Его Царское Величество Дьявол

Воздух в этой комнате был каким-то ватным. Альберу казалось, что он не вдыхает его, а проглатывает вместе с комьями пыли и чужого приторного парфюма. Бокал в руке был холодным, но пальцы, сжимающие его, казались чужими, деревянными — он уже не чувствовал ни стекла, ни себя. Ах, если бы можно было сказать, что он просто устал. Что после бессонной ночи просто ноют виски и хочется скинуть ботинки. Нет — это была не та усталость, которую лечат сном или едой. Это была усталость до самого дна, до противного звона в костях, до того мерзкого ощущения, когда кажется, что кто-то невидимый вынул из тебя душу, выжал её, как губку, и швырнул в угол. Его дни превратились в бесконечный день сурка. Бумаги, подписи, ничего не значащие кивки, встречи, где люди говорили ртом, но не имели лиц. Улыбки. О, эти фальшивые до мозга костей улыбки! Они были хуже пощёчин. Холодные, приклеенные, словно их нарисовали на покойниках. А в углах, за тяжёлыми шторами и полированными дверями, копошились слухи. Они шуршали, как жирные крысы, перебегали от одного лакея к другому, точили стены, точили судьбы. Альберу давно усвоил простое, как удар под дых, правило: если ты пустое место — тебя раздавят. Если ты не приносишь выгоды — ты мусор. Тебя сотрут в порошок, сметут со скатерти и даже не поморщатся. И он играл. Каждый божий день. В этом театре абсурда, в этой комедии, где зрители давно разбежались, а актёры всё ещё корчат рожи. Он знал, что он тут чужой. Он всегда это знал. Он был нежеланным призом в чужой игре, ошибкой, случайным бастардом, которого даже родной отец постеснялся внести в свою идеальную родословную. Зед Кроссман. Этот… образец добродетели. Альберу помнил, как этот «герой» когда-то смотрел на его мать. Глаза масляные, слова сладкие, как сироп. Клятвы, обещания, дешёвый пафос бульварного романа. А потом? Когда гроб заколотили, он даже не пришёл проститься. Ни слезинки, ни вздоха. Только тень стыда, которую он небрежно набросил на Альберу, как рваное пальто. Эта фамилия жгла клеймом. Каждый раз, когда Альберу её слышал, внутри поднималась тошнота. От Зеда. От его сынка, который купался в лучах отцовской любви и нежности, как сытый кот на подоконнике. От собственного отражения. Вот он стоит — идеальный наследник. Улыбка — искренняя, тёплая, вымученная до зубной боли. Наклон головы, уверенная осанка. Кукольный театр одного актёра. И правда. Чёртова, липкая, как кровь, правда, что жила под кожей. Он — тёмный эльф, всего на четверть, да, всего лишь капля в бескрайнем море. Но в этом мире, где чистота крови — это всё, капля чужой грязи превращает тебя в прокажённого. Не в человека — в угрозу, в проблему, которую проще препарировать, чем понять. В ценный экспонат для лабораторного стола. Никто не должен был знать. Никто, кроме горстки теней по материнской линии, которые давно растворились во мраке, как и подобает их роду. Подвеска на груди — единственное, что держало его на плаву. Мамин подарок — тонкая работа, холодный металл. Пока она на нём, его кожа, волосы, даже разрез глаз — всё лжёт. Он похож на «человека». На того, кого можно терпеть. Парадная версия сына для парадного отца. Но если магия слетит? Если этот кусочек металла сорвётся? Альберу даже думать об этом боялся. Мысль была острой, как лезвие, и больно резала изнутри. Тогда он перестанет быть наследником — он перестанет быть кем-либо вообще. Его не просто убьют — это было бы слишком милосердно. Его разберут на части. В лучшем случае — в лаборатории, под скальпелем. В худшем — сначала будут пытать, выпытывая, где прячутся другие такие же «уроды». Это не жизнь. Это клетка. Запах собственной лжи пропитал всё вокруг. Стены здесь, в особняке, казались ему живыми. Они улыбались, подслушивали, запоминали. Никому нельзя верить. Ни единому слуге, ни единому гостю, ни этой холодной постели, в которой он ворочается по ночам, глотая крики в подушку. Он один. Навсегда один. Эта мысль сидела в затылке, как заноза, и гноилась. Почему жить — это так сложно? Почему дышать полной грудью — это преступление? И кто придумал этот чёртов мир, где важна не суть человека, а цвет его крови? Где правда о том, кто ты есть, приравнивается к смертному приговору? Каждое утро начиналось с репетиции. Альберу надевал улыбку, как красивый галстук. Каждое слово взвешивалось на невидимых весах. Каждый жест был не жестом, а цитатой из учебника по этикету. Он был марионеткой, и нитки, что дёргали его руки и ноги, были сплетены из страха и ненависти к самому себе. И когда он, закончив очередной раунд этой дьявольской игры, оставался один, он смотрел на свои ладони — они были чисты. Ни крови, ни грязи — только холодный пот. Но внутри всё кричало. Внутри руки были по локоть в этой липкой, чужой жизни, которую ему приходилось играть. Альберу смотрел на этот зал и думал: «Боже, какой же это цирк». Бизнес, которым тут все так гордились, был просто хорошо отлаженным балаганом. Только вместо клоунов — люди в костюмах за тысячу долларов, а вместо арены — полированный мрамор. Всё блестит, всё пахнет дорогим парфюмом, но под ногтями у каждого — грязь. И эту грязь они называют деловой хваткой. Он знал это чувство — то самое, когда идёшь по минному полю и знаешь: один неверный шаг — и ты взлетишь на воздух. Причём мины тут повсюду. Любая мелочь — взгляд, брошенный не на ту женщину, случайно оброненная фраза, чуть более откровенная усмешка — и вот ты уже не гость на приёме, а главное блюдо. Или, что ещё хуже, жертва, которую принесут на алтарь чужого успеха, даже не поморщившись. Но самое мерзкое, думал Альберу, сжимая бокал так, что побелели костяшки, — это то, что в этих мелочах, в этих крошечных трещинках человеческой слабости, на самом деле и скрываются настоящие состояния. Эти твари чуют слабину за версту. У них нюх, как у акул, только акулы хотя бы честны в своей хищности. Обдолбанные аптечными стимуляторами старикашки, которые до сих пор пытаются казаться молодым хищником. Руки трясутся, зрачки расширены, но улыбка — на миллион. Буквально. Пузатые, налитые деньгами, как комары кровью. Для них власть — это самый сильный наркотик, афродизиак, без которого у них уже ничего не встаёт. Они смотрят на молодых секретарш, на начинающих политиков, друг на друга — и везде им чудится добыча. Стареющие марионетки. Альберу знал их лично. Они так долго притворялись, что управляют миром, что сами поверили в своё бессмертие. И это было… омерзительно. До тошноты. До противного холодка под ложечкой. Люди в этих кругах были пустыми. Альберу вдруг поймал себя на мысли, что видит их насквозь. Костюмы от лучших портных, часы, которые стоят как квартира, жёны, которые выставляют напоказ свои бриллианты и хирургически изменённые лица… И внутри — ничего, всего лишь пустышка. Золочёные гробы, в которых давно уже всё сгнило, даже если тело ещё ходит и дышит. "Неужели все такие?" — подумал он, и эта мысль кольнула его, как холодное шило. Нет. Не может быть. Где-то в этой толпе, среди других наследников, среди таких же, как он, загнанных в клетки амбиций и долга, должны быть живые — те, кто ещё не провонял этой гнилью. Те, кто, может быть, так же, как и он, задыхается в этом парадном зале. Альберу вдруг стало страшно от того, как сильно ему нужен был хоть кто-то. Один человек, хотя-бы один настоящий союзник. Кто-то, кто не вонзит нож в спину при первой же возможности, а просто поймёт. Альберу Кроссман. «Идеальный» наследник — лицо будущего поколения. Сияющее солнце корпорации «Роан». Вылизанный, вычищенный, отполированный до зеркального блеска. И за этим блеском — ни хрена. Пустота. Поддержка — призрачная, как дым. Отец его терпит, но не признаёт. Брат его имеет, но не замечает. Окружение — кланяется, но в глаза не смотрит. Он — пустышка в красивой обёртке. Ирония? Нет. Это было слишком слабое слово. Это был восхитительный, изысканный, доведённый до абсолюта гротеск. Блестящий фарс, где главный герой — он сам — вынужден играть роль счастливчика. Фарш из чужих амбиций, тайных страхов, материнских слёз и отцовского равнодушия. Всё это прокрутили, перемешали, добавили лжи для остроты — и подали под соусом «идеальный наследник». Смех. Просто смех. Горький, сухой, какой-то надтреснутый смех теперь всё чаще звучал у него в голове. Он просыпался с ним, засыпал, слышал его в шелесте бумаг, в звоне бокалов, в тишине собственной спальни. Кресло приняло его обратно, как старого любовника — тяжело, плотно, с каким-то даже болезненным узнаванием. Альберу сидел в нём уже столько часов, что, казался, они срослись. Единое целое — человек-кресло. Гротескный гибрид плоти и дорогой кожи, который умеет только подписывать бумаги и фальшиво улыбаться телефонной трубке. Он заставил себя подняться. Спина отозвалась тупой, ноющей болью — той самой, что селится в позвонках после многочасового сидения и уже не уходит, даже когда встаёшь. Глаза жгло так, будто кто-то насыпал под веки песка. Пальцы, сжимавшие ручку последние несколько часов, онемели и стали какими-то чужими — Альберу посмотрел на них и не сразу вспомнил, что это вообще его руки. Бумаги — бесконечные, как плохой сон. Листы сменяли друг друга, строчки плясали перед глазами, подписи ставились на автомате — и всё это ради того, чтобы к половине второго ночи, когда в голове уже гудит пустота, поставить закорючку под последним листом. Вот он. Последний документ. Подпись. Дата. Всё. Где-то в недрах огромного здания, в цифровых архивах компании, только что осела очередная порция лжи. Красиво оформленной, задокументированной, законной лжи. Альберу откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы. 01:23. Пятница. Или, мать его, уже суббота? Он попытался вспомнить, какой сегодня был день, когда он утром вошёл в этот кабинет, но в голове было пусто и скользко, как на обледенелой дороге. Плевать. Совершенно плевать. Оставаться здесь дальше? Ещё хоть минуту в этом стерильном гробу с панорамными окнами? Нет. Это было бы уже не просто рабочее рвение, а чистой воды мазохизм. Кабинет, такой красивый и дорогой, сейчас вызывал только глухое раздражение. Кондиционер гудел ровно, мерзко, на одной ноте. Белый свет ламп резал глаза так, что хотелось зажмуриться. Экраны мониторов всё ещё мерцали, гипнотизируя, не отпуская. А запах кофе, который он пил литрами, чтобы не вырубиться лицом в документы — теперь висел в воздухе тяжёлым, кислым шлейфом. Кофе, который больше не бодрил. Альберу резко встал, накинул пиджак и, даже не поправляя галстук, вышел в коридор. Тишина в коридорах была какой-то ватной, плотной. Шаги тонули в ковровых дорожках, и от этого казалось, что он идёт не по офису, а по катакомбам. По коридорам мёртвых. Только здесь мертвецы были в дорогих костюмах и разъезжались по домам на такси. Лифт спускался медленно, с ленивым жужжанием. Альберу смотрел в зеркальные стены кабины и видел там человека, которого не хотел знать. Уставшее, серое лицо, чужие глаза, чужая кожа. Чужая улыбка, которая въелась в уголки губ так глубоко, что, наверное, не сотрётся, даже если разрезать лицо ножом. Оболочка. Красивая, дорогая, идеально функционирующая оболочка, внутри которой уже давно ничего нет. Парковка встретила его тишиной и запахом бетона. Камеры наблюдения лениво поворачивались, провожая его красными огоньками, но в их взгляде не было интереса — только тупая, механическая фиксация. Ещё одна единица уходит. Завтра придёт новая. Альберу рухнул в водительское кресло. Выдох вырвался из груди сам собой — глубокий, хриплый, почти стон. Пиджак полетел на соседнее сиденье, приземлившись поверх папки с бумагами и забытой кем-то флешки. Символично. Скинуть с себя этот чёртов дорогой мусор — и сразу дышать стало чуть легче. Ключ в замке зажигания. Мотор заурчал, мягко, довольно, и этот звук показался Альберу музыкой. Лучше, чем любой концерт, на котором он обязан был присутствовать и делать вид, что ему нравится. Лучше, чем фальшивые аплодисменты. Свобода. Иллюзорная, на пять минут, пока не доехал до дома, — но сейчас она была почти настоящей. Парковка офиса осталась позади. Машина вынырнула на главную дорогу, и город распахнулся перед ним — пустой, влажный, тихий. Ночной асфальт блестел, будто его только что покрыли лаком. Фонари лили жёлтый свет, и тени от машин тянулись длинные, причудливые, как сновидения. Город дышал. Медленно, глубоко, сонно. Огромный зверь, который наконец-то улёгся и задремал, устав от дневной суеты. Альберу ехал молча. Он специально не включил музыку — не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось — только смотреть на эту мокрую дорогу, на эти размытые огни, на этот город, который вдруг перестал быть декорацией и стал просто… городом. Мысли тоже молчали— сдохли где-то на подступах к сознанию. Осталась только дорога. И пустота. Глухая, тёплая, скребущая где-то под рёбрами пустота, которая уже не болит, а просто есть. Как хроническая болезнь, с которой он научился жить. Дом встретил его зеркальными фасадами и идеальной чистотой подъездов. Район, где каждый балкон — витрина, каждый куст — произведение ландшафтного искусства, а воздух пахнет не жизнью, а деньгами. Здесь не живут — здесь демонстрируют способность жить «правильно». Альберу всегда это чувствовал, но сегодня особенно остро. Он припарковал машину, хлопнул дверцей чуть сильнее, чем следовало. Пиджак остался внутри — пусть валяется. Пусть хоть пятнадцать минут, пока он дойдёт до магазина и вернётся, он побудет не «идеальным наследником», а просто уставшим мужиком в мятой рубашке. Круглосуточный магазин на углу горел тёплым жёлтым светом, как маяк. Альберу шёл к нему, сунув руки в карманы брюк, чувствуя, как ночной воздух холодит разгорячённую кожу. Вода— ему хотелось обычной воды. И, может быть, что-нибудь совершенно безвкусное — то, что никогда не позволил бы себе на людях. Мелочь. Но именно из таких мелочей сейчас и состояли те редкие минуты, когда он мог забыть, что весь его мир — фарс. И тут — звук. Альберу замер на полпути к магазину. Сначала он подумал, что показалось — в ушах всё ещё гудела офисная тишина, смешанная с шумом мотора. Но нет — звук повторился — глухое, невнятное копошение. Где-то справа. Там, где фонарь не доставал, и тень лежала плотная, как бархат. Он медленно повернул голову. Переулок. Ну конечно. Даже здесь, в этом позолоченном гетто для богатых, где каждый квадратный метр стоит столько, что хватило бы выкупить ту самую деревню из дешёвых новостей, — даже здесь были свои дыры. Узкие, грязные, воняющие мочой и дешёвым фастфудом. Как заноза, которую забыли вытащить. Как гнойник под идеальной кожей. Прелесть урбанистики. Красота капитализма в действии. Мысли заметались короткими, злыми очередями. Киллеры? Глупо. Слишком шумно. Профессионалы работают иначе — тихо, чисто, без копошения в мусорных баках. Грабители? В этом районе? Максимум — отчаянные придурки, которым терять нечего, или полные идиоты, которые перепутали карту и думали, что тут виллы, а не элитные муравейники с охраной на входе. Альберу прислушался. Тишина. Только где-то далеко, за несколько кварталов, взревел мотор спортивной машины, и этот звук растаял в воздухе, как несбыточная мечта. Он смотрел в чёрную пасть переулка. Лампа над входом моргала — раз, два, три, сбиваясь с ритма, как нервный тик. Тьма внутри пульсировала в такт этому морганию. Разум включился сразу, как автомат:       — Иди домой, — прошептал он где-то в затылке голосом холодным и рассудительным. — Не лезь. Это не твоё дело. Инстинкт самосохранения поддакнул, заскрёбся в черепную коробку:       — Тебе жить ещё хочется? У тебя вся жизнь впереди — такая, какая есть. Тебе есть что терять. И эти голоса были правы. Абсолютно, стопроцентно правы. Но внутри, глубже разума и инстинктов, там, где давно уже всё перебродило и прокисло, заворочалось что-то другое. То самое, что последние месяцы варилось в крутом кипятке усталости, в ядовитом рассоле тоски, в горечи бессонных ночей. Оно подняло голову, прищурилось и усмехнулось:       — А может, и плевать? Альберу поймал себя на том, что эта мысль не кажется ему чужой. Она звучала… естественно. Может, он просто поехал крышей. Может, стресс пророс в мозгу плесенью, и теперь грибница тянется к сознанию, высасывая последние остатки самосохранения. Может, это суицидальный синдром в красивой обёртке безразличия. Но ноги уже сделали шаг. Потом второй. Альберу Кроссман, образцовый наследник, мальчик с идеальной улыбкой и безупречной репутацией, тот, кто вписывается в любые рамки и никогда не высовывается, — сейчас направлялся в грязный переулок. Один ночью, с явным, хоть и неосознанным намерением проверить, что там шуршит. Он даже усмехнулся, шагнув в темноту. Гениально. Просто блестяще. Если бы психиатры видели его сейчас, они бы аплодировали стоя. Устроили бы овацию. Назначили бы его почётным председателем общества анонимных самоубийц. Но, знаете, думал Альберу, ступая по мокрому асфальту, — ему было всё равно. Впервые за долгое время — всё равно. Может, если повезёт, жизнь покажет ему не очередную фальшивую улыбку, а настоящие зубы. Может, в этой грязи и тьме есть что-то более реальное, чем в его полированном существовании. В переулке было пусто. Альберу остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Ни тел, ни фигур — вообще никакого движения. Только пара мусорных контейнеров, облезлых, ржавых, воняющих так, что хотелось зажать нос. Дешёвая гниль, кислые помои, прелые тряпки — букет районной помойки во всей красе. И тишина — такая густая, что уши закладывало. Он уже хотел развернуться, выругать себя последними словами за идиотский порыв, когда взгляд зацепился за что-то на асфальте. Блеск. Неяркий, почти незаметный, но не такой, как от воды. Альберу пригляделся. Возле контейнера, прямо под сломанным водосточным жёлобом, поблёскивала лужа. Темная и густая на вид. И запах… запах к металлической вони мусора примешивался ещё один. Тёплый, солоноватый, тошнотворный. Железо — он знал этот запах. В корпоративных разборках иногда пахло так же, хотя кровь обычно прятали за чистотой офисов и дорогих костюмов. Альберу скривился. Всё его существо кричало: уходи, тебе здесь не место. Ты не должен был сюда приходить. Это не твой мир. Не твоя проблема. Но ноги не слушались. Он шагнул ближе, осторожно, словно переступал не через мокрый асфальт, а через невидимую грань, отделяющую реальность от кошмара. В голове мелькнула дурацкая, неуместная мысль:       — Может, там кто-то. Может, кому-то нужна помощь. Он чуть не рассмеялся вслух. Как благородно, правда? Рыцарь в сияющих доспехах, мать его, Альберу Кроссман спешит на помощь. Спасатель убогих — защитник униженных. Только вот он слишком хорошо знал этот район — бездомных здесь не водилось. Их вычищали, как пыль под коврами — быстро, эффективно, бесшумно. Управляющие компании, частная охрана, полиция — все работали слаженно, чтобы дорогие жильцы не видели грязи. Но другие? Другие варианты? Вполне. Какой-нибудь обдолбанный подросток из хорошей семьи, которого вышвырнули из элитного клуба и бросили здесь подыхать. Или спившийся богач, потерявший остатки достоинства и координации в попытке доползти до дома. Или просто… биомусор на фоне гламурной афиши. Неприятное напоминание о том, что деньги не спасают от человеческой слабости. Желание выяснять правду угасало с каждой секундой, пока Альберу стоял над этой тёмной лужей. Запах металла усиливался. В голове уже созревало решение развернуться и уйти, пока не вляпался во что-то по-настоящему мерзкое. Но тут воображение, этот вечный провокатор, сыграло с ним злую шутку. Картинка вспыхнула перед глазами мгновенно, цветная, детальная, будто наяву: диабетик с приступом, скорчившийся за контейнером. Эпилептик в конвульсиях. Старик с сердечным приступом, которого просто не заметили. Брошенный, забытый — умирающий в одиночестве, пока в трёх метрах шуршат шинами дорогие машины. — Если не я, то кто? — прошептал Альберу, и сам удивился этому шёпоту. Он шагнул за контейнер. И там… Кот. Сначала он не понял, что видит — какой-то бордовый комок, мокрый и дрожащий. Слишком маленький для человека. Слишком неподвижный для здорового зверя. А потом свет моргающей лампы упал под нужным углом, и Альберу увидел. Цвет шерсти сливался с кровью. И та самая "вода", что стекала по асфальту тонкой струйкой, была вовсе не водой. Кровь, разбавленная недавним дождём, смешанная с грязью, но всё ещё узнаваемая, всё ещё пугающе яркая на фоне серого асфальта. От кота тянулся тёмный след, как тень чьей-то чужой боли, застывшая в ночи. Кот дрожал. Всё его тело ходило ходуном — то ли от холода, то ли от боли, то ли от того и другого сразу. Может, уже сдавалось. Глаза — пустые, стеклянные, как у тех, кто стоит на краю и заглянул уже за эту грань. Зрачки расширены так, что почти съели радужку. В них не было страха — только бездна. Он был худой. Альберу даже не думал, что кошки могут быть такими худыми. Кожа да кости, обтянутые мокрой шерстью, которая висела клочьями, прилипая к впалым бокам. Ребра можно было пересчитать, не прикасаясь. Позвоночник проступал бугорками, как чётки. И тишина. Переулок вдруг стал слишком тихим — Альберу слышал только собственное дыхание и противный, навязчивый звон в ушах, который появляется, когда вокруг абсолютная пустота. Он застыл. Первым порывом было — отвернуться и уйти. Оставить это здесь, в грязи, в крови, в одиночеств — это не его дело и не его ответственность. Кот — не человек. Кот — просто животное. Одно из тысяч, что дохнут каждый день в подворотнях, под заборами, в мусорных баках. Альберу даже почти развернулся. Нога уже сделала пол-оборота, вес перенёсся на пятку, тело готовилось сделать шаг прочь. Почти. Но… Чёрт. Он снова посмотрел на кота. На дрожь, которая сотрясала маленькое тельце так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть — и оно развалится на куски. На глаза, в которых уже не было ничего живого. На кровь, которая всё ещё сочилась откуда-то из-под брюха, смешиваясь с дождевой водой. И внутри что-то оборвалось. Альберу слишком много раз чувствовал себя так же. В дрожи, в беспомощности, в молчаливом крике, застрявшем в глотке, — он узнал себя. Не того себя, которого видели люди, не идеального наследника, не улыбающуюся марионетку. А того, настоящего, что жил глубоко внутри и давно уже истекал кровью в одиночестве. Беспомощность — не грех. Но мир, в котором они жили, делал её преступлением. Тем, за что наказывают молчанием, равнодушием, забвением. Альберу стоял в тишине всего несколько секунд. Но этих секунд хватило, чтобы из самых глубин, со дна души, поднялась старая, застарелая дрянь. Нерастворимая обида — вязкая, как смола, липкая, как кровь, густая, как ночная тьма вокруг. Она поднималась, заполняла горло, сжимала челюсти, жгла глаза. Он смотрел на кота. Кот не смотрел на него — у него уже не было сил даже на это. Он вспомнил. Это пришло не картинкой, не чётким воспоминанием — а накатило волной, тёплой и тошнотворной одновременно. То чувство, когда ты маленький, слабый и совершенно ненужный в доме, где всё сияет. Где люстры весят больше, чем ты весишь сам. Где паркет натёрт до зеркального блеска, и в этом блеске отражается твоя жалкая фигурка. Прислуга, где у каждого — прямая спина, как струна. И взгляды — о, эти взгляды, которые они прятали за масками подобострастия. Альберу научился читать их раньше, чем выучил алфавит. В них было презрение. Чистое, отборное, разбавленное жалостью — а жалость была ещё хуже. Они смотрели на него сверху вниз, хотя по статусу он был выше. Но разве был? Скорее уж — неловкое пятно, всего лишь жалкая ошибка в расчётах. Сбой в идеально отлаженной системе под названием «Семья Кроссман». Улыбка — натянутая, выученная до автоматизма. Манеры — безупречные, вбитые репетиторами. Но глаза — глаза были слишком живые. Он вспомнил, как в детстве, лет в восемь или девять, впервые встал к плите. Не потому что хотел есть — просто никто не готовил. Еда приходила, исчезала, но иногда её не было. Иногда тарелка стояла пустая, а он смотрел на неё и ждал, что кто-то заметит. Но не замечали — или делали вид. А бывало, что еда была — но уже пропавшая. Кислая, склизкая, с запахом, от которого выворачивало. И тогда он понял: надо учиться самому. Рис — самый простой, вода, крупа, соль. Он крался по кухне ночью, когда все спали, боясь включить свет, чтобы никто не увидел, не спросил и не доложил. Боясь быть пойманным за попыткой быть самостоятельным. Не как наследник — как просто мальчишка, который хочет есть. А потом было утро. То самое утро, когда он проснулся и сразу понял: что-то не так. Тишина была другой — более плотной и мёртвой. Мать не пришла попрощаться — она никогда не приходила, но в тот день он почему-то ждал. Ждал и не дождался. А потом пришёл управляющий. Ровный голос, каменное лицо, идеально выбритый подбородок. Сказал, как о погоде. Словно ничего не случилось. Словно это была не трагедия, а просто ещё один пункт в расписании. Коррекция графика, замена персонала, смерть. «Встань, прими душ, на встречу в 9:00. Не забывай улыбаться». Альберу тогда впервые понял, что скорбь — это тоже слабость. Плач — недопустим, разбитость — не прощается. Ты должен быть сильным всегда. Даже когда внутри всё оборвалось и повисло на соплях. Даже когда хочется лечь и не вставать. Он — витрина. Идеальный товар на витрине семейной корпорации, выставленный напоказ и отполированный до блеска, без единой пылинки. Без права на трещины, без права на паузу, без права на ошибку. Потому что один неверный шаг — и сожрут с громким хрустом, с удовольствием, не подавившись. Он видел это сотни раз. Видел, как падали те, кто терял равновесие. Как их мгновенно превращали в урок для остальных. «Смотрите, дети, вот что бывает, если расслабиться. Будьте как Альберу». А сам Альберу хотел только одного: исчезнуть, раствориться. Стать невидимым настолько, чтобы его перестали замечать, перестали ждать, перестали требовать. И сейчас, глядя на дрожащего кота, на его мокрую шерсть, в пустые глаза, он вдруг понял что-то очень простое и очень страшное. Если он сейчас уйдёт — если развернётся и оставит это здесь, в грязи и крови, — он станет таким же, как они. Как те, кто проходил мимо него все эти годы. Как те, кто не видел, не хотел видеть, делал вид, что его не существует. Как те, кто был слишком занят, слишком холоден, слишком правильный, чтобы заметить чужую боль. Он станет одним из них. Альберу выдохнул. Медленно, шумно, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. Пальцы дрожали, когда он присел на корточки прямо в грязную лужу, не замечая, как вода с кровью пропитывает дорогие брюки. — Ты ещё жив, — сказал он хрипло. Голос прозвучал странно чужим. Будто говорил не он, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри и наконец-то получивший право голоса. Кот дёрнулся. Жалобно, тоненько мяукнул — и в этом звуке не было ни просьбы, ни надежды. Будто извиняясь за свое существование. Только «прости, что я есть, прости, что беспокою, прости, что умираю здесь, в твоём переулке». Альберу резко встал и почти побежал к машине. Пиджак — тот самый, парадный, за тысячи долларов — полетел на сиденье, но он схватил его и рванул обратно. Он подхватил кота на руки, стараясь не думать о том, как много крови остаётся на ткани. О том, что пиджак теперь можно только выкинуть. О том, как это всё выглядит со стороны. Мысли были только об одном: как же он лёгкий. Боже, какой же он лёгкий. Перья, пух, ничего. Альберу когда-то хотел завести кота. В той другой жизни, когда ещё верил, что может позволить себе такие слабости. Когда мечты были чем-то большим, чем просто шумом в голове. Он представлял, как придёт в приют, выберет самого пушистого и красивого, принесёт домой в корзинке с бантиком. А теперь у него на руках был этот. Полуживой комок боли. Мокрый, грязный, истекающий кровью, с глазами, в которых уже нет ничего. Ирония, да? Он не выбирал, не планировал и уже не мечтал об этом. Просто шёл за водой и нашёл. Что ж — теперь выбора не осталось. Раз уж судьба решила сунуть ему в руки не очередной контракт и не папку с бумагами, а чью-то жизнь — он не станет отмахиваться. Не в этот раз. Альберу осторожно прижал кота к груди, стараясь согреть то, что ещё можно спасти. Мокрый мех холодил кожу даже через рубашку. Кровь, тёплая и липкая, стекала по пальцам, капала на асфальт. С каждой секундой тело зверька становилось всё более вялым, всё более тяжёлым в плохом смысле — той тяжестью, которая предшествует последней неподвижности. — Потерпи, — сказал он тихо, почти шёпотом. Хотя знал, что кот вряд ли слышит, вряд ли понимает. Но говорить было нужно хотя-бы ради собственного успокоения. Он пошёл быстро. Потом быстрее. Потом почти побежал, насколько это было возможно, неся на руках хрупкое ноющее тело. Каждый шаг теперь казался бесконечно долгим. Лифт — слишком медленным. Коридор — слишком длинным. Кровь уже пропитала не только пиджак, но и рубашку, добралась до кожи, смешалась с потом. Альберу смотрел на эти пятна и понимал, что ему всё равно. Что эти внешние пятна по сравнению с тем, что у него внутри? Он давно носит на себе куда более грязные метки. Просто они не видны глазу. Главное — дойти. Главное — успеть. И ещё одна мысль, странная, неуместная, но почему-то важная, царапнула сознание: теперь ему придётся регулярно возвращаться домой. Следить, кормить, лечить и заботиться. Проводить время вне офиса и уделять внимание другому существу, за которого берёт ответственнось. Он, возможно, впервые за долгое время будет вынужден просто… жить. Лифт. Этаж. Дверь. Код. Дрожащие пальцы — с первого раза не попал, пришлось набирать заново. Щелчок замка — самый прекрасный звук за сегодняшний вечер. Он наконец-то дома. Ванная вспыхнула ярким светом, и Альберу зажмурился на секунду, привыкая. Потом открыл глаза и увидел себя в зеркале. Рубашка — красная от крови, лицо — бледное, глаза — безумные. Кот на руках — почти не дышит. Он рванул к шкафчику под раковиной. Тайник открылся с тихим щелчком. Оттуда пахнуло травяным холодом — несколько флаконов с зелёной жидкостью стояли ровными рядами. Зелья, которые стоят целое состояние. Которые ему дала мать перед смертью — «на всякий случай, для тебя, если что». Он собирался потратить одно на кота даже не задумываясь. Тазик, тёплая вода, полфлакона в воду — и запахло лесом и травами. Альберу осторожно, почти с трепетом, начал промывать раны. Руки действовали сами, мягко, бережно, хотя внутри всё дрожало. Кот не двигался. Только грудная клетка вздымалась чуть-чуть, едва заметно. Но дышал. Тихо, слабо, еле-еле — но дышал. — Ты не умрёшь, — сказал Альберу. Почти прошептал. И вдруг понял, что в голосе нет решимости. Там было что-то другое. Боль? Привычная, давно знакомая, въевшаяся в каждую клетку. Словно он говорил это не коту. Словно он говорил это себе. Стоящему посреди ванной, грязному, окровавленному, уставшему до костей. Себе — сквозь годы и шрамы, сквозь все те разы, когда никто не сказал ему этих слов. Он завернул зверька в тёплое махровое полотенце — самое мягкое, какое нашёл. Прижал на секунду к груди, чувствуя, как сквозь ткань пробивается слабое тепло. Потом отнёс в спальню. Роскошная двуспальная кровать, на которой он спал один всё это время, на которой только мял простыни в бессонные ночи, — теперь приняла нового хозяина. Альберу положил кота на подушку и сел рядом. Осторожно, кончиками пальцев, погладил мокрую ещё шерсть. Зелье уже работало. Альберу видел, как края ран начали стягиваться, как дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Шерсть, минуту назад тусклая и свалявшаяся, начинала блестеть, возвращая цвет. Альберу сидел рядом и смотрел на него. В комнате было тихо — только часы на стене отсчитывали секунды, и где-то за окном шумел город — равнодушный, огромный, чужой.