Нервы на проволоке

Слизеринская спальня. Тихо, как в храме. Только Блейз и ожидание. Он сидит на краю своей кровати, облокотившись о колено. Галстук всё ещё туго повязан, запонки сняты, но рубашка застёгнута аккуратно, как у самого терпеливого из хищников. Взгляд — в дверь. Кассандра влетает без стука. Распахнутая мантия. Губы чуть прикушены. Ветер в волосах ещё живой, словно она бежала сюда сквозь стены. Он поднимает глаза. — Ты его убьёшь, если я снова закину ноги на Джорджа? Тон насмешливый. Как всегда. Но в дверях она — не вольная и дерзкая, а в чем-то осторожная. Он молчит. Долгое, вязкое молчание. — Блейз, — говорит она, уже мягче. Шаг. Второй. Он всё ещё молчит. Но взгляд его пугающе спокоен, как у хищника перед прыжком. — Это был Джордж. Он друг. — Я знаю, кто он, — ровно. — Я знаю, как ты на нём сидела. Я знаю, как ты смеялась. (голос почти шепчет) — Но он не держал тебя, когда тебе было больно. Не укрывал тебя своей мантией. Не знал, как ты дышишь, когда тебе страшно. Не знает, как ты дрожишь, когда кончаешь. Это знаю я. Он встаёт. Медленно, с выверенной грацией. И за секунду — перед ней. — Знаешь, что пугает меня? — его пальцы обнимают её запястье. — Что ты заставляешь меня ревновать. — Что мне хочется выбить из тебя всех, кроме меня. — Что я вижу тебя. И с каждой гребаной деталью я тону сильнее. Кассандра делает вдох — и не выдыхает. Между ними — полшага. Между ними — мир. — А я… — её голос хрипнет, — …вижу, как ты смотришь. (взгляд в глаза, дерзкий, но уязвимый) — И всё равно сажусь на колени Джорджа. Чтобы ты сорвался. Он сжимает её запястья. Не больно. Но властно. — Зачем? — Потому что ты — моя буря, Забини. Я хочу знать, что она живёт. — И потому что, когда ты смотришь на меня вот так… — она приподнимается на носках и шепчет в угол его губ: — …я вся пылаю изнутри. Он срывает поцелуй с её рта — остро, всепоглощающе, требовательно. Словно доказывает себе и ей, что она — его. Словно разрывает цепи, которые сам же на себя наложил. Они падают на кровать, как два огня, сталкивающихся в вихре. Их примирение — как шторм: в стонах, в царапинах, в сдавленных поцелуях. В том, как она хватает его за волосы, и как он гладит её бёдра с такой нежностью, будто держит запретное. И только когда всё стихает, когда она, прижавшись к нему, всё ещё дрожит немного, он гладит её по спине и шепчет: — Только попробуй сесть к кому-нибудь на колени. Кассандра улыбается, лукаво, едва слышно: — У тебя колени удобнее.