Его Царское Величество Дьявол

Заботиться. Альберу прокрутил это слово в голове, и оно показалось ему чужим, инородным, будто на древнегреческом написанным. Ну конечно. Прекрасная идея — заботиться. Особенно когда ты — Альберу Кроссман, наследник корпорации с миллиардными оборотами, чьё расписание плотнее, чем бетонная плита, которой прикрывают люки на атомных станциях. Особенно когда в твоём лексиконе слово «забота» ассоциируется только с одним: не пролить кофе на контракт, который юристы вылизывали три недели. И вот он сидит на полу собственной ванной в пижаме. В пижаме, мать его, с окровавленным рукавом и мокрыми носками, которые противно хлюпают при каждом движении. На коленях — промёрзший, полуживой комок шерсти, который даже не мяукает, а только сипит еле слышно, будто извиняясь за доставленные неудобства. Альберу посмотрел в потолок. Потолок был белый, высокий, с идеальной лепниной — ремонт делали итальянцы, если он правильно помнил. Потолок ничем не помог и не ответил. Не предложил вариантов развития событий. Жизнь, конечно, умеет пинать красиво. Кот почти не шевелился. Альберу осторожно поправил одеяло — шёлковое, которое ему подарили на какой-то праздник и которое он ни разу не использовал, потому что шёлк — это для кого-то другого, для тех, кто умеет ценить такие вещи. А теперь этим шёлком был укрыт уличный кот, и это было настолько правильно, что даже думать не хотелось, почему. Маленький и такой худой. И чертовски упрямый — Альберу видел это по тому, как зверёк цеплялся за жизнь, как слабо, но ровно вздымалась грудка. Прямо как он сам когда ему запретили подходить к кухне. В дверь позвонили. Ровно в оговорённое время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Ветеринар, которого он нашёл через закрытый клуб, где такие вопросы решаются за деньги, но быстро. Мужик на пороге выглядел так, будто только что провёл вскрытие трёх ягуаров и остался совершенно равнодушен к этому опыту. Лет пятидесяти, с руками хирурга и лицом человека, которого уже ничем не удивить. Даже окровавленным наследником в пижаме. Ветеринар молча прошёл в ванную, даже не спросив дороги — будто каждый день приезжает по вызову в элитные квартиры, где на полу сидят полуголые миллионеры с котами на руках. Осмотр занял минут десять. Ладони на боках, пальцы на животе, фонарик в глаза, стетоскоп к грудной клетке. Кот даже не дёргался — сил не было. Ветеринар хмыкнул и выпрямился — посмотрел на Альберу с тем выражением, с каким смотрят на пациентов, которым повезло больше, чем они заслуживают. — Жить будет, — сказал он. — Повезло, кстати. Крови много, но это в основном ссадины. Удар сильный, но внутренние органы целы. Видимо, отскочил или успел сгруппироваться. Выдержит. Альберу молчал, боясь спугнуть эти слова. — Еда, тепло и покой, — продолжил ветеринар, доставая из чемоданчика бланки и пузырьки. — Повязки менять два раза в день, утром и вечером. Антибиотик вот этот, по два миллилитра. Через три дня — повторный осмотр. Если будете выполнять рекомендации — будет вам бегать по шторам через неделю. — Оптимистично, — пробормотал Альберу, разглядывая пузырёк. Стекло было холодным и гладким. — Я реалист, — пожал плечами ветеринар. Собрал инструменты, закрыл чемоданчик, щёлкнул замками. — Кот упрямый, злой и живучий. Такие породы вообще сложно вывести. Как правило, подобные экземпляры долго мучают своих хозяев. Так что готовьтесь. Альберу фыркнул. Врач оставил список, пузырьки, пару шприцев и ушёл так же быстро, как появился. В прихожей ещё несколько секунд держался запах антисептика. Остался только чек. Аккуратный, на гербовой бумаге, с суммой, которой хватило бы на подержанную машину. Альберу посмотрел на него и почему-то улыбнулся. Хотя кому он говорит — у него на кухне ножи стоили дороже. Он вернулся в ванную, сел на пол рядом с котом и медленно выдохнул. Первый раз за этот бесконечный вечер. Жив. Кот жив. Чёрт, он действительно жив. Альберу смотрел на спящего зверька и чувствовал, как внутри понемногу отпускает напряжение. Не всё, конечно, но хотя бы чуть-чуть. Хотя бы на пару миллиметров ослабла эта вечная удавка на шее. "Ну и что теперь с тобой делать, маленький пушистый проблемный комочек?" — подумал он. Вслух не сказал — побоялся, что голос дрогнет. Или что это прозвучит слишком глупо. Ответа не было. Кот спал. Альберу встал, прошлёпал мокрыми носками в гостиную, нашёл планшет. Палец завис над экраном, а потом понеслось. Лежанка. Нет, две лежанки — мало ли, вдруг одна не понравится. Корм. Он понятия не имел, какой корм нужен котам, поэтому просто выбрал самый дорогой — пусть разбираются, эти кошачьи производители, не зря же они дерут такие цены. Лоток, наполнитель, когтеточка — нет, три когтеточки, чтобы этот мелкий вредитель понял, где можно точить когти, а где — диван за двести тысяч. Игрушки. Мышки, шарики, дразнилки, набор разноцветных ленточек на шею — последнее уже просто от умиления, от которого он сам себя мысленно обозвал идиотом. А потом планшет показал ему автоматический лоток. Альберу посмотрел на цену. Потом на экран. Потом снова на цену. Лоток стоил как чёртова дизайнерская люстра. Нормальная такая люстра, не самая дешёвая, с хрустальными подвесками и регулировкой яркости. Он нажал «добавить в корзину», даже не думая. Потому что, очевидно, если уж сходить с ума, то с комфортом. Чек вышел такой, что хватило бы на небольшой стартап. Альберу посмотрел на итоговую сумму и усмехнулся. Впервые за долгое время он тратил деньги не на поддержание имиджа, не на взятки, не на вещи, которые должны были что-то доказать тем, кому никогда ничего не докажешь. Он тратил их на живое существо, которое даже не знало, кто он такой. Которому было плевать на его фамилию, на его статус, на его миллиарды. Которое просто хотело жить. Он вернулся в спальню, опустился на край кровати, рядом с подушкой, где спал кот и посмотрел на него. Шерсть уже не была такой тусклой — зелье работало, цвет возвращался, тёплый, рыжевато-коричневый, с тёмными полосками на спине. Маленький Дьявол. Почему-то это имя пришло само. — Ну, маленький Дьявол, — сказал Альберу тихо, почти шёпотом. — Теперь мы оба в этом дерьме. Я с тобой, ты со мной, а бюджет уже улетел в космос, как у мелкого зоопарка. Кот не ответил. Спал. Только ус дёрнулся во сне, будто ему снилось что-то важное. Альберу сидел рядом и смотрел на это спящее тельце, на ровное, уже почти спокойное дыхание, на то, как поднимается и опускается бок под шёлковым одеялом. Альберу встал и потянулся. Хрустнули колени, заныла спина — пол был не самым удобным местом для сидения. Вздохнул так глубоко, будто скинул с плеч многолетний груз. — Только вот не вздумай сдохнуть, — сказал он, глядя на кота. — Я уже вложился в тебя больше, чем в последнюю рекламную кампанию. Если ты сдохнешь, это будет убыточно. А я не люблю убытки. Кот вздохнул во сне. Чуть громче, чем обычно. И Альберу вдруг почувствовал что-то. Чувство, что он кому-то нужен. Этому коту было плевать на его статус, плевать на его деньги, плевать на то, что думают люди... Это.. было так приятно...

***

Кот проснулся именно в тот момент, когда Альберу, сверяясь с мысленным расписанием (а оно у него всегда было, хоть в три часа ночи, хоть на краю света), вернулся с очередной порцией питания в шприце. Ну а как иначе? Малыш едва держался в сознании, сам есть не мог, даже голову поднять — и то было подвигом. Приходилось выкручиваться и импровизировать. Быть и медсестрой, и шеф-поваром, и, судя по тому, как кот на него смотрел, — новым лучшим другом. Хотя, конечно, правильнее было бы сказать «хозяин». Ответственность, всё такое. Альберу осторожно присел на край кровати. Движения — плавные, почти кошачьи, будто он подкрадывался к мине, а не к живому существу. Пододвинулся ближе и замер. Кот смотрел на него в ответ. И этот взгляд — он был... другим. Альберу даже моргнул пару раз, проверяя, не померещилось ли. Глаза, красно-карие. Глубокие, странные, чужие. Словно внутри них кто-то забыл тлеющий уголёк, и он всё ещё горел — медленно, ровно, не давая тепла, но и не позволяя погаснуть. Кот смотрел не как животное. Он смотрел как тот, кто слишком много видел. Слишком много знал. И теперь просто ждал — что этот двуногий сделает дальше. В этом взгляде было всё: недоверие, въевшееся в каждую клетку. Осторожность, заточенная годами выживания. И — будь проклята его разыгравшаяся фантазия — мрачное понимание. Будто кот знал что-то, чего не знал он сам. Альберу почувствовал себя неуютно. — Эм... Привет? — сказал он тихо, и голос прозвучал так жалко, что захотелось закашляться, сделать вид, что это не он. — Как ты себя чувствуешь? Хотя... наверное, глупо спрашивать. Ты же не ответишь. Может, стоит попробовать миску? Или ты ещё не готов? Ах да, повязки. Их ведь пора менять... Он замолчал, опуская взгляд на свои руки. Шприц с питанием блестел в свете ночника. "Я сижу и разговариваю с котом". Мысль пришла внезапно. Потрясающе. Уровень социальной деградации: «психика в стабильном минусе». Ещё пара таких ночей — и можно смело оформлять инвалидность. "Следующий шаг — советоваться по бизнес-решениям". — усмехнулся он про себя. — "А потом, чего уж мелочиться, внесу тебя в совет директоров. Кресло рядом с моим, табличка: „Дьявол, глава по пушистым вопросам, специальный советник по тыканью мордой в очевидное“". — Может, ты мне скажешь, подписывать тот дурацкий контракт с поставщиками или лучше спалить его к чёртовой матери? — спросил он вслух, просто чтобы проверить реакцию. Кот не моргнул. Продолжал смотреть в упор своими красно-карими глазами — как судья, которому всё давно ясно. Который уже изучил материалы дела, выслушал свидетелей и теперь просто ждёт, когда адвокат закончит нести чушь, чтобы вынести приговор. — Знаешь, тебе идёт этот взгляд, — хмыкнул Альберу. — Такой... презрительно-божественный. Будто ты не кот, а древнее божество, которое вселилось в кота, чтобы наблюдать за моим моральным разложением. Если ты начнёшь говорить, я, пожалуй, и правда не удивлюсь. Он осторожно поднёс шприц к кошачьей морде. Медленно, давая время отшатнуться, зашипеть или вцепиться когтями в руку. Кот не сопротивлялся. Только дёрнулся один раз — коротко, рефлекторно, когда пластик коснулся губ . И в этом движении было что-то такое... Альберу показалось, что кот сделал это не от боли, а чтобы напомнить: «Я позволяю тебе это. По доброй воле. Не забывайся». Альберу чуть улыбнулся. — Ладно, малыш, — сказал он тихо, вливая первую порцию. — Сделка такая: ты живёшь у меня, ешь мою еду, спишь на моих подушках, желательно не дерёш мою мебель... А я... ну, стараюсь не тронуться окончательно на фоне всего этого бедлама. И, если честно, пока что ты справляешься лучше любого психотерапевта. Справедливо? Красноватые глаза на секунду блеснули. Или показалось? Альберу не был уверен. Но что-то тёплое шевельнулось в груди. — Так, ладно, продолжим, — пробормотал он, поднося шприц снова. — У нас по плану: кормёжка, перевязка, и если будешь хорошо себя вести — может быть, даже включу тебе телевизор. Там сейчас какие-то птички круглосуточно, говорят, коты это любят. Хотя, судя по твоему взгляду, ты больше по документалке про мировые заговоры. Кот не шевельнулся. Только слегка дёрнул ухом — то ли отмахиваясь от мухи... "Делай, что должен, человек", — читалось в этом движении. — "Но если мне что-то не понравится, я перегрызу тебе глотку во сне". Альберу осторожно влил остатки питания, стараясь не разлить ни капли. Хотя, если честно, его пижама уже и так была в таком состоянии, что хоть сейчас в музей современного искусства. Пятна крови, зелёные разводы от зелий, мокрые рукава.. Почему он ещё не переоделся? — Молодец, — выдохнул он, убирая пустой шприц. — Теперь, бонус за храбрость — немного вкусного, невероятно горького и, конечно, подозрительно светящегося зелья. Шеф-повар рекомендует. Он достал заранее подготовленную смесь — ту самую, которой вчера заливал раны. Разбавленная водой, она пахла одновременно аптекой, болотной тиной и чем-то таким, отчего хотелось зажать нос. Набрал в чистый шприц. Аккуратно поднёс к кошачьей морде. — Прошу. Лучшая винтажная коллекция из домашней аптеки. Эксклюзив, между прочим. Сам пил однажды — чуть не ослеп, — пробормотал Альберу, пока кот нехотя, с выражением лица «я это запомню и при случае припомню», глотал горькую жидкость. — Так что цени. Кот глотал. Медленно, с паузами, но без капризов. Будто понимал, что это необходимо. Закончив, Альберу отложил шприц в сторону и откинулся назад, опираясь спиной на изголовье кровати и выдохнул. Посмотрел на кота. Тот всё ещё смотрел на него. Взгляд был всё таким же недоверчивым, всё таким же оценивающим, но... что-то изменилось. Чуть-чуть. На полградуса. Отчуждение не исчезло, но перестало быть ледяным. Теперь это была скорее настороженность, чем враждебность. — Что ж... — протянул Альберу, разглядывая пушистого пациента. — Ты вроде спокойный. Или это только пока, потому что сил нет? Ладно, не отвечай, я понимаю. Он потянулся за чистыми бинтами и коробочкой с антисептическим кремом. Разложил всё на тумбочке и приготовился. — Давай сменим повязки, а? Процедура неприятная, но необходимая. Как совещания по понедельникам. Как визиты к стоматологу. Как... Он замялся, подбирая сравнение. — ...как разговор с отцом. В общем, то ещё удовольствие. Но надо. Пауза повисла в воздухе. Тишина стала плотной, почти осязаемой. — Или ты сейчас решишь, что я чудовище, и попытаешься сожрать мне руку? — добавил Альберу с кривой усмешкой. — Что ж, укус — это прогресс. По крайней мере, ты проснулся и можешь защищаться. Буду считать это знаком выздоровления. Кот вздохнул. Да — именно вздохнул. С таким выражением, будто говорил: «Боже, дай мне сил терпеть этого идиота». И не пошевелился. Альберу покачал головой и начал работу. Пальцы двигались осторожно, бережно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Снять старые бинты, осмотреть раны — края стянулись, воспаление спало, зелень работала. Обработать края кремом, наложить новые повязки, закрепить. Кот молчал и не дёргался. Только иногда, когда крем касался особенно чувствительных мест, ухо дёргалось — и всё. Альберу работал и думал. "Кто бы мог подумать, что я буду этим заниматься...".

***

Утро началось с «дзынь!». Резкого, противного, настойчивого звонка в дверь, который врезался в тишину квартиры, как нож в масло. Альберу подскочил на диване, моргая спросонья, и первое, что пришло в голову: «Кого там принесло в такую рань?» Второе: «Ах да. Это же я вчера, в состоянии аффекта, устроил шопинг-терапию». Он поплёлся открывать. Курьер на пороге выглядел так, будто всю ночь не спал, таская коробки. Судя по горе картонных сооружений за его спиной — так оно и было. Альберу расписался там, где надо, принял груз с лицом человека, который морально не готов участвовать в этом цирке, но вынужден по контракту с собственной совестью. Коробка, ещё коробка. Маленькая, средняя, огромная — последняя была такого размера, что в неё, наверное, влез бы ребёнок. Или несколько котов. Альберу затаскивал всё это добро в прихожую, потом в комнату, с каждым рейсом чувствуя себя всё более нелепо. Он — наследник империи, человек, который подписывает контракты на миллионы, — таскает коробки с кошачьими принадлежностями. Жизнь, определённо, удалась. Кот наблюдал. Он лежал на подушке, всё в той же позе, голова повёрнута к двери, и смотрел. Эти красно-карие глаза следили за каждым движением, за каждой коробкой, за каждым вздохом. Словно говорили: «Ну, показывай, что ты там накупил, смертный. Посмотрим, достоин ли ты называться моим человеком». Первым делом Альберу распаковал механический лоток. Конструкция была знатная. С датчиками, с автоматической очисткой, с панелью управления, которая выглядела сложнее, чем приборная доска в его машине. Альберу поставил это чудо инженерной мысли в ванной, аккуратно засыпал наполнитель, включил в розетку — и замер, любуясь. Где-то там, в глубине души, шевельнулась мысль: "Учитывая, сколько я сплю и как мало у меня времени на отдых — я бы и сам в такой сходил". Он фыркнул, отгоняя абсурдную картинку, и пошёл дальше. Когтеточка. Она была выше его, с платформами, с верёвками, с какими-то подвесными игрушками — монстр, а не кошачий тренажёр. Альберу установил её в спальне, рядом с комодом, отступил на шаг, оценил. Выглядело это как дурацкий арт-объект. Как инсталляция современного художника под названием «Очередная прихоть богатых». Но если кот начнёт драть не мебель, а эту штуку — значит, деньги потрачены не зря. Игрушки. О, игрушек было много. Альберу, когда заказывал, не особо вдумывался — просто тыкал в то, что выглядело мило и что всплывало в памяти из детства. Мячики всех размеров, перышки на палочках. Какая-то электронная мышь, которая пищала и шевелилась при касании. Набор ленточек, дразнилка с колокольчиком, плюшевая рыбка, пахнущая кошачьей мятой. Он вывалил всё это богатство прямо на кровать, рядом с наблюдателем. Кот даже не дёрнулся. Только перевёл взгляд с игрушек на Альберу и обратно. В глазах читалось: «Ты серьёзно? Это всё мне?» — Если ты считаешь, что я идиот — моргни, — пробормотал Альберу, разглядывая это нагромождение пушистого счастья. Кот моргнул. Медленно. Очень медленно. С таким выражением, будто говорил: «Ты даже не представляешь, насколько ты прав». — Ладно, я заслужил этот взгляд, — вздохнул Альберу и пошёл за очередной коробкой. Кот ещё долго лежал неподвижно, наблюдая, как этот странный двуногий носится по квартире, распаковывая, устанавливая, раскладывая. В глазах мелькало что-то похожее на любопытство, но тщательно замаскированное под равнодушие. А потом, когда последняя коробка была вскрыта, а весь хлам разложен по местам, кот соизволил шевельнуться. Медленно, с достоинством, будто король, которому надоело валяться на троне, он сполз с кровати. Лапы коснулись пола осторожно, тело ещё слушалось плохо, но в каждом движении чувствовалась порода. Он обошёл лоток, обнюхал его, потом посмотрел на Альберу: «Принимается». Подошёл к когтеточке. Задрал голову вверх, оценивая масштаб. Потом — цапнул когтем верёвку. Раз. Два. Убедился, что конструкция не рухнет, и пошёл дальше. Игрушки... Кот остановился возле кучи на ковре. Ткнул носом пищащую мышь и та запищала. Кот дёрнул ухом, но не испугался. Только посмотрел на Альберу с лёгким укором: «Шумновато, но жить можно». Альберу стоял в стороне, как на экзамене, и ждал вердикта. Кот закончил инспекцию, развернулся и тем же королевским шагом направился обратно к кровати. Запрыгнул — с трудом, но запрыгнул — улёгся на подушку, свернулся калачиком и прикрыл глаза. Альберу выдохнул. Так, будто только что защитил годовой отчёт перед советом директоров. — Ну, вроде доволен, — пробормотал он, усаживаясь в кресло напротив. — Вечный тебе кайф, ваше пушистейшество. Располагайся, чувствуй себя как дома. Ты тут теперь главный, я уже понял. Кот не ответил. Только ухо дёрнулось — то ли во сне, то ли в знак того, что услышал и одобряет. И вот тогда... Альберу достал ленточки. Ну а почему бы и нет? В конце концов, он заказывал их среди прочего — красные, синие, чёрные, из атласа и бархата, с мелкими брошками, которые выглядели так, будто их украли с витрины ювелирного магазина девятнадцатого века. Лежали себе в коробке, ждали своего часа. И Альберу подумал: а что, если? Он выбрал самую красивую — бордовую, под цвет кошачьих глаз — и подошёл к кровати с видом человека, который вот-вот совершит акт великого искусства. Мол, смотри, сейчас я тебя украшу, как божество. Будешь выглядеть как настоящий маленький повелитель. Кот посмотрел на ленточку. Потом на Альберу. И тут случился Взгляд. О, этот взгляд. Альберу даже спустя годы, наверное, не сможет его забыть. В нём было всё: тысячелетняя мудрость, ледяное презрение, искреннее недоумение и та степень осуждения, которую обычно приберегают для самых отъявленных идиотов. Альберу замер с ленточкой в руке. На секунду ему всерьёз захотелось извиниться. За всё — за своё существование, за то, что вообще родился. За то, что посмел приблизиться к этому величественному существу с такой пошлой безделицей. Он чувствовал себя так, будто предложил древнему божеству жевательную резинку вместо положенного жертвоприношения. И божество сейчас размышляло: испепелить наглеца на месте или просто сделать вид, что ничего не произошло, и никогда больше не подпускать к себе ближе чем на метр. — Ладно... ладно! — Альберу вскинул руки в примирительном жесте и сделал шаг назад. — Это было необязательно. Я понял. Понял! Просто хотел... ну, украсить тебя, окей? Сделать тебя менее дьявольским. Чтобы ты выглядел... ну, не знаю... милым? Кот моргнул. Медленно. Очень медленно. И в этом моргании читалось всё: «Милым? Ты назвал меня милым? Ты вообще понимаешь, кто я такой, смертный? Я пережил тьму переулков, холод, голод, боль, кровь — а ты хочешь повязать мне на шею бантик?» Альберу попятился к коробке и торопливо закинул ленточки обратно, будто они были уликой на месте преступления. — Отлично, — пробормотал он, стараясь не встречаться с котом глазами. — Просто отлично. Следующий шаг — ты выкрадешь мою кредитку и начнёшь заказывать мебель сам. Будешь сидеть в кресле, попивать виски и выбирать себе лежанку из каталога, пока я буду в офисе вкалывать на твоё содержание. Кот демонстративно отвернулся. С таким видом, будто говорить с этим человеком ниже его достоинства. Но краем глаза Альберу заметил: ухо чуть дёрнулось. То ли услышал что-то за окном, то ли... нет, не может быть. Но показалось, что в этом движении промелькнуло что-то похожее на довольство. Насмешка? Самодовольство? — Ты надо мной издеваешься, — констатировал Альберу, глядя на кота. — Я приютил домашнего тирана.

***

Целое воскресенье Альберу провёл в режиме, который сам для себя окрестил «тревожная няня высшей категории». Он перемещался по квартире с таким выражением лица, будто взял на попечение древнюю реликвию, способную проклясть весь его род до седьмого колена, если её неправильно накормить, не туда положить или, не дай боги, обидеть неосторожным словом. Проверка дыхания — каждые полчаса. Альберу подкрадывался к кровати, замирал, вслушивался. Кот дышал — ровно, спокойно, с лёгким посапыванием. Повязки — осмотрены трижды. Не давят? Не жмут? Может, стоит ослабить? Или наоборот — подтянуть? Альберу перебирал в голове все возможные варианты, хотя ветеринар чётко сказал: «менять два раза в день, не трогать лишний раз». Подушка — поправлена раз пять. Сначала лежала так, потом эдак, потом Альберу показалось, что коту может быть неудобно, и он перевернул её другой стороной. Кот спал и, кажется, даже не замечал этих манипуляций, но Альберу было важно. На всякий случай. Плед — заменён три раза. Первый показался слишком колючим. Второй — слишком тонким. Третий, кашемировый, невесомый, стоил как половина гардероба обычного человека — этот подошёл. Кот под ним блаженно жмурился во сне, и Альберу выдохнул. Когтеточка — выставлена под идеальным углом к солнцу — да, он реально озаботился этим вопросом. Потому что если кот захочет точить когти, а когтеточка будет стоять не там — прощай, диван. А диван, между прочим, тоже денег стоил. Где-то к обеду Альберу поймал себя на мысли, что уже сам не понимает, кто в этом доме хозяин. Он, вроде бы, взрослый человек, а ведёт себя как прислуга при маленьком пушистом монархе, который даже глаз не открывал, но уже установил тотальный контроль над всей территорией. Когда пришло время кормить, Альберу подошёл к процессу с ответственностью, достойной запуска космического корабля. Миска — новая, керамическая, с рисунком рыбок. Наполнение — строго по инструкции с сайта зоомагазина. Он даже весы кухонные достал, чтобы отмерить ровно 37 граммов. Ни граммом больше, ни граммом меньше. Сверху — капля масла лосося. Для блеска шерсти, да. Чтобы этот маленький демон сиял, как новогодняя ёлка. Альберу поставил миску перед котом с видом официанта в ресторане, подающего блюдо от шефа. Кот открыл глаза. Посмотрел на миску. Потом на Альберу. Потом снова на миску. И снова на Альберу. В этом взгляде читалось всё: «Ты серьёзно? Вот это вот, это сухое, коричневое, пахнущее заводом — ты предлагаешь мне? Ты, человек, который сам ест курицу и, судя по запаху, не самую дешёвую?» — О боги, — пробормотал Альберу, чувствуя, как внутри закипает знакомая уже смесь отчаяния и умиления. — Ты разборчивее, чем моя бабка. Кот демонстративно отвернулся от миски. И уставился в стену с таким видом, будто там происходило что-то невероятно важное, а еда — это так, мелочь, недостойная внимания. Альберу выдержал паузу. Секунд тридцать. Минуту. Кот не смотрел на него, но всем своим видом показывал: «Я подожду. А ты подумай над своим поведением». — Ладно, — сдался Альберу. — Ладно, чёрт с тобой. Он пошёл на кухню, достал остатки своей куриной грудки, которую планировал съесть сам на ужин. Нарезал мелкими кусочками и положил в миску поверх сухого корма. Поставил обратно. Кот повернул голову. Посмотрел на миску. Понюхал воздух. И соизволил подойти. Альберу наблюдал, как это маленькое, ещё слабое существо с достоинством короля подходит к миске, как аккуратно, почти брезгливо, выбирает кусочки курицы, оставляя сухой корм нетронутым. И как при этом довольно щурится, будто говорит: «Так-то лучше, смертный. Учишься». Он сел за стол со своей тарелкой. И вот так они ужинали. Вместе как равные. Как два сожителя, один из которых — маленький бархатный сатана с претензией на божественность, а второй — уставший человечишка, который ещё неделю назад подписывал контракты на миллионы, а сейчас выпрашивает у кота разрешение погладить его за ухом. Альберу ковырялся в своей еде без особого аппетита, краем глаза следя за котом. Тот уплетал курицу с таким удовольствием, будто это был его последний ужин. Или первый нормальный ужин за долгое время. Звуки, которые он издавал, напоминали не то мурчание, не то победный гимн — низкий, вибрирующий, самодовольный. Альберу почувствовал, как внутри разливается тепло. Глупое, неуместное, но такое приятное. Он осторожно, медленно, чтобы не спугнуть, потянулся рукой к кошачьей голове. Хотел просто погладить. Провести пальцем по мягкой шёрстке между ушей. Проявить нежность. Кот замер. Поднял голову и посмотрел. О, этот взгляд. Альберу даже не думал, что один взгляд может содержать столько смысла. В нём читалось: «Ты смеешь прикасаться ко мне, простолюдин? Ты, который только что кормил меня какой-то гадостью из пакета и лишь в последний момент догадался добавить нормальной еды? Ты считаешь, что заслужил право касаться моего величества?» Рука Альберу застыла в воздухе, не долетев до кошачьей головы каких-то пяти сантиметров. — Я... понял, — сказал он тихо и отдёрнул руку, будто обжёгся. Кот моргнул — медленно и одобрительно. Мол, «правильное решение, человек. Цени, что я вообще позволяю тебе находиться рядом». Альберу откинулся на спинку стула и в очередной раз поразился тому, как быстро и бесповоротно рухнула его иерархия в этом доме. Ещё вчера он был выжным человеком, перед которым заискивают, которому улыбаются, которого боятся. Сегодня он — пешка у обожравшегося пушистого демона, который даже не доел курицу, но уже смотрит на него как на нашкодившего лакея. Он вздохнул, уставился в тарелку и пробормотал: — Следующим шагом ты начнёшь выбирать мне галстуки, да? И тут... Кот муркнул. Не мяукнул — не фыркнул. Именно муркнул — коротко, низко, с какой-то странной интонацией, будто отвечал. Альберу застыл. Вилка зависла в воздухе, не долетев до рта. Глаза расширились до размеров блюдец — классическое выражение лица человека, который только что стал свидетелем чуда. Или, возможно, жертвой хорошо спланированной психологической атаки со стороны существа, которое ещё вчера почти не дышало. Он уставился на эту наглую морду. В ней читалась царственная невозмутимость. Ни тени смущения, ни капли раскаяния. Только лёгкое, едва заметное удовлетворение — как у шахматиста, сделавшего удачный ход. — Это... это было "да" или "нет"? — выдохнул Альберу медленно, с такой интонацией, будто реально ожидал получить внятный вербальный ответ. Кот не ответил. Он мяукнул — коротко, резко, как пощёчина. И в этом звуке было столько презрения, сколько Альберу не слышал за всю свою жизнь. Потом кот с достоинством, достойным короля, спрыгнул со стула на пол — мягко, бесшумно, несмотря на слабость. Постоял секунду, вильнул хвостом — этот жест был полон самодовольства, как у гения хаоса, только что провернувшего идеальную диверсию. И направился в гостиную, туда, где сквозь шторы пробивалось пятно солнечного света. Улёгся, вытянулся. Прикрыл глаза. Идеальная картина неги и безмятежности. Альберу проследил за ним взглядом, проводил до самого солнечного пятна, и только потом выдохнул — шумно, с присвистом, будто только что пробежал марафон. — Ну вот, — сказал он самому себе, потому что разговаривать больше было не с кем. — Теперь он ещё и саркастический. Великолепно. Где мне взять инструкцию по эксплуатации демона в кошачьем теле..? Он поднялся, отнёс миски в раковину и задумчиво застыл над ними, глядя на остатки курицы и нетронутый сухой корм. Вода текла, руки мылись на автомате, а мысли были далеко. Там, в гостиной, где наглое пушистое создание грело бока в солнечном свете. Потом он выключил воду, вытер руки и с видом человека, которого обыграли в шахматы, несмотря на то, что он играл один, вернулся в гостиную. Опустился на диван и уставился в потолок. — Может, ты ещё и налоги за меня заплатишь? — мрачно пробурчал он, обращаясь к белоснежной лепнине. — Хотя нет, ты скорее тот тип, что оставит меня с долгами и сбежит на яхте с красной икрой. А я потом расхлёбывай. Из солнечного пятна донёсся невнятный звук. Не то чих, не то фырканье. Альберу предпочёл трактовать это как чих. Так было безопаснее для его нервной системы. Он потянулся за телефоном, и открыл браузер. Начал печатать: «как выстроить здоровые границы с котом, который считает себя богом». Автозаполнение, к его тихому ужасу, подсказало: «...и вы, возможно, правы». — Фантастика, — хмыкнул он, глядя на экран. — Я даже гуглу теперь не верю. Он отложил телефон, взял первую попавшуюся книгу с журнального столика. Это оказалась «Краткая история времени» Стивена Хокинга. Прекрасный выбор, ничего не скажешь. Альберу открыл наугад, уставился в середину страницы с таким сосредоточенным видом, будто вчитывался в суть мироздания. Минуты текли. Кот не двигался. Лежал в своём солнечном пятне, вытянувшись и прикрыв глаза. Но Альберу чувствовал — следят. Вот этим полуприкрытым глазом, лениво, с отстранённым интересом. Как будто думал: «Сколько ещё ты собираешься притворяться, что у тебя есть воля?» Альберу держался. Читал про чёрные дыры, про сингулярность, про природу времени. Но краем сознания всё равно фиксировал: кот там, кот смотрит, кот ждёт. И тут — движение. Кот издал звук. Не мяу. Не мурчание. Не фырканье. Что-то среднее — низкое, задумчивое, такое, будто он только что оценил политическую ситуацию на Балканах и пришёл к неутешительным выводам. Альберу отложил книгу и насторожился. — Что? — спросил он. Кот зевнул. Широко — демонстративно смачно. С видом короля, который только что подписал смертный приговор какому-то неважному вельможе и теперь наслаждается моментом. Кот не пошёл к миске. Не поплёлся на подушку. Не соизволил даже взглянуть в сторону когтеточки, на которую Альберу потратил полдня, выставляя под идеальным углом. Кот направился к балкону. Альберу увидел эту траекторию и замер — сердце пропустило удар, потом ещё один. Потом рухнуло куда-то в район пяток и осталось там лежать холодным комком предчувствия. — Нет, — выдохнул он. — Только не это. Потому что балкон был заперт. Потому что вчера, когда Альберу в припадке заботы предлагал коту подышать свежим воздухом, тот даже ухом не повёл. Сидел на подушке и смотрел с таким выражением, будто ему предложили прогуляться по помойке. А сегодня, видимо, передумал. Или, что вероятнее, просто решил напомнить, кто здесь принимает решения. Власть нужно демонстрировать регулярно. И желательно — в самые неудобные моменты. Кот дошёл до балконной двери. Сел. Медленно, с достоинством, как садятся перед троном, и повернулся к Альберу спиной. Альберу смотрел на эту спину, на идеально ровный хвост, на уши, которые даже не дрогнули, — и чувствовал, как внутри закипает знакомая уже смесь отчаяния, восхищения и полного бессилия. — Это ты так мне даёшь понять, что я опять ничего не понимаю? — спросил он тихо. Голос звучал почти жалобно. Ответа не последовало. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Даже холодильник на кухне, который всегда урчал ровно и успокаивающе, вдруг затих, будто понял: сейчас не до него. Сейчас здесь решается вопрос власти. Пауза затягивалась — Кот не двигался. Спина оставалась непроницаемой, как у сфинкса. Альберу стоял за его спиной и чувствовал себя провинившимся школьником перед директором. Вздох — глубокий, обречённый, с привкусом полного и безоговорочного поражения. Альберу поднялся с дивана — ноги слушались плохо, будто он шёл на эшафот — и направился к балкону. Медленно, как человек, который ведёт переговоры с террористом. И последняя надежда на то, что в этой квартире ещё есть кто-то, кроме кота, кто принимает решения. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. Альберу приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы кот мог протиснуться, если захочет и сделал шаг в сторону. Замер в позе лакея, ожидающего, пока господин соизволит проследовать. Кот не двинулся. Даже хвостом не повёл. Сидел, как сидел. — Что ещё? — выдохнул Альберу. В голосе уже не было ни злости, ни раздражения. Только усталое смирение. Молчание. — Ты ждал, что я не только открою, но и распахну шире? — уточнил он на всякий случай. — Может, тебе ещё красную дорожку постелить? Сказать что-то напутственное? Благословить на подвиги? Постелить плед, чтобы его величество не изволили простудиться? Кот медленно, очень медленно, повернул голову. Взгляд. Альберу готов был поклясться: в этом взгляде, если бы кот умел, стоял бокал с выдержанным вином, который он сейчас поднёс бы к губам и тихо, с прищуром, процедил: «Ну что за сервировка, жалкий человек... Где пледик? Где открыть пошире? Где должное почтение?» — Я понял, — сказал Альберу и пошёл за пледом. Он вернулся с кашемировым — тем самым, который выбрал вчера из трёх вариантов. Расстелил на балконе, там, где солнце уже село, но воздух был ещё тёплым. Распахнул дверь пошире. Отступил. Сделал приглашающий жест рукой. Кот соизволил подняться. Прошёл мимо Альберу, даже не взглянув вышел на балкон. Остановился, потянулся — длинно, грациозно, выгибая спину и зевая так, будто только что пробудился от тысячелетнего сна. Потом вальяжно, по-хозяйски, обошёл плед по периметру, проверяя, достоин ли. Улёгся и, вытянувшись, прикрыл глаза. Весь его вид говорил: «Я — временный правитель восточного крыла этой квартиры. Эти владения отныне мои. Можете идти, человек. Вы свободны до следующего указа». Альберу стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на эту картину. Вечерний город шумел где-то внизу. Огни зажигались в окнах, машины шуршали шинами, ветер шевелил шторы. Альберу думал о том, с какого именно момента его существование превратилось в плохо продуманный ситком. Где он — вечно уставший, побитый жизнью герой, который только и делает, что выполняет капризы. А кот — харизматичный антагонист с неприлично хорошей шерстью и взглядом древнего божества. — Хоть бы серию назвали в мою честь, — пробормотал он, глядя, как ветер играет с кошачьими усами. — Например... «День, когда я потерял остатки гордости». Кот не отреагировал — лежал, подставив морду вечернему ветерку. Глаза закрыты, усы чуть подрагивают. Блаженство. Альберу пошёл на кухню. Поставил чайник. Достал чашку — самую большую, любимую. Нашёл мёд. Заварил чай, долго мешал ложкой, глядя, как кружатся чаинки. Мёд таял, делал чай сладким, тёплым, почти успокаивающим. Альберу сделал глоток и поймал себя на мысли, что мёд — это, пожалуй, последнее, что осталось сладкого в его жизни. Потому что всё остальное сладкое теперь принадлежало этому шерстяному воплощению абсолютистского режима, который даже не извиняется за свою тиранию.

***

Утро понедельника встретило Альберу не привычным звонком будильника, который он ненавидел всей душой, а мягким «вжик». Звук доносился из ванной. Механический лоток, эта инженерная фантастика за цену люстры, только что завершил цикл самоочистки и теперь довольно урчал, выполняя свои прямые обязанности. Обслуживание маленького бархатного деспота началось ровно в 6:47 утра, без опозданий, без сбоев, с точностью швейцарских часов. Альберу лежал на кровати, уставившись в потолок, и пытался осознать новую реальность. Его реальность — которая теперь начиналась не с мыслей о контрактах, не с прокручивания в голове пунктов повестки дня, а с автоматической уборки кошачьих отходов. — Боже, — прошептал он в потолок. — Во что я ввязался? Потолок, как обычно, ничего не ответил. Только белел себе равнодушно, с идеальной итальянской лепниной по углам. Альберу сел, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Посмотрел на часы — времени было в обрез. А ему ещё собираться, приводить себя в порядок, выбирать костюм, натягивать на лицо ту самую идеальную улыбку, которой он встречал мир каждый день. Мир, который понятия не имел, что его наследник провёл выходные в панике из-за хвостатого залётного. Он поплёлся в душ, но краем глаза, даже сквозь запотевшее стекло кабины, всё равно следил за котом. Тот уже вовсю хозяйничал. Вышагивал по квартире с таким видом, будто это ему, а не Альберу, предстояло сегодня покорять совет директоров. Раны после зелий затянулись почти полностью — зелёная жидкость, которую Альберу вливал в него все выходные, творила настоящие чудеса. Шерсть блестела, движения стали уверенными, плавными, хищными. Кот чувствовал себя великолепно. Он менял локации для сна строго по часам. Сначала диван — инспекция дивана, проверка на мягкость. Потом любимое кресло, в котором Альберу обычно читал отчёты. Потом вдруг обнаружилась какая-то коробка — Альберу даже не помнил, что заказывал что-то настолько большое, — и кот с чувством глубокого удовлетворения залез в неё, пошуршал там, покрутился и вышел с видом: «Ну, приемлемо. Можно использовать как временное убежище». Изредка, когда ему это было нужно, а не когда этого хотелось Альберу, кот снисходил до туалета. Потом до еды. Потом до воды. Всё строго по расписанию. По своему собственному, которое он, очевидно, составил ещё в ту ночь, когда Альберу притащил его домой. Альберу вышел из душа, застёгивая пиджак, и поймал себя на странной мысли: за последние сутки он прочитал больше форумов о кошках, чем за всю свою жизнь — о деловой этике, экономике и корпоративном управлении вместе взятых. Он знал теперь, какие корма лучше усваиваются, почему коты любят коробки, как часто нужно менять воду, что делать, если кот не ест, и какие игрушки стимулируют охотничий инстинкт. Он знал всё. Абсолютно всё. И теперь, с каждым мурчанием, с каждым взглядом этих красно-карих глаз, он ждал, что кот начнёт предъявлять требования. Человеческая еда по меню, разумеется, из ресторана. Охотничьи симуляторы — в идеале, чтобы лазерная указка сама водилась по стенам. И, конечно, персональный массажист, который будет чесать за ушком в любое время дня и ночи. — Всё, как в комментах, — пробормотал Альберу, глядя, как кот перебирается из коробки в кресло. — Сначала они раненые, несчастные, пушистые — и ты такой: «Ой, бедненький, конечно, заходи, я помогу». А потом — раз! — и ты уже не помнишь, когда в последний раз сидел в этом кресле сам. Кот в этот момент как раз свернулся клубком в его кресле. Именно в его. Том самом, которое Альберу выбирал полгода, которое стоило как хороший автомобиль, в котором он любил сидеть по вечерам с бокалом виски и просто молчать. Кот лежал там, не открывая глаз, и медленно, с чувством глубокого удовлетворения, вытянул переднюю лапу. Будто говорил: «Молчи, смертный. Я отдыхаю». Альберу прикрыл лицо рукой. Ладонь была прохладной после душа, слабо пахла гелем. Он подошёл к креслу и остановился. Посмотрел на кота сверху вниз. — Ну что ж... — начал он неуверенно. — Могу ли я тебя оставить? Или мне тебя забрать с собой? Голос звучал жалко. Как у человека, который спрашивает разрешения у того, кто явно выше по статусу. Кот даже не открыл глаза. Только ухо лениво дёрнулось. Один раз. Два. Будто говорило: «Ты в своём уме, человек? У меня тут солнце, плед, подушка и только что завоёванное кресло. Забирай сам себя, раз уж собрался уходить. Меня не трогай». Альберу вздохнул. Присел перед креслом на корточки, оказавшись на одном уровне с котом. Протянул руку, осторожно, боясь спугнуть, коснулся шерсти. Кот соизволил открыть глаза. Карие, с красноватым отливом, они смотрели на Альберу с выражением, в котором смешались вселенская усталость и лёгкое недоумение. «Зачем ты шумел? — читалось в них. — Зачем ты вообще существуешь в такое раннее время? Я почти слился с пространством. Почти достиг нирваны. А ты пришёл и всё испортил». — Хочешь ко мне в офис? — мягко усмехнулся Альберу, проводя рукой по густой, удивительно мягкой шерсти. Кот вопреки ожиданиям не дёрнулся, не зашипел, и не попытался укусить. Только прикрыл глаза чуть сильнее. — Представляешь? Придёшь со мной, развалишься на столе, будешь презирать всех сотрудников сверху вниз. Кот молчал. Глаза прикрыты, усы подрагивают. Но Альберу готов был поклясться: в этом молчании читалось снисхождение. Что-то вроде: «Я подумаю над твоим предложением... когда ты станешь интересен. Когда в твоём офисе появятся достойные лежанки и нормальная еда. А пока — не смеши». — Так... это было «нет», я правильно понял? — пробормотал Альберу, и в голосе проскользнула усмешка. — Ладно, оставайся. Прави моим домом в одиночку. Захватывай территории. Устраивай перевороты среди мебели. Он погладил кота ещё раз, напоследок, чувствуя под пальцами ровное, успокаивающее тепло. Кот не сопротивлялся. Только когда рука убралась, медленно, с достоинством, повернул голову в другую сторону. Мол, аудиенция окончена, человек — ступай. Альберу встал, отряхнул колени — хотя на них ничего не было, просто привычка. Поправил галстук. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Идеальный костюм. Идеальная причёска. Идеальная улыбка, готовая к использованию. И глаза, в которых впервые за долгое время не было пустоты. Он обернулся в дверях. Кот лежал в кресле, свернувшись калачиком, и, кажется, уже спал. Или делал вид. Или медитировал на тему «как ещё больше подчинить себе этого человека». — Только, пожалуйста, — сказал Альберу напоследок, уже взявшись за ручку двери. — Не организуй переворот среди мебели, пока меня нет. Диван не трогай — я к нему привык. Кресло... ну, кресло ты уже захватил, с этим поздно. Остальное — по возможности, с минимальными разрушениями. Договорились? Кот не ответил. Но когда дверь уже закрывалась, Альберу показалось, или из комнаты действительно донёсся тихий, довольный звук. Не то мурчание, не то смех.

***

Он уже почти уехал. Почти. Папка с документами — на переднем сиденье, ключи — в замке зажигания, телефон — в кармане пиджака, руки — на руле. Всё, как обычно. Привычный ритуал — завести мотор, выдохнуть, включить передачу и уехать в бесконечный день, полный фальшивых улыбок и ничего не значащих разговоров. Но... Альберу замер. Руки так и остались лежать на руле. Мотор работал ровно, тепло, уютно. А в голове крутилась одна-единственная мысль, навязчивая, как рекламный джингл: «А вдруг? Вдруг ему станет хуже? Вдруг он проснётся, а меня нет? Вдруг ему что-то понадобится, а я в чёртовом офисе, подписываю бумажки и делаю вид, что мне не всё равно?» Он выдохнул — шумно, с досадой на самого себя. Выключил зажигание и вышел из машины. Дверь в подъезд закрылась за его спиной с тихим, почти ласковым щелчком. Будто говоря: «Ну конечно, ты не мог уехать. Мы же знали». — Нет, — буркнул Альберу себе под нос, нажимая кнопку лифта. — Ты поедешь со мной. Мало ли... Лифт поднялся на его этаж с привычным жужжанием. Альберу вошёл в квартиру, и первое, что он увидел, — кот. Тот сидел на подушке. Всё на той же, на его подушке, которую он оккупировал с первого дня. Сидел с таким видом, будто и не уходил никуда. Будто всё это время — все двадцать минут, пока Альберу собирался и спускался в машину — он так и просидел здесь, и ждал. Только хвост чуть дёрнулся выражая, вероятно, слабую заинтересованность. Или лёгкое раздражение. Или, может быть, удовлетворение от того, что человек вернулся. — Ну что, — сказал Альберу, сбрасывая пальто на пуфик в прихожей. — Собирайся. Едем на работу. Кот медленно,снисходительно моргнул. Будто говорил: «Я подумаю». Альберу обернулся и начал сборы. Как настоящий дворецкий, как камердинер при королевской особе, он методично укладывал в пакеты всё, что могло понадобиться Его Пушистому Величеству в течение рабочего дня. Когтеточка. Вторая, запасная. Потому что ну а вдруг? Вдруг первой не хватит? Вдруг он захочет точить когти строго в другом углу? Лежанка. Самая мягкая, с бортиками, чтобы можно было свернуться калачиком и чувствовать себя в безопасности. Лоток. Обычный, пластиковый, на всякий случай. Мало ли, механический ему не понравится бы. Вдруг этот высокотехнологичный монстр покажется коту слишком шумным или недостаточно королевским? Наполнитель. Две пачки, разных марок — пусть выбирает. Игрушки. Мячик с перьями, пищащая мышь, дразнилка на палочке. И... ленточка. Чёрная, атласная, с аккуратной брошкой в виде серебряного полумесяца. Альберу зачем-то заказал её в том самом припадке безумия, когда скупал всё подряд. И сейчас, глядя на неё, понял: это судьба. — Блестящая деталь для царского наряда, — фыркнул он, укладывая ленточку в пакет сверху. Он поставил пакеты у двери, готовые к погрузке в машину. Вернулся в спальню. Кот всё так же сидел на подушке. Альберу взял ленточку, подошёл ближе, присел на корточки. — Ну что, мой хороший, — сказал он мягко, почти шёпотом. — Придётся сегодня в офис. Ничего не поделаешь, я не могу тебя оставить. Кот спокойно смотрел на него. Альберу протянул руку, провёл ладонью по мягкой, тёплой шерсти. Кот чуть прикрыл глаза. — Ты такой мягкий, — пробормотал Альберу. Альберу взял ленточку, поднёс к кошачьей шее. Замер на секунду, ожидая протеста, возмущения, попытки сбросить эту красоту куда подальше. Но кот молча смотрел. Альберу осторожно, почти с трепетом, завязал ленточку вокруг шеи. Не по центру, а чуть сбоку, с лёгким дерзким смещением. Бантик получился небольшим, аккуратным. Брошка-полумесяц легла на грудь, блеснув в утреннем свете. — Ну теперь точно царь, — усмехнулся Альберу, отодвигаясь, чтобы полюбоваться делом рук своих. Кот сидел. Ленточка сидела на нём так, будто была там всегда. Чёрный атлас оттенял бордовый отлив шерсти, серебряный полумесяц поблёскивал при каждом движении. Кот мягко мяукнул. Никаких попыток сбросить. Никакого возмущения — как подобает существу, которое знает себе цену. Которое понимает: этот человек старается. Заслужил маленькую награду в виде разрешения себя украсить. Альберу осторожно, боясь спугнуть момент, протянул руки. Подхватил кота под передние лапы, прижал к груди. Кот позволил — мало того — уткнулся носом в его шею, прямо в ямочку за ухом, и замер. Тёплое, мягкое, живое тепло разлилось по телу Альберу. Он почувствовал, как кошачье дыхание щекочет кожу, как вибрирует маленькое тельце от сдерживаемого мурчания (или от того, что кот просто позволяет себе расслабиться — кто их разберёт). — Ты такой... — прошептал Альберу, проводя ладонью от пушистой макушки до самого кончика хвоста. Кот прикрыл глаза и затаился. Как будто это был не человек, а большая тёплая печка, от которой исходит уют и безопасность. Потом Альберу вздохнул — глубоко, успокаивающе — и двинулся к выходу. Одной рукой он прижимал к себе кота, другой подхватил пакеты. Пальто пришлось накинуть сверху, кое-как, но это были мелочи. Дверь захлопнулась. Лифт приехал сразу — будто ждал. Альберу зашёл внутрь, прислонился спиной к холодной стене кабины и посмотрел в зеркало. Оттуда на него смотрели двое. Элегантный мужчина в дорогом пальто, с идеальной укладкой и безупречной осанкой. И бордовый кот в чёрной ленточке, обвивший его шею, как живой, тёплый, пушистый шарф. — Мы неплохо смотримся вместе, — заметил Альберу, глядя на отражение. Поправил край бантика — чуть расправил, чтобы лежал идеально. — Прям фотосессия для глянца.