюмка, подпрыгивая на липкой столешнице. «Жги! Превратись в пепел! Я помогу! Один глоток – и ты свободен! Свободен от себя!» «Не-не-не,» – булькнуло пиво. «Сжечься – это банально. Утонуть – вот изящно. Во мне. Медленно. Сладко. Как в мамином...» – оно запнулось, вспомнив, что с «мамой» у меня тоже не ахти. «Выбор говна,» – проскрипел стул подо мной. Его ножки подломились на миллиметр. «Сгореть или утонуть? А можно просто... свалиться. С меня. На пол. В лужу пива и рвоты. И лежать. Ждать, пока ноги Ворона тебя в подметки не сотрут. Вариант!» Я видел себя со стороны. Как в том большом зеркале за стойкой бара, где обычно отражаются пьяные рожи. Там был он. Велемир Туров. Жалкий. Дрожащий, как осиновый лист на ветру похмелья. Глаза – выпученные, безумные, с сеткой лопнувших сосудов – кровавые карты адских маршрутов. Одежда – помятая, в грязи, в бурых пятнах засохшей крови с щиколотки. На грани. Всегда на грани. Моста. Переулка. Осколка. Теперь – рюмки. Вечная пропасть под ногами. И только Гаврила... Гаврила – шаткий мостик через нее. Спасательный круг из пенопласта. Доверять? Или... Новый Голос. Неожиданный. Скрипучий. Цифровой. Прямо внутри уха. «Входящий вызов! Такси!» – запищало, как дешевый будильник. Это был телефон Гавриила. Он его достал, тыкнул в экран. «Да! Да, у «Ворона». Ждем.» Отключил. Взгляд – снова на мне. Усталый. Терпеливый. «Пять минут, Веля. Держись.» «Пять минут!» – завизжала моя рюмка. «Много времени! Успеешь! Два раза хватить! И забыться!» «Или один большой глоток меня,» – прошептало пиво. «Пять минут до пиздеца!» – гаркнул Ворон с вывески, его голос пробил стену, как стальной клюв. «Пять минут, чтобы выбрать – с Гаврюшей в такси к рассвету или ко мне в подвал на вечные муки! Каррр! Выбирай, мусор!» Рассвет. Слово-призрак. День после защиты. После кошмара. Что он несет? Трезвость. Трезвость. Это же ад! Смотреть трезвыми глазами на последствия? На разбитый телефон? На кражу, которая всплывет? На унижение перед комиссией, перед «сисястой ботаничкой», перед всем этим говорящим городом, который видел мой позор? На Гаврилу, который знает. Знает все мои цифровые истерики. Знает, что я чуть не спрыгнул. Знает, что я вор. Принятие? Какое, нахуй, принятие? Это же экскаватор, который будет копаться в моих гнилых кишках! Лучше водка. Лучше пиво. Лучше мгновенная тьма. Рука. Моя рука. Предательница. Она поползла по столу. Сама. Мимо пивной тяжести. К пустой, зовущей рюмке. Пальцы дрожали, но тянулись. К блестящему стеклянному ободку. К обещанию забвения. К маленькой, блестящей ловушке. И тут... Новый Элемент. Из самого ада цифрового прошлого. Столешница под локтем зашевелилась. Не просто ожила. Зацвела. Не цветами. Слизнями. Маленькими, полупрозрачными, мерзкими. Как капли соплей на экране смартфона. Они вылезли из трещин в дереве, из липких колец от стаканов. И зашептали. Хором. Голосами – моими голосами. Из переписки. Из ночных кошмаров мессенджеров. «...никому не нужен...» – пропел тоненько один слизняк, выползая на мою руку. Холодный. Липкий. «...мама... прости... не оправдал...» – заныл другой, обвивая запястье. «...я мусор... дешевый...» – булькнул третий, шлепнувшись на тыльную сторону ладони. «...сдохни под колесами, лузер!..» – прохрипел четвертый, голосом того джипа с моста. «...ГАВРРР!!! Я ЭТО СДЕЛАЛ!!! ААААА!!!...» – орал пятый, истерично, как вчерашний идиот в чате. Цифровые слизни. Ожившие сообщения. Мои же слова. Мои вирусы. Они ползли по коже. Липли. Шептали, визжали, рыдали моим же голосом. Напоминая. Кто я есть. На самом деле. Без масок. Без понтов. Жалкий, нытишный, самоуверенный до идиотизма, трусливый мусор. Их липкие следы жгли, как кислотные ожоги. «Красавчики!» – засмеялся стол. «Твои истинные детки, Шаман! Пришли поддержать папочку!» «Поддержать?» – фыркнула рюмка. «Они ему напомнят, почему он должен меня хватить! Чтобы их заткнуть! Чтобы не слышать этот кринж!»« Да!» – зашипели слизни хором, сотрясаясь на моей руке. «Пей! Пей! Заткни нас! Заткни себя! Навсегда!» Рука дрогнула. Но не отдернула. Потянулась сильнее. К рюмке. К спасению от этих мерзких напоминаний. От себя. От Гаврилы с его «рассветом» и «разберемся». От этого невыносимого стыда. До стеклянного края – сантиметр. Гавриил увидел. Увидел мою руку, тянущуюся к пустой рюмке. Увидел слизней? Не знаю. Но его лицо исказилось. Не отвращением. От ярости. Жестокой, внезапной. «Веля! Нет!» – его рука, как клещи, впилась в мою запястье. Выдернула. От стола. От рюмки. От слизней. Те запищали, отвалились, шлепнулись на столешницу, превращаясь в мокрые, вонючие пятна. «Смотри на меня!» – он пригнул мою голову, заставил встретиться взглядом. Его глаза горели. Не адским огнем Ворона. Человеческим огнем. Гневом? Отчаянием? Решимостью. «Не туда! Понял? Не туда тянет! Это – смерть! Тупая, вонючая! Ты не заслужил легкого пути! Ты заслужил выжить и охуеть от того, какой ты мудак! И мы будем это разгребать! Кусок за куском! Дерьмо за дерьмом! Понял?!» Его слова – обухи. Били по черепу. «Разгребать...» Дерьмо за дерьмом. Мои цифровые сопли. Кражу. Трусость на мосту. Кровь на щиколотке. Этих слизней. Всю эту бесконечную клоаку меня. Разгребать? Это же каторга! Вечность в аду саморефлексии с лопатой! «Ага!» – завопил Ворон. «Слышал? Каторга! Вечность ковыряться в собственном дерьме! А тут – рюмка! Быстро! Элегантно! Выбирай, умник!»« Выбирай!» – подхватили маски хором. «Каторга с Гаврюшей или свобода в нирване водки!» «Свобода!» – взвыла моя рюмка последним усилием. «Я – свобода!» «Покой...» – застоняло пиво. За окном – резкий, пронзительный звук. Клаксон. Долгий, наглый. Такси. Оно приехало. Желтое, как глаз больной совы. Его фара – один огромный, тупой зрачок – уставилась в окно «Ворона». Прямо на меня. Мотор заурчал низко, злобно: «Поехали, мешки! Тороплюсь! Деньги считать не забудьте, бомжары!» Выбор. Не между жизнью и смертью. Между видами ада. Адом долгого, мучительного, трезвого разгребания собственного дерьма с Гаврилой-надзирателем. Или адом мгновенного, пьяного падения в ничто, где нет ни стыда, ни Гаврилы, ни «разберемся». Рюмка звала. Слизни на столе шевелились, сливаясь в новую мерзкую кляксу, шепча обрывками моего позора. Такси орало клаксоном, подгоняя к каторге. Гавриил встал. Тяжело. Его тень накрыла меня. «Вставай. Поехали.» Команда. Не просьба. Рука его – все те же клещи – впилась мне под мышку. Подняла. Ноги подкосились. Мир закачался – дым, маски, пылающие глаза Ворона, желтый глаз такси за стеклом. Шаг. Не мой. Его. Он тащил. К выходу. К этому желтому адскому экипажу. К рассвету, который был обещанием не света, а новой, страшной ясности. «Сдался!» – взревел Ворон триумфально. «Выбрал каторгу! С Гаврюшей-душегубом! Ха-каррр! Ждем возвращения, Шаман! С новыми кринжевыми ямами!»« Возвращения не будет!» – рявкнул Гавриил в пространство, толкая дверь плечом. Хлоп! Мы вывалились на тротуар. Холодный воздух – как пощечина. Желтое такси чавкнуло дверью: «Садись, говно, не задерживай! Воняешь отчаянием и блевотиной!» Я оглянулся. На «Старого Ворона». На его распластанные крылья. На красные глаза, что горели мне вслед. На слизней, что, казалось, ползли по стеклу изнутри, шепча моими голосами. Барак поглотил меня. И теперь выплюнул. Обратно в «реальность». Шаг за шагом. С Гаврилой-якорем, который тащил против течения моего саморазрушения. В борьбе с призраками, которых я сам вызвал к жизни цифровым блеяньем и водочным паром. Смогу ли? Не знаю. Знаю только, что рюмка осталась там. На столе. Пустая. Зовущая. А в кармане Гавриила – ее сестра. Полная. Идея выпить в такси... чтобы заглушить ужас дороги, ужас приближающегося рассвета... она висела между нами липкой, сладкой паутиной. Выбор не закончился. Он только сменил локацию. Из ада говорящего бара – в ад двигающегося металлического гроба с воющим мотором и вонючими сиденьями. Битва за рассвет, за право увидеть этот новый день не через водочный туман, а трезвыми, обожженными стыдом глазами... она только начиналась. И какая часть меня – нытик, хам, вор или что-то еле теплящееся под грудой дерьма – возьмет верх, зависело уже не от галлюцинаций города. А от того, выдержу ли я взгляд Гаврилы в зеркале заднего вида. Или рука снова потянется... к карману, где звенит стекло.