Цветы из пепла

Вывеска бара неоном горит над головами, вокруг голосисто шумит ночной район. Сакура сползает с байка и потягивается довольно. И чего он раньше не соглашался, чтобы Эндо его подвозил… — Ну и где наша драг-квин? — бросает насмешливо Эндо, спрыгивая с мотоцикла. — Ммм… Цубакино говорил, что его выступление в десять с чем-то… там, блин, ещё целая программа, — запуская ладонь в карман, Сакура достаёт телефон и смотрит на время. — Бля, и половины нет. Мы быстро добрались. Пойдём стол займем, что ли. Закажем чё-нить. Ты голодный вообще? — Надеюсь, хоть тут мне удастся подбить тебя на пару банок пива, — нагло ухмыляется Эндо, закидывая руку на плечо Сакуры. — А есть… не, не хочу. Тот только цыкает и смущенно трясёт плечом, стряхивая с себя тяжеленную ручищу. — Учти, я тебя угощаю, — угрожающе хмурится Сакура, толкая дверь бара. — Да-да, золотце. Эндо только отмахивается, но Сакура твердо настроен не дать этому придурку вытащить кошелек ни единого раза. Внутри темно, на сцене танцует какая-то девушка, гремит музыка. Людей так много, что, кажется, оступись Сакура – тупо не сможет упасть, со всех сторон удерживаемый толпой. Столиков сегодня больше, чем в прошлый раз, все установлены ближе к сцене, но Сакура и издалека видит – свободных уже нет. Ну пиздец. От такого количества людей немного подташнивает. Сакуре никогда не нравились большие толпы – они вызывали не лучшие ассоциации. Много людей вокруг – это драка. Сакура любил драться – но это он любил сейчас. Маленький, не понимающий, почему его так ненавидят Сакура, связывал толпы вокруг только с избиениями. И этот маленький Сакура до сих пор жил где-то внутри, каждый блядский раз напоминая о себе короткой, секундной паникой и вечной настороженностью. Сакура хмурится, подбираясь, и тут же чувствует на своём локте крепкую хватку тёплой ладони. — Можем сесть к бару, — предлагает Эндо, наклонившись к уху Сакуры. Мягкие волосы щекочут висок, теплые губы почти касаются кожи, и Сакура вдруг успокаивается – резко, словно внутри переключают тумблер. Смешно – рядом с Эндо, который избил его так, что на следующий день он не мог пошевелить даже бровью, почему-то сейчас ему было так спокойно. Просто кивнув, Сакура пробирается через толпу к виднеющейся где-то в глубине барной стойке, не торопясь скидывать ладонь Эндо со своего локтя. — Два стаута, — бросает Эндо, усаживаясь на высокий стул. Бармен мажет взглядом по татуировкам на его руках, вздрагивает заметно и кивает, послушно отворачиваясь к кранам. — И чипсы, обычные, — просит Сакура, падая рядом, и быстро толкает деньги по стойке, опалив резким взглядом Эндо, потянувшегося к карману. — Сказал же, я плачу, — шипит он недовольно. — Не кипятись, зверёныш, — хохочет Эндо, подпирая щёку ладонью. Перед ними ставят два бокала – Сакура тянется к одному, принюхивается, как недоверчивый кот, к шапке пены, осторожно отпивает глоток и морщится едва заметно. — Ну, как тебе? — Похоже на то, что ты пьёшь, — подмечает Сакура, облизывая губы от пены и совсем не замечая, каким взглядом провожает Эндо движения его языка. — Но более… блин, яркое, что ли? Не ебу. Прикольно, короче. Но это как-то дохуя, — он постукивает пальцами по высокому стакану. — Я допью, если чё, — отмахивается Эндо. — Хочешь потом ещё какое-нибудь попробовать? Сакура делает ещё глоток, жмурится – уже не так горько. Даже прикольно как-то. Вроде и не сладко, а на языке потом так шоколадно. Магия злоебучая. — Ага, можно, — кивает он, бросая ленивый взгляд на сцену. Там крутится какая-то девушка в плотном блестящем костюме, но взгляд за неё не цепляется – снова возвращается к Эндо. Тот отхлёбывает пиво, рассматривает внимательно стройный ряд бутылок за спиной у бармена. — А Чика бы пил один и тот же коктейль весь вечер, — вдруг хмыкает он, мельком скользя глазами по холодильнику с разноцветными яркими банками. Внутри остро вспыхивает раздражение. Сакура хмуро делает большой глоток и тут же морщится от крепости. — Один и тот же? — фыркает он хмуро. — Скучно как-то. Эндо хохочет, смотрит на Сакуру, мягко прищурившись. — Да ну, это его аутичные приколы. Сакура хмурится. И вроде бы, Чика Такииши меньше, блин, всех на свете нуждался в его защите, но… — Нельзя использовать в качестве оскорблений диагнозы, — ворчит он сквозь зубы, отводя взгляд. Назови Эндо Чику придурком – Сакура бы только поддержал. Но – как там это Кирю называл? дискриминацию, вот! – Сакура не поддерживал в любом её виде. — Чего? — Эндо выглядит искренне удивлённым, глядя на Сакуру поверх бокала. — У Чики диагностированный Аспергер, — видя непонимающее выражение на лице Сакуры, Эндо со смешком поясняет. — Ну, он правда аутист. Не оскорбление, если что. А, типа, спектр. Картина, блядь, "приплыли". От собственной тупости хочется удавиться, румянец ошпаривает скулы. Сакура поспешно отхлёбывает ещё пива, пряча взгляд. Защитил, ага. Защитник хуев. — И вообще, не сравнивай нас, — бормочет Сакура, чтобы что-то сказать. — Заебал. — Что? — Эндо приподнимает брови, смотрит внимательно на покрасневшего, как рак, Сакуру. — О, бля, прости, я не в сравнение. Черт. Я много о нем говорю, да? — он смеётся с неловкостью, запуская пальцы в тёмные кудри. — Я просто… ни о ком больше так много не знаю, на самом деле. Это звучит… немного жалко. И жутко. Сакура просто вздыхает, переводя взгляд на Эндо. — Лучше говори о себе, — твёрдо говорит он. — О том, что тебе нравится. Что ты любишь. По губам Эндо расплывается какая-то неуверенная улыбка. Ненастоящая словно. — О себе я не особо много знаю тоже, — признаётся он со смешком. — Значит, будешь узнавать, — отрезает Сакура хмуро. Смотрит на холодильник, забитый цветастыми баночками, и кивает на него Эндо. — Хочешь какой-нибудь самый всратый коктейль? И снова краснеет от того, как Эндо на него смотрит. От того, как он вдруг улыбается – шире. Мягче. Как тянется к Сакуре, треплет его по волосам – и он щелкает зубами рядом с татуированными пальцами, шипя, как сердитый кот. — Хочу, — только и кивает Эндо с улыбкой. Когда на сцену выходит Цубакино, зал взрывается криками. Сакура оглядывает быстрым взглядом толпу – видит пару знакомых лиц бофуриновцев, те машут ему, узнавая, но Сакура лишь смущённо кивает, тут же хмуро впериваясь взглядом в сцену. Феномен собственной популярности всё ещё дико выбивал его из колеи и смущал до ужаса. Музыка завораживает. Движения Цубакино – тоже. Он движется так плавно, так красиво и чётко, что не залюбоваться нет никакой возможности. Когда он повисает на шесте вниз головой, раскрутившись по часовой стрелке, Сакура даже присвистывает. У него и самого, конечно, растяжка была нихуёвой, но это прям… круто. Может, попросить у Цубакино пару уроков?... Каблуками так-то хорошо въебать можно, если чё... — Мне кажется, я ревную, когда ты вот так на него смотришь, — слышит Сакура задумчивый, неуверенный голос Эндо. Он поворачивается и видит, что Эндо не смотрит на сцену, не повёрнут к ней даже – он смотрит прямо на него. Смотрит непонятным, тёмным взглядом – кажется, так он смотрел тогда, у байка, когда Суо положил ладонь Сакуре на плечо – и на лице его написано недоверие к собственным чувствам. Такое, словно он никогда не испытывал ничего похожего. — Че? — бормочет Сакура, чувствуя, как уши теплеют от смущения. — Мне нравится, как он танцует. Пиздецки гибко. И дерётся классно – также, будто это танец. — Угу, и размазал я его так же, в темпе вальса, — хохочет Эндо грубовато. Сакура пихает его несильно в бедро коленом. — Ты просто монстр, вот и все. — Но ты же меня победил, — напоминает Эндо с ухмылкой. — Значит, ты тоже монстр. Ну, монстрик поменьше. Сакура, вспыхивая, только сердито фыркает. — Завязывай с тупыми прозвищами. — Как скажешь… Хару, — Эндо улыбается. В глазах его скачут смешинки. — С этим тоже завязывай! Уровень красного на лице Сакуры бьёт всевозможные рекорды. — Как же мне тогда тебя звать, а? — Никак, — почти выплёвывает Сакура. — Сам приду. Эндо только посмеивается, подпирая щёку кулаком. — Может, “малыш” тебе нравился больше? Или “котёнок”? Пальцы, залитые чернильными татуировками, медленно ведут вверх по руке Сакуры, пуская мурашки каждым прикосновением. Не сразу отдёргивая руку, Сакура заливается краской и бьёт Эндо в плечо. — Завали. Тот лишь вздыхает тяжело и отхлёбывает коктейль – уже второй по счёту. — Да вот хотелось бы… Музыка заканчивается как-то резко. Сакура оглядывается – на сцене довольный и румяный Цубакино уже раскланивается, принимая от кого-то цветы. Видя, как он скользит взглядом по толпе, отмечая знакомые лица, Сакура слегка приподнимается на стуле и коротко машет ему, отмечая, что он тут. Цубакино лишь расплывается в широкой улыбке и энергично машет ему в ответ. А через пару минут появляется рядом, уже без букета, слегка взмокший после выступления. — Сакура-чан! Ты пришел! — почти за шкирку поднимая Сакуру со стула, Цубакино стискивает его в железных объятиях, выдавливая душу. — Понравилось тебе? А? Там новые движения были! Только недавно поставил! — За… ду… шишь… — хрипит Сакура, больно вжимаясь лицом в чужую мощную грудь. — Ой-ой, хаха, — Цубакино тут же отпускает его, мягко приглаживает растрепавшиеся двухцветные волосы, похлопывает Сакуру по плечам, словно возвращая обратно его испущенный дух. — Ты с Суо-чаном и Нирэй-чаном? Оглядываясь по сторонам, Цубакино, натыкается взглядом на Эндо, лениво потягивающего коктейль буквально в нескольких сантиметров от него, и, подскакивая, тут же задвигает Сакуру за спину. — Нет, — Сакура сердито выдыхает, пытаясь выступить вперёд. — Я с Эндо. Глаза Цубакино округляются в идеальную “о”. — Какого хрена?... Сакура цыкает негромко. Запускает пальцы в волосы, оттягивает несильно двухцветные пряди. — Да чё у всех такая реакция… — ворчит он, складывая руки на груди. — А какая должна быть реакция на человека, который тебя чуть не убил? — строго спрашивает Цубакино, воинственно глядя на Эндо – так, словно готов прямо сейчас на него броситься. Эндо лишь скалится, явно забавляясь, перебирает пальцами в воздухе, поднимая со стойки ладонь. — И тебе привет, девчонка в юбчонке. Выпьешь с нами? Цокнув каблуком по полу, Цубакино резко оборачивается к Сакуре. — Сакура-чан. Тебе здесь не место. Идём. Пальцы с красными ноготками цепко впиваются в запястье Сакуры и Цубакино, хмурясь, тянет его за собой. Сакуре приходится упереться обеими ногами в пол, чтобы не дать сдвинуть себя с места. — Слыш, Цубаки, как там твой краш на Умэ поживает? — Эндо, ни хрена не помогая, только подбрасывает дров в разгорающееся пламя перепалки и закидывает в рот чипсину. Он выглядит даже позабавленным, наблюдая, с каким видом Сакура пытается стряхнуть чужую руку с себя – как кот, которого погладили без разрешения. — Или он по-прежнему предпочитает сосаться с помидорами, а не с тобой? Уж не поэтому ли ты в красный покрасился, а? Цубакино стискивает зубы, хмурится нехорошо. — Выйдем, — коротко бросает он, метая в Эндо взглядом молнии. — А чё, в прошлый раз не хватило? — фыркает Эндо, отхлёбывая из банки. — Ну щас. Допью коктейль только. Меня им угостили, нехорошо бросать как-то. — Вы чё все сговорились что ли? — выдыхает Сакура со злостью. — Пиздец. Цубакино – настоящая чертова гора мышц, но Сакура всё же дергает его на себя и хмурится, выпутывая запястье из крепкой хватки. — Вы на территории Роппо Ичиза собрались устраивать разборки между лидерами Нороши и Бофурин? Серьезно? Я тупой, но даже я понимаю, какое это, блин, неуважение. У Цубакино, к его чести, хватает совести покраснеть. У Эндо вот совести нет и завозить явно не планировали, потому что он только пожимает плечами с ухмылкой. — Это плохая компания для тебя, Сакура-чан, — поджимает накрашенные губы Цубакино. — Эндо, он… — Блять, ну я, наверное, знаю, с кем общаюсь? — Сакура лишь стискивает зубы, ощущая вспыхнувшее под кожей раздражение. — И “он” – не "это". Я в курсах, что у вас была своя история. А ещё я тоже был на улицах, когда напали “Нороши”. Но вы, блин, учились в одной школе несколько лет – так почему не можете найти общий язык сейчас? Война закончилась. Мы не враждуем. Это сказал Умэмия, это подтверждает Эндо. Так? — на требовательный взгляд Сакуры Эндо лишь лениво кивает. — Так какие могут быть проблемы? Ямато не причиняет никакого вреда. Ощущая на себе восхищённый взгляд Эндо, Сакура оборачивается к нему, краснея, и сердито рявкает: — Что? Эндо покачивает головой и смеётся, пряча лицо в ладони. — Меня ещё никогда так не защищали, зверёныш. — Ямато, — медленно повторяет Цубакино, выглядя ошарашенным. — Ага. Конечно. Сакура-чан, я возьму, да? — не дожидаясь ответа, Цубакино тянется к стоящей перед Сакурой банке и одним махом допивает её до дна. — Нет, это невозможно, — вдруг стонет он, оседая за стойку. — Мало мне, что Умэ-чан носится с рыжим бедствием… Так еще и Сакура-чан, малыш… — Так Чика таскается с огородником? — равнодушно бросает Эндо – но Сакуре, бросившему на него пристальный взгляд, отчётливо кажется, что равнодушие это наигранное. — Интересно. Так что, хочешь с нами бахнуть, а, юбочка? — А может и хочу! — Цубакино бьет широкой ладонью по столешнице с такой силой, что чья-то рюмка на том конце стойки опрокидывается. — В конце-то концов, сколько можно… я ведь не железный… — Ну, яйца у тебя точно железные, — хохочет Эндо и, щелкая пальцами, подзывает бармена. — Самбуку. Сразу бутылку, — просит он коротко, тут же ловко протягивая карточку, пока Сакура, чертыхаясь, не успел достать кошелек. — Давай, Цубаки, вспомним старые-добрые, а? — Всё-таки хочешь выйти? — Не, я про другое, — подмигивает Эндо. — Про попойки в заброшенном корпусе. Только не ссы в уши, что туда не ходил, а. Я там даже вашу сладкую парочку видел – полковника зануду и мазюкалку. Цубакино только смущенно отмахивается, чудом не отвешивая Эндо пощечину – тот успевает увернуться от широкой ладони. — Ну ладно тебе, — хихикает он, накручивая на палец прядь алых волос. — Таких вещей в приличном обществе не спрашивают. — Так то ж в приличном… Смотреть на то, как они не ругаются, а общаются вполне себе по-приятельски даже забавно. Как Цубакино махом опрокидывает в себя рюмку с горящей прозрачной жидкостью, кокетливо прикрывает алые губы, а потом с размаху бьёт Эндо по плечу в подбадривающем жесте – тот скалится в ухмылке, но свою стопку тоже опрокидывает в рот. Сакура к рюмкам даже не тянется – нахуй надо. Просит только сок и тянет его понемногу, наблюдая за стремительно разрастающимся масштабом катастрофы. На четвертой рюмке Цубакино уже обнимает Сакуру за плечо, притискивая с силой к себе, и жалуется Эндо на то, что “Умэ-чан” совсем его чувств не замечает. Эндо, закатывая глаза, только и втолковывает, что тот все замечает – надо быть слепым на оба глаза и тугим на оба уха идиотом, чтобы этого не видеть. Ему просто похер, вот и все. Когда в другом конце зала мелькают близнецы Сакаки, явно продвигаясь в их направлении с одинаково пакостной ухмылкой на губах, Сакура вдруг четко понимает одно. Они тут, блин, надолго. И, походу, байк Эндо завтра будет забирать сам. Когда они выходят из бара, на экране мобильника Сакура видит жуткие три часа ночи. Обратно они идут пешком, чтобы проветриться – Сакуре приходится поддерживать за талию хорошенько так набравшегося Эндо, ловя флешбеки к их встрече тогда, у дома. Эндо закидывает руку ему на плечо, жмется всем телом, разглагольствует на всю улицу о том какой Цубакино все-таки дурак, что ему надо было просто брать своего Говноумэмию за шкирку еще в средней школе и засасывать так, чтобы дух вышибло. — Ты вообще в курсе, что такие вещи требуют согласия, придурок, — бормочет Сакура, когда Эндо, споткнувшись неловко, ненадолго замолкает. — Ну… оно, конечно, да, — соглашается Эндо со вздохом. И всё же продолжает как-то задумчиво. — Но иногда… если так сильно любишь, а другой человек свои чувства не понимает или отрицает… можно насрать на вербальное согласие. Ты так не думаешь? Он слегка наклоняется, заглядывая в лицо Сакуры, смотрит слишком пристально – и тот поджимает губы и отводит взгляд. — Думаю, что ты бухой. И что в этот раз я точно брошу тебя спать на лестнице. Эндо только смеётся, укладывая голову на встрепанную двухцветную макушку и тут же огребая за это в бочину. — Да блин, я ж сам иду, Хару… Ключи от входной двери из кармана Эндо достаёт сам – Сакура пинает его коленкой под бедро, когда тот, ухмыляясь, просит залезть в его задний карман – да и с замком тоже разбирается сам. Только переступая через порог спотыкается вдруг, оступаясь, и летит на Сакуру – тот, подставляя плечо, бьётся об стену спиной, но Эндо не роняет, сжимая его в подобии объятий. — Ноги заплетаются пиздеееец… — Эндо коротко хохочет, дышит тяжело в шею. — Бля, Ямато, осторожнее, — ворчит Сакура, цепляясь крепче за спину Эндо. — Наебнешься – ловить не буду. По телу Эндо пробегает лёгкая дрожь. Он вдруг подается резко вперед, почти ударяя Сакуру в лоб своим лбом, заглядывает жадно в глаза. — Скажи это ещё раз, — выдыхает он хрипло. — Моё имя. Скажи, Хару. Вязкий шепот оседает на губах – Сакуре хочется облизать их, чтобы проверить его на вкус. Эндо так чертовски близко, что сердце неровным ритмом заходится в грудной клетке, судорожно оттарабанивая что-то азбукой Морзе. Проект по спасению. Ага. Его самого, кажется, пора спасать. Цыкая под нос, Сакура сердито отворачивается, краснея ушами. — Хуйню не неси, — шикает он, поддерживая Эндо под лопатки. — Пиздеееец, огонёк, какие у тебя глаза… — бормочет Эндо пьяно, тычась носом в скулу Сакуры. — Хочу в них утонуть. — Могу только утопить тебя в толчке, — ворчит Сакура, чувствуя, как горят щёки от чужих прикосновений. Почему он его, блять, не отталкивает? Почему это так приятно? Эндо тяжёлый пиздец, от рубашки пахнет сигаретным дымом, а от него самого – алкоголем, но Сакура не скидывает его на пол, не сбрасывает с себя чужие руки. Только держит крепче, прижимая к себе. Эндо приподнимается с пьяным смешком, держась за плечи Сакуры. Делает шаг, шатаясь, и закрывает за ними входную дверь. — Да не, ты слушай, — продолжает он бормотать над ухом, пуская по шее Сакуры толпы мурашек. — Вот почему такие красивые глаза у тебя, жесть? Один такой, как пламя, а второй, ну, как лед. Ты прям бля роман Джорджа Мартина! Надо с тобой Игру Престолов посмотреть… но они там трахаются постоянно, ты ж от стыда помрешь… — Да завали ты ебальник уже и иди, — рявкает Сакура, всё же срываясь на смешок, когда Эндо путается в ногах, заходя в комнату, и что-то смешно мяучет под нос. Порожек здесь чуть выше, чем в коридоре, и пьяный Эндо об этом, очевидно, забывает – потому что спотыкается неровно и тянет Сакуру за собой с хриплым “Ой, бля”. Сакура перебирает ногами, чтобы не упасть, кое-как удерживается прямо, но Эндо сносит его своей тяжелой тушей, вжимает в стену и… И неловко валится губами на его губы. Сакура замирает – не дышит даже. Эндо почти лежит на нём, просто касаясь губами его губ, и это… что это, блин, такое? Эндо его целует? Пульс, кажется, замедляется до критически низкого – в ушах шумит – и тут же пускается вскачь. Дергаясь, Сакура пытается отстраниться, оттолкнуть Эндо от себя так, чтобы тот не ебнулся на пол. Но Эндо вдруг выдыхает горячо и лижет его губы, как чертова собака. Острые зубы впиваются в губу Сакуры, оттягивают её, язык скользит поверх, зализывая укус. Острая вспышка короткой боли тут же смывается невнятно-приятным чувством. Это горячо? Это хорошо? Сакура нихера не понимает. Руки дрожат так, словно это он въебал полбутылки самбуки и столько же – виски. — Давай… — выдыхает Эндо невнятно, прихватывая губами нижнюю губу Сакуры. “Что, блять, ему дать? По ебалу?” — бьётся в голове тупо. Сакура нихера не понимает, что ему делать – только приоткрывает рот, чтобы спросить, какого, блять, хуя, и Эндо тут же пользуется этим, запуская внутрь язык. Пульс с силой долбится о барабанные перепонки, почти оглушая. Но Сакура слышит, как тяжело дышит он сам, слышит, с какими до красных ушей стыдными причмокиваниями Эндо вылизывает его рот. Одна тяжёлая ладонь лежит на плече, вторая сжимает талию, и кожу Сакуры жжёт даже через толстовку. Сакура замирает грёбаным истуканом, не понимая, что ему делать. И... просто позволяет Эндо себя целовать. В животе что-то пульсирует, его будто разрывает странными эмоциями. Страх, предвкушение… ч-чёрт, возбуждение? Это странно, непонятно, это всё внове. Вот так ощущаются чёртовы бабочки в животе? Тогда нихера это не бабочки – это настоящие монстры, оскаленные, хищные, такие же, как Эндо, как он сам. Их бы всех выблевать, вывести из себя вместе с непонятными чувствами, пускающими по пальцам дрожь, но пархатые твари цепляются за внутренности зубами-когтями, просто так улетать отказываются. И… как бы всё не было странно, прекращать, кажется, вовсе не хочется. И когда Сакура неуверенно двигает языком в ответ, мучительно краснея… Эндо вдруг отстраняется и прислоняется лбом к его лбу. Бирюза его глаз затягивает в себя, как самое опасное море. Холодное – такое, что костенеют конечности, заставляя замереть на месте, глубокое – полное тысячи тысяч разных чудовищ. Но Сакуре не страшно – он смотрит, не в силах отвести взгляд. Губы горят огнем. — Пиздецкие глаза, — бормочет Эндо хрипло, плавя Сакуру взглядом. А потом, опираясь о стену дрожащей рукой, встряхивает по-собачьи головой. — Бля… я перебрал, звереныш. Бывай, дверь найдешь сам. Его горячий шепот ложится ожогом на влажные губы. Словно наконец отмирая, Сакура рвано отталкивается от стены, подныривает под татуированную руку и быстро сваливает из чужой квартиры. Это побег? И похер. Сейчас он хочет сбежать. Кажется, он впервые запирает дверь квартиры на ключ – тот находится в ванной, в стаканчике с зубной щёткой. Щёки горят, губы полыхают огнём – Сакура валится на футон как есть, в одежде, и прижимает кулак к горячим губам. Эндо… его поцеловал. А он, кажется, ответил. Не оттолкнул, не въебал с разворота. Он ответил, и… ему понравилось. Пиздец. А потом его просто выставили. Потому что он, Сакура, явно не тот, кого Эндо хотел бы сейчас целовать. И одна эта мысль злит до дрожи – Сакура впивается зубами в кулак, жмурится с силой. Чёрт, это ведь был его первый поцелуй, и он так бездарно его проебал. Не то, чтобы Сакура как-то по особенному себе его представлял (не представлял вообще! не до этого, блин, было!), но хотелось бы, чтобы это, наверное, было хотя бы с человеком в адеквате, а не с тем, кто выхлебал половину бара на спор. Чтобы это было с человеком, который в него влюблен?... Но ведь Эндо не раз говорил, что любит его. Чёрт. А что… что чувствует он сам? Этого Сакура не понимает. Он никогда раньше не влюблялся. Никогда, блять, и не собирался – а потом Эндо Ямато просто завалился в соседнюю квартиру и в его жизнь, и всё покатилось вагончиком в пизду. Хотел ли вообще Эндо его целовать? Он ведь… просто споткнулся. Ага, споткнулся, а потом чисто случайно запихнул язык ему в глотку. Сакура фыркает зло, утыкаясь носом в подушку. Просто ему похер было, кого он целует, вот и всё. Он же был пьяный. Просто, может, хотел отвлечься. Сакура не был тупым или глухим – о не самой лучшей репутации Эндо он кое-что слышал. О том, что тот менял девушек – женщин, если быть точным – как перчатки, не болтал только ленивый. Сакура, конечно, не был сплетником и слухам вот так просто верить не торопился, но Эндо и сам то и дело ронял что-то о своих прежних романах. Мол, оплатить колледж ему помогла его бывшая любовница, ещё одна устроила его на курсы татуировщика (“Не мог же я позволить хоть кому-то трогать Такииши и бить ему мой эскиз!”), ещё несколько подкидывали деньги на покупку квартиры, в которой сейчас жил Такииши. В общем, да, из них двоих только Сакура был законченным девственником. Да и насрать Сакуре на это было. Раньше. Но сейчас… Сейчас все те неосторожные слова Эндо и разрозненные слухи больно били прямо поддых зазубренными ржавыми ножами. Но ведь это было раньше, правильно? Сейчас… сейчас Эндо повторяет только, что влюблен в него. А ещё он постоянно говорит о чёртовом Такииши. И этот гребаный радар романтики, будь он неладен, вечно срабатывает, когда Эндо на него пялится бесстыдно, липнет ближе положенного или порет хуйню с хитрожопым видом, бессовестно флиртуя. Но если Эндо хотел его поцеловать… Какого чёрта тогда вот так просто его выставил?... В голове Сакуры нет ни одного ответа – только тысячи вопросов, жужжащие назойливыми мухами. Тишину комнаты разрывает странный всхлип – Сакура замирает, задерживая дыхание. И понимает, что звук был не его. Он раздался из-за стены. Перекатываясь по футону, Сакура почти вжимается в стену, вслушиваясь в странные звуки. “Блюет он там, что ли” – проскакивает в голове мысль с лёгким отвращением. Чёрт, а если правда? Надо пойти и помочь? Сакура задерживает дыхание, прислушивается, хмурясь сосредоточенно. И замирает с мгновенно покрасневшими щеками, слыша громкий, хорошо различимый стон. Кровать Эндо прямо у стены – с той стороны, в полуметре от Сакуры, через тонкий слой гипсокартона. И сейчас… сейчас ему отлично слышно все – скрип кровати, тихие влажные шорохи и хриплые стоны, разбивающие тишину. Живот сводит тягучим ощущением, губы, на которых до сих пор фантомом отпечатан тот поцелуй, вновь вспыхивают огнём. Сакура с силой закусывает кулак, сворачивается в клубок, пропихнув между ног подушку. Это же… Эндо там один – был бы не один, Сакура бы услышал хотя бы шаги, голоса – и он… значит… Уши горят. Сакура утыкается полыхающим лицом в футон. Он пытается не слушать, но ловит каждый звук. Хочет уйти в ванную, но ноги дрожат, и он не может даже просто подняться. Эндо, наверное, подумал, что он вернулся к себе и сразу уснул. А Сакура, как последний извращенец, слушает, как он дрочит за стенкой. Пиздец. Это… катастрофический пиздец. Воображение подкидывает картинки в красках – даже стараться не приходится, он ведь видел Эндо голым. Сакура представляет, как Эндо небрежно спускает с бедер джинсы, как сжимает член сквозь ткань трусов, потирает его – вот так, как сам Сакура сейчас трётся о подушку, стискивая зубы. Как оттягивает резинку, проводит ладонью по всей длине, сжимает пальцами тёмную головку. Кого он видит перед собой, когда прикрывает глаза в хриплом стоне? Кого представляет? Сакура жмурится до повлажневших ресниц, пытаясь выгнать из головы вполне очевидное имя. Нет. Плевать. Лучше он будет думать о другом. Об этом чертовом поцелуе, от которого до сих пор горят губы. О том, как Эндо толкается в кулак за стеной, о том, как он стонет. Бедра двигаются сами собой. Сакуре стыдно, душно, голову кружит, но он трется о зажатую между ног подушку, впиваясь зубами в ладонь – потом точно останутся следы. Эндо прямо за стеной стонет всё чаще – хрипло, громко, так, что все звуки грохотом отдаются в ушах. От них не спрятаться, не сбежать. Он наверняка стискивает зубы, пока толкается в кулак – Сакура так ярко представляет себе это, что картинка сама собой вспыхивает перед глазами. Эндо – со взмокшими, прилипшими ко лбу кудрями, с потемневшими от желания глазами. С вскинутыми бедрами, слегка раздвинутыми крепкими ногами. Рука безбожно дрожит, когда Сакура, сдаваясь, тянется к члену. Запускает ладонь под джинсы, кое-как изогнувшись, стискивает в потном кулаке головку. А если бы... Если бы Эндо сейчас вот так трогал его... Если бы смотрел на него своими невозможными глазами, целовал, трогал... Сакура представляет, как ладонь, покрытая татуировками, накрывает его член, и едва различимый скулеж срывается с закушенных губ. Он старается не издавать ни звука – за него это с лихвой делает Эндо. К тому же в глотке так сухо, что, кажется, он сейчас и не сможет ничего сказать. — Харука… — стонет вдруг Эндо громко, срываясь на хриплый стон. — Ммм, черт… Хару… И это – контрольный в голову, это удар насквозь прямо в солнечное сплетение. Сакура всхлипывает глухо, впиваясь зубами в футон, и потрясенно распахивает глаза. Чёртов Эндо Ямато стонет его имя, пока кончает, и Сакура, представляя эту картинку в своей голове, кончает тоже, трясясь от крупной дрожи. За стеной тихо. Ни звука. Сакура даже дышит через раз, прислушиваясь напряженно. Эндо его… не услышал ведь? Может, просто вырубился? Сперма неприятно холодит пальцы и пропитывает джинсы. Блять… его единственные джинсы! В которые он спустил, пока дрочил на своего соседа. На Эндо. Который… возможно, дрочил на их поцелуй. “Это пиздец” — в который раз обречённо думает Сакура. Поднимаясь на дрожащих ногах, он, кажется, сносит случайно неровным движением торшер, притащенный Эндо, но – насрать, на все сейчас плевать. Дверь ванной негромко клацает за ним, закрываясь. А Сакура, отмывая джинсы от пятен, старается не думать, что, блять, этой чертовой ночью произошло. Во всем виноват алкоголь. Вот и все. Ни за что, никогда в жизни он больше не будет пить. Усталость накатывает волнами. Это всё – разборки с друзьями, пьянка, первый поцелуй, и, блять, совместная дрочка – слишком много для одного дня. Сакура чувствует себя настолько заебавшимся, что его хватает только на то, чтобы бросить джинсы на подоконник, чтобы просохли под солнцем, закрыть шторы и повалиться на футон, отпихнув в сторону подушку. Спать. Обо всем остальном… он подумает завтра.