Путь пожирающего разума

Шаг. Еще шаг. Полушаг, полз-спотык по липкому полу, где каждая пивная лужица шипела: «Смотри, не поскользнись, мокрожопый! Упадешь – вонь поднимется!» До столика – три метра. Три световых года. Каждый сантиметр – под прицелом. Красные глаза Ворона с вывески жгли спину сквозь стены, сквозь дым, сквозь череп: «Каррр! Дополз, мешок с костями! Садись! Получай по заслугам!» Маски за столиками – эти плавающие в дыму рожи-гротески – поворачивались синхронно. Пустые глазницы, растянутые в немых криках рты, ухмылки с желтыми клыками. Все – на меня. Велемира Турова. Кровавого клоуна, вползшего в их пьяный ад. «Садись к нам, нытик!» – выдохнула маска с черными слезами на щеке, ее голос – скрип ржавых качелей. «Расскажешь, как резался? Как плакал? Как тень от осколка бегал? Ха!» «Да, садись!» – завизжала улыбающаяся маска, ее рот – дыра до ушей. «Место для мусора – в углу! Как в твоей жизни!» Ноги подкосились. Не от слабости. От давления. От этого хора глаз, смеха, шипения дыма, который лез в легкие едкой ватой: «Глубже, Шаман! Вдохни нас! Мы – правда! Мы – твой последний приют!» Я рухнул на стул. Не сел. Бултыхнулся. Как мешок мокрого цемента. Деревянная колдунья-табуретка завизжала от восторга: «Оооо! Вес почувствовала! Настоящий! С гноем души и вонью отчаяния! Ах, как мне тебя нравится! Не вставай, милый! Сгнию под тобой с удовольствием!» Передо мной – он. Гавриил. Не призрак. Не кошмар отвращения. Плотный. Реальный. Его лицо – скуластое, знакомое до каждой щербинки, до морщинки у глаз – было близко. Очень. Его глаза – карие, не стеклянные шары лебедей, не красные угли Ворона – ловили меня. Не сверлили. Не презирали. Ловили, как утопающего за шиворот. В них – не лед. Тревога. Глубокая, неподдельная, как боль от ножевого удара под ребро. «Гавр…» – имя вырвалось хрипом. Ком. В горле. Огромный, колючий, из слез, тошноты, стыда и этого дикого, невероятного облегчения. Потому что его взгляд… его взгляд не был взглядом на мусор. Не был презрением. Был… человеческим. «Я… я ничего не помню…» – выдавил я. Голос – скрежет гравия по стеклу. Единственная правда в этом хаосе лживых стен, говорящих стульев и масок-демонов. «Все плывет… Дома… асфальт… они… я… я чуть не…» «Чуть не сдох!» – гаркнул пустой бокал на соседнем столике, подпрыгивая от смеха. «Чуть не стал удобрением для моих осколков! Эх, жалко, сорвалось!» «Молчи, стекляшка!» – огрызнулась его соседка-рюмка. «Он же сейчас снова заплачет! Смотри, сопли пузырями!» Гавриил не слышал. Или игнорировал. Его рука – не костлявая лапа тени, а крепкая, теплая, живая – схватила меня за плечо. Не оттолкнуть. Не сбежать. Якорь. Настоящий. «Ты отравился, дурак, по полной!» – его голос, хрипловатый, грубый, прорубал какофонию музыки, визг масок, шепот дыма. Твердый. Занервничавший. Заботливый. «Слушай, ты ледяной!» Его пальцы – шершавые, знакомые – сжали мой замерзший предплечье. Тепло. Настоящее тепло. Не липкая теплота галлюцинаторных стен или говорящих луж. Кровь. Плоть. Забота. «Дерьмо какое-то вчерашнее в тебя впилось, Веля. Или просто мозги прошибло на всю катушку. Держись.» Власть города… она не исчезла. Дрогнула. Стены «Ворона» все еще дышали – тяжело, влажно, как легкие утопленника. С каждым «выдохом» из щелей в потолке сыпалась штукатурная перхоть, шепча: «Гниль… гниль… от него… воняет гнилью… Гаврила, сбрось его! Сбрось в подвал!» Музыка – этот адский визг – резала барабанные перепонки, но уже не сливалась в один безумный вой. Я слышал отдельные ноты. Фальшивые. Злые. Бас-гитара бубнила: «От-стой… от-стой…» Соло-гитара визжала: «Ре-жь вены! Ре-жь!» Но голос Гавриила… его твердый, хрипловатый баритон… он был громче. Якорь, впившийся в дно, начало держал. «Вот,» – Гавриил двинул ко мне по столу две рюмки. Полные. Одна – кристально-прозрачная, жидкость внутри казалась льдом. Другая – темно-янтарная, густая, как смола. Водка и темное пиво. Они стояли рядом, но уже не просто стекло. Они оживали. Водка в тонкой рюмке заиграла бликами под тусклым светом плафона – кокетливо, холодно. «Ой, он меня взял!» – прошелестел тонкий, ледяной голосок прямо в мозг. «Ручка такая потная… дрожит… Бррр! Но я справлюсь! Я его пробью! Прочищу! До самого нутра!» Пиво в толстом стакане булькнуло мрачно: «Опять водку первую ставишь? Я полезнее! Я – как чернозем! Укореню его! Сделаю тяжелым! Осязаемым! Не то что эта едкая шлюшка!» «Сама шлюшка!» – фыркнула водка. «Он сейчас меня хлебанет – и полетит в рай! Или в ад! Зато быстро! А ты… ты его просто утянешь в трясину!» Я уставился на них. На этот новый цирк. Ожившие напитки. Спорящие. Флиртующие? Над моей трясущейся душой. Моя собственная переписка в телефоне – эти километры ночного нытья, самобичевания, понтов, вранья Гавриле – всплыла перед глазами. Не как приговор сейчас. Как крик. Дикий, невнятный, полный боли крик того другого Велемира. Того потерянного ублюдка, который орал о «триумфе ебучих масштабов», пока старик Боровский «ртом ловил мух». Того, который крал тысячу у соседа и хихикал: «Лох! Сам виноват!» Того, который чуть не шагнул в фиолетово-черную муть с моста или в переулке с осколком. Он был там. В этих сообщениях. В этих цифровых воплях. Не я сейчас. Другой. Чужой. Кричащий из смрадной ямы собственного создания. Которого… которого мне еще предстояло узнать. Или похоронить окончательно. «Не пялься на них, как идиот,» – проскрипел стол под локтями. Его липкая поверхность шевельнулась, как кожа спящего зверя. «Выбирай! Водку – для быстрого забвения! Пиво – для медленного погружения в трясину! Или…» – стол ехидно хлюпнул, «…или плюнь и иди вешайся? Вариант!» Гавриил не видел этого цирка. Он видел меня. Мое лицо, мой взгляд, застрявший в споре рюмок. Он схватил ту, что с водкой. Прозрачную. Холодную. «Держи,» – его пальцы обхватили мои – ледяные, негнущиеся. Вложил рюмку. «Жми до дна. Разом. Не нюхай.» Его глаза не отпускали. Твердые. Командирские. «Надо согреться. И встряхнуться. Хотя бы немного.» «Он меня берет!» – взвизгнула водка в рюмке, ее голосок – колкий, как иголки. «Я его пробью! Сейчас! Готовься, пивной увалень! Твой черед – потом! Если выживет!» Я поднял рюмку. Дрожь. По всему телу. Мир качнулся – стены «Ворона» вздыбились, маски засмеялись хором: «Пей! Пей, отравина! Добивай себя!» Водка в рюмке забурлила, заискрилась злобным азартом: «Давай, сопля! Глотни! Почувствуй мой лед и огонь! Я выжгу из тебя всю эту дрянь! Или сожгу! Ха!» Я зажмурился. Вдох. Запах спирта – резкий, чистый, режущий – ворвался в ноздри. Пробил дымную завесу. На миг. Щелчок в голове. Как переключатель. Я хлебнул. Не глоток. Жгучую волну. Огонь по пищеводу. Взрыв в желудке. Кашель. Слезы. Просветление. На долю секунды. Дым рассеялся. Маски замерли, их рты округлились в немом «О». Музыка стихла. Остался только стук – моего сердца? Или пальцев Гавриила по столу? Тук-тук-тук. Реально. Человечно. «Ой, обожглась!» – захныкала водка на дне рюмки, ее голосок стал слабым, пьяным. «Он меня… проглотил… гад… не оценил…» Пиво булькнуло торжествующе: «Видишь? Твоя работа – секунда! Моя – вечность! Сейчас я его возьму! Он мой! Погрузится в мою сладкую трясину! Забудут!» Гавриил пододвинул вторую рюмку. Пиво. Темное, густое. «Теперь это. Медленнее.» Его рука снова на моем плече. Тепло. Якорь. «Не торопись.» Я взял стакан. Тяжелый. Пиво внутри казалось живым, вязким существом. «Иди ко мне,» – прошептало оно, густой, медовый голос, как у упитанной пчелы. «Обволакивай… успокаивай… забудь… забудь мосты… осколки… кровь… Гаврилу…» Оно лгало. Я знал. Но усталость… она была сильнее. Я сделал глоток. Густой. Сладковато-горький. Как варево из корней. Оно потекло вниз, обволакивая, гася жар водки, но не тревогу. Не стыд. Оно туманило. Утяжеляло. Возвращало мир в привычное, галлюцинаторное русло, но… смягченное. Стены дышали тише. Музыка ревела глуше. Маски стали расплывчатее. Пиво булькало удовлетворенно: «Да… мой… теперь мой… спи… спи…» «Не слушай эту бурду,» – прошипела водка где-то в желудке, ее голосок был приглушен, но злобен. «Она тебя в трясину тянет! Я… я хоть чищу! Пусть и больно!» Гавриил смотрел на меня. Пристально. Его тревога не ушла. Смешалась с усталостью. С пониманием? «Веля. Слушай сюда.» Он наклонился ближе. Его запах – пиво, табак, его пот – перебил вонь бара. Опора. «Ты в дерьме. По уши. Я вижу. Чувствую. Но.» Он сделал паузу. Его пальцы сжали мое плечо чуть сильнее. Акцент. «Но ты здесь. Не на мосту. Не в переулке с стеклом. Не в пруду с ртутью. Здесь. Со мной. Понял?» Понял? Не понял. Мозг был ватой, пропитанной пивом, остатками водки, ядом вчерашнего «коктейля». Но его слова… они упали. Как камни в мутное болото. Вызвали круги. «Здесь. Со мной.» Не «вон там, в говне». Не «в тени, как крыса». Здесь. За столиком. С ним. Гаврилой. Который… который ждал. Который позвонил. «Он тебя утешает!» – засмеялась маска с черными слезами, ее голос – скрип несмазанной петли. «Как дешевую проститутку после тяжелой ночи! «Ты здесь!» Ага, здесь, в самом пекле!» «Да он тебя использует!» – гаркнула соседняя маска с клыками. «Пока ты в стельку, он твою девку отбивает! Сисястую ботаничку!» Но их голоса… они были тише. Как из соседней комнаты. Голос Гавриила, его рука на плече, его тревожные глаза – они были ближе. Реальнее. Первый якорь в возвращающейся реальности. Не к берегу. К отмели. Где можно перевести дух. Где можно не тонуть сразу. Я глянул на пиво в стакане. Оно булькало сонно: «Спи… все забудь… я твоя гавань…» Но гавань была липкой, вонючей трясиной. Я отодвинул стакан. Рука дрожала, но движение было осознанным. Первое за… за сколько? Часы? Сутки? «Ого!» – ахнул стол. «Отодвинул! Пиво обиделось! Смотри, пузырики-слезки!» Пиво действительно зашипело обиженно: «Неблагодарный! Я же тебя успокаиваю! Ладно, водка, твоя взяла… пока.» Гавриил заметил жест. Кивнул. Коротко. «Умница.» Это «умница» прозвучало так нелепо, так кринжово в этом аду, что я чуть не фыркнул. Или это была икота? «Сейчас вызовем такси,» – он полез в карман за телефоном. «Отвезу тебя ко мне. Выспишься. Потом… потом разберемся.» «Разберемся». Слово-монолит. Слово-угроза. Слово-обещание. Разобраться с чем? С вчерашним «триумфом», который теперь пах дешевой водкой и позором? С ночными истериками в мессенджерах? С кражей? С мостом? С осколком? С тем, что я чуть не… Голова закружилась снова. От слова. От перспективы. От пива, которое все равно просочилось в кровь. Но галлюцинации… их власть ослабевала. Стены дышали, но уже не пытались задушить. Музыка ревела, но я слышал отдельные слова песни – глупые, пошлые, но человеческие. Маски… они все еще были масками, но их ухмылки казались уже не такими злобными. Просто… пьяными. Обычными. Город не сдавался. Ворон с вывески каркнул последнее напутствие сквозь стены: «Каррр! Уезжаете? Ну что ж! Повеселили! Приходите еще! Особенно ты, Шаман! С новыми кринжевыми номерами! С прыжками! С резами! С кровью! Мы оценим!» Дым прошептал на прощанье: «Мы в тебе… мы остаемся… в легких… в мозгу… мы никуда…» Но Гавриил уже поднялся. Тяжело. Его рука подхватила меня под локоть. Подняла. Ноги подкосились, но он держал. Крепко. «Пошли, братишка.» Слово. «Братишка». Не из переписки. Из его уст. Сейчас. Хрипло. Устало. Но – произнесено. Я шагнул. Шатнулся. Опираясь на него. На якорь. На возвращающуюся реальность. На первый, зыбкий, кринжовый, но шанс разобраться с тем другим Велемиром, который кричал из цифровой бездны и чуть не сгинул в смоле под мостом. Шаг из ада. В такси. В неизвестность. С пивной тяжестью в ногах и крошечной искрой чего-то, что не было отчаянием, в промокшей насквозь душе.