Его Царское Величество Дьявол

Внутри у Таши всё оборвалось. Паника, которую она так старательно, с каким-то отчаянным упрямством зажимала в кулак последние полчаса, наконец прорвала плотину и хлынула наружу, ледяными иглами впиваясь в виски и заставляя сердце биться где-то в горле, перекрывая дыхание. Она проникла сюда вместе с другими тёмными эльфами — в место, о котором Альберу неосторожно обмолвился пару дней назад, когда они обсуждали странные перемещения корпоративных грузов. Он думал, просто заброшенная лаборатория, очередной призрак корпоративных войн, ещё одна точка на карте, не стоящая внимания. Но Таша настояла на проверке: внутренний голос, никогда не подводивший её за долгие годы выживания в тени, требовал убедиться лично. И теперь, стоя посреди этого кошмара, она понимала с леденящей ясностью: голос не врал. Это была не просто заброшенная лаборатория... Чёрт, это была законсервированная база, спрятанная так глубоко, что даже их разведка, гордившаяся своей осведомлённостью, ничего о ней не знала. Военная педантичность чувствовалась в каждом углу — оборудование законсервировано по всем правилам, документация рассортирована по папкам, образцы аккуратно маркированы и упакованы. Кто-то очень не хотел, чтобы это место нашли, но при этом собирался вернуться. Тишина здесь висела такая плотная, что уши закладывало, а воздух казался чужим — слишком тяжёлым, слишком мёртвым для живых существ. Каждый шаг отдавался гулом, который, казалось, расходился кругами по всему помещению, предупреждая неведомых хозяев об их присутствии. А потом она почувствовала это. Мёртвая мана. Субстанция, без которой её род не мог существовать — их сила и их проклятие одновременно, источник могущества и причина вечного бегства от тех, кто хотел эту силу использовать. Здесь она ощущалась настолько отчётливо, что восприятие Таши, всегда острое до болезненности, на миг просто отключилось, не в силах переварить этот сигнал. Слишком много, слишком близко. Слишком концентрированно для того, чтобы быть случайностью. Как они могли не заметить это раньше? Как эта аномалия, буквально подземный резервуар смерти, находилась у них под носом всё это время, а они ничего не чувствовали, не подозревали и даже не догадывались? Мысль была хуже любой физической боли — она выстужала душу медленно и методично, заставляя сомневаться в собственных способностях. Пока её спутники, действуя быстро и слаженно, с отработанной годами синхронностью, собирали образцы странного, оплавленного металла, поблёскивающего в тусклом свете аварийных ламп каким-то нездоровым отливом, и запечатанные контейнеры с мутной жидкостью, внутри которой угадывались смутные очертания, Таша, повинуясь внезапному порыву, отделилась от группы и бесшумно скользнула в соседний кабинет. Здесь царил неестественный порядок — будто учёные и лаборанты просто встали из-за столов вчера вечером и ушли домой, надеясь вернуться утром и продолжить свою работу. Мониторы покрылись тонким слоем пыли, но были выключены ровно, провода аккуратно убраны. В лотках для бумаг лежали ровные стопки документов, на стенах висели графики и диаграммы, смысла которых она не понимала, но от одного вида которых по коже бежали мурашки. Кто-то очень любил порядок и очень не хотел оставлять следы. Таша лихорадочно перебирала папки в металлических стеллажах, выдвигала ящики шкафов, отбрасывала в сторону ничего не значащие отчёты о поставках реактивов и сметы на оборудование. Время утекало сквозь пальцы, каждая секунда могла стать последней, и она уже почти сдалась, почти решила, что здесь ничего нет, когда взгляд зацепился за серую папку, затерявшуюся между стандартными документами. Она была тоньше остальных, менее заметная, специально задвинутая в самый угол, чтобы никто случайно не наткнулся. Но на корешке, выцветшими чернилами, значилось: «Проект "Diavolo". Совершенно секретно. Экземпляр единственный». Простое название, отпечатанное на дешёвой этикетке канцелярским шрифтом, ударило под дых сильнее любого заклинания. Она взяла папку в руки — картон оказался холодным, будто его только что достали из морозильной камеры, хотя он явно пролежал здесь достаточно много времени. На первой странице, под жирным грифом секретности, занимавшим половину листа, была приклеена чёрно-белая фотография, пожелтевшая по краям. С неё смотрела женщина. Красивая настолько, что дух захватывало даже на этом выцветшем, любительском снимке. Не той дешёвой, гламурной красотой, что печатают на обложках журналов, а породой, статью, чем-то благородным, что чувствуется за версту. Взгляд — пронзительный, цепкий, совсем не тот, что бывает у жертв. Так смотрят те, кто прошёл через ад и не сломался. Волосы завивались тугими локонами, спадая на обнажённые плечи. В лице читалось что-то неуловимо знакомое — какой-то изгиб бровей, разрез глаз, линия скул, — от чего по коже бежали мурашки, а в голове зарождались смутные догадки, которые не хотелось формулировать даже мысленно. Подпись под фото, выведенная машинописным шрифтом, гласила: «Объект D-06. Зверочеловек, семейство кошачьих. Последняя известная особь на момент начала проекта». Таша перелистнула страницу. Потом ещё одну. И ещё. С каждым листом внутри всё холодело, а перед глазами начинали плясать красные точки от напряжения. Она читала быстро, цепляясь взглядом за ключевые слова, и каждое следующее было страшнее предыдущего. Текст пестрел словами, от которых тошнило физически: «экспериментальное вмешательство», «принудительная стабилизация», «синтез образцов», «побочные эффекты», «летальные исходы». Сухие, протокольные формулировки, за которыми стояли годы чьей-то боли, чьих-то сломанных судеб, чьей-то медленной и мучительной смерти. Смысл докладов сводился к одному — учёные пытались вживлять мёртвую ману в генетический код зверолюдей. Скрещивать, блять, несовместимое. Создавать гибриды, которым не место в этом мире. И судя по отчётам, по этим бесстрастным цифрам и графикам, у них получалось. Раз за разом, эксперимент за экспериментом, они приближались к цели, не считаясь с потерями. В середине папки зияла рваная дыра. Кто-то вырвал несколько страниц — неаккуратно, второпях, но целенаправленно, оставив лишь рваные края у корешка. Их уничтожили намеренно, методично, не оставляя шансов восстановить информацию. Кто-то очень хотел, чтобы правда никогда не всплыла. Таша пролистала ближе к концу, переворачивая листы с нарастающим чувством тревоги. Сухие, протокольные отчёты сменились нервными пометками на полях, сделанными от руки разными почерками — «нарушение режима содержания», «халатность персонала», «утрата контроля над объектом», «чрезвычайное происшествие». Женщина с фотографии сбежала. Вырвалась из этого ада живой, воспользовавшись чьей-то ошибкой, а может быть, просто невероятной силой воли и жаждой жизни, которую не смогли сломать никакие эксперименты. Долгие годы о ней ничего не было известно — пустота, провал, тишина. А потом наблюдение возобновилось. И выяснилось нечто невероятное, невозможное, то, что не укладывалось в голове: объект D-06 не просто выжил и скрылся — она вышла замуж за человека и родила от него ребёнка. Дальше — снова пустота. Вырванные страницы, стёртые годы жизни, уничтоженная надежда на нормальное существование. Кто-то очень старался, чтобы эти записи никогда не прочитали. И на последнем уцелевшем листе, чудом оставшемся в папке, — одинокая машинописная строчка, подводящая чёрный итог: «Объект D-07 идентифицирован и захвачен. Источник ликвидирован при попытке сопротивления. Тело найти не удалось». У Таши перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, и ей пришлось на мгновение опереться рукой о стол, чтобы не упасть. Это была не просто история чужой трагедии — это была система. Холодная, расчётливая, безжалостная система уничтожения тех, кто посмел сбежать, посмел жить, посмел надеяться на нормальную жизнь. И тут её взгляд, всё ещё цепкий, несмотря на шок, на подкатывающую к горлу тошноту и дрожь в пальцах, упал на внутреннюю сторону обложки. В маленьком прозрачном кармашке, приклеенном к картону, будто кто-то нарочно оставил это здесь, надеясь, что правда когда-нибудь выйдет наружу, лежала самая обычная чёрная флешка. Невзрачная, стандартная, каких миллионы в любом магазине электроники. Никаких опознавательных знаков, никаких меток, ничего, что могло бы выдать её содержимое. Она выхватила её, не раздумывая ни секунды. Зажала в кулаке так крепко, что костяшки побелели, а острые края впились в ладонь даже сквозь перчатку. Сунула папку под мышку, прижимая к себе, как самое дорогое, что у неё сейчас было, и бесшумно выскользнула к остальным. Те уже заканчивали, упаковывая последние образцы, и вопросительно обернулись на её появление. — Уходим, — голос прозвучал жёстко, не оставляя места для вопросов. — Они не стали спорить — слишком хорошо знали этот тон. Через мгновение все пятеро растворились в тенях, исчезли так же бесшумно, как появились, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха, которое тут же схлопнулось, вернув базе её мёртвую, зловещую тишину.

***

Кейл и Альберу находились дома. В воздухе витал соблазнительный аромат, от которого у любого нормального человека мгновенно потекли бы слюнки — запекающиеся в духовке куриные крылышки, которые Альберу с завидным усердием и сосредоточенностью человека, решившего во что бы то ни стало приготовить идеальный ужин, поливал каким-то острым соусом собственного изобретения. Соус, судя по цвету и запаху, должен был получиться ядрёным, но Кейл, кажется, не возражал — или просто ещё не осознавал, во что ввязывается. Кейл же расположился на кухонном стуле с таким видом, будто этот стул был троном, а вся кухня — его законными владениями. Он погрузился в состояние, близкое к анабиозу, если не считать одного важного обстоятельства: его тело было абсолютно расслаблено, глаза прикрыты, дыхание ровное и глубокое, а вот пушистый хвост жил своей собственной жизнью. Он лениво и почти ритмично покачивался из стороны в сторону, едва не сметая со стола салфетки. Это движение было единственным признаком того, что Кейл ещё не провалился окончательно в сон. Казалось, ещё мгновение — и он просто уснёт прямо здесь, под убаюкивающее шипение масла на сковороде, и тогда будить его придётся уже чем-то более существенным, чем запах еды. — Кейл. Голос Альберу прозвучал негромко, но достаточно чётко, чтобы нарушить идиллию. Он не хотел звучать резко или требовательно, скорее просто привлечь внимание, но в тишине кухни даже такое мягкое обращение прозвучало почти как выстрел. — Что такое? — отозвался Кейл, не открывая глаз. Голос его был сонным, тягучим, как мёд — в нём не чувствовалось ни тени беспокойства — только лёгкое любопытство, смешанное с желанием, чтобы его поскорее оставили в покое и дали досматривать те сны, которые уже начали подкрадываться. Альберу сделал небольшую, но ощутимую паузу, будто взвешивая каждое слово, прежде чем выпустить его в воздух. Он стоял у плиты, спиной к Кейлу — эта поза давала ему иллюзию контроля — он не видел реакции, значит, мог собраться с мыслями, не опасаясь, что его выдаст собственное лицо. — Расскажи о себе, — наконец выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично, словно он просил передать соль, а не прикасался к чему-то глубоко личному. — Что с тобой случилось, пока тебя не было... дома. Он запнулся на последнем слове, потому что не был до конца уверен, можно ли называть поместье Хенитьюзов домом для Кейла. Хвост Кейла, который секунду назад беззаботно рисовал в воздухе замысловатые восьмёрки, рассекая пространство с грацией, доступной только кошачьим, мгновенно замер. Застыл в неестественной напряжённой позе, вытянувшись струной — эта внезапная неподвижность была красноречивее любых слов. Кейл медленно, очень медленно, приоткрыл веки. Его взгляд, ещё секунду назад мутный от дремоты и безмятежности, стал острым, цепким, недоверчивым — таким, каким смотрят на внезапную опасность, притаившуюся в темноте. Он уставился на Альберу в упор, словно пытаясь разглядеть, что скрывается за этим внезапным интересом, какие мотивы движут человеком, который до этого момента не задавал таких вопросов. Альберу чувствовал этот взгляд спиной — буквально физически, каждой клеточкой кожи. Он знал, что Кейл смотрит на него, изучает, оценивает, и внутри у него всё сжималось от желания обернуться, засмеяться, сказать, что это шутка, и попросить забыть этот глупый вопрос. Инстинкты кричали: отступай, не лезь, не нарушай границы, которые вы оба так тщательно выстраивали все эти дни. Но он выдержал. Он продолжал стоять у плиты, делая вид, что занят крылышками, хотя те были уже давно готовы и просто лежали на сковороде, остывая. Он выдержал эту паузу, эту тишину, этот взгляд, потому что после того разговора с Ташей ему стало мучительно важно узнать о Кейле хоть что-то. Не слухи, не догадки, не предположения, основанные на случайных обрывках информации, а услышать от него самого. Приобрести хотя бы крупицу уверенности, крошечное доказательство того, что его доверие не висит на волоске над пропастью, готовое оборваться в любую минуту. Что Кейл не вонзит ему в спину нож в один прекрасный день, когда Альберу меньше всего этого будет ждать. Что всё будет хорошо. Что можно расслабиться и просто жить, не оглядываясь постоянно через плечо. Мысли о подозрениях тёти отравляли сознание, как медленный яд. Они просачивались в самые неожиданные моменты, мешая сосредоточиться на работе, отравляя самые простые радости, превращая каждый спокойный вечер в поле битвы между доверием и страхом. Таша не говорила ничего конкретного, но её взгляды, её недомолвки, её намёки — всё это складывалось в картину, которая пугала больше любого прямого обвинения. Теперь этот вопрос висел в воздухе между ними, тяжёлый и неудобный, как забытый на середине кухни чемодан, который невозможно обойти, невозможно не замечать, но и открывать почему-то страшно. Кейл промолчал ещё секунду — одну, вторую, третью, — и каждая из них тянулась бесконечно долго, наполняя кухню напряжением, которое можно было резать ножом. А потом его хвост снова начал медленно, почти нехотя, покачиваться из стороны в сторону. Движение было вялым, лишённым прежней грации, скорее механическим, чем естественным. — Мне бы... не хотелось об этом говорить, — произнёс он тихо, и голос его, в отличие от хвоста, не дрогнул. Он звучал ровно, спокойно, но в этой ровности чувствовалась сталь. Его взгляд уставился в пустоту где-то за спиной Альберу, словно он видел там не стену с кухонными полками, а какие-то собственные, очень личные и не самые приятные воспоминания. Было заметно, что за показным безразличием, ровным тоном и неподвижным лицом скрывается колоссальное напряжение: плечи его чуть приподняты, пальцы слегка сжали край стола, а уши — Альберу видел это краем глаза — чуть заметно подрагивали, выдавая внутреннюю борьбу. Сердце Альберу болезненно сжалось. Он не ожидал такой реакции. Вернее, где-то в глубине души он предполагал, что Кейл может не захотеть открываться, но не думал, что это будет выглядеть именно так. Он увидел не просто отказ — он увидел глухую защитную стену, возведённую за долгие годы боли, за долгие годы выживания в мире, где доверять никому нельзя. И любое давление сейчас, любой намёк на настойчивость лишь укрепили бы эту стену, сделали бы её ещё выше и неприступнее. Решение пришло само собой, без участия разума — просто организм понял, что дальше давить нельзя, что это разрушит всё, что они с таким трудом строили все эти дни. — Понятно, — просто сказал Альберу, его голос, против воли, прозвучал мягче, чем он ожидал. В нём не было обиды, не было разочарования — только принятие. И, может быть, чуть-чуть грусти, которую он даже не пытался скрыть. Он развернулся к плите, снял с огня сковороду с идеально зарумянившимися крылышками — они получились именно такими, как он хотел: золотистыми, хрустящими, с аппетитной корочкой, покрытой острым соусом. Поставил её на стол с тихим стуком, который в наступившей тишине прозвучал почти оглушительно. — Еда готова, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обычно, буднично, будто ничего не произошло. Они сели ужинать. Альберу положил себе пару крылышек, Кейл — тоже, но ел он как-то... механически, без обычного удовольствия. В комнате стояла тишина, но это была не та комфортная, уютная тишина взаимопонимания, которая бывает между близкими людьми, когда слова не нужны. Это была тяжёлая, звенящая пауза, в которой слишком отчётливо был слышен каждый щелчок приборов, каждый вздох, каждое движение. Между ними висело едва уловимое, но оттого не менее давящее напряжение. Оно не выражалось в словах или действиях — просто оба чувствовали, что что-то изменилось, что-то сдвинулось, и этот сдвиг был не в лучшую сторону. Альберу это не нравилось. Ему не нравилась эта стена, которая вдруг выросла между ними там, где раньше был свободный проход. Ему не нравилась эта пропасть, которую он сам же и обнаружил своим неуклюжим вопросом. Ему не нравилось, что тень подозрений Таши, даже незваная, непрошеная, уже сделала своё чёрное дело, пропитав собой воздух, которым они дышали. Он смотрел, как Кейл ковыряется в тарелке, почти не притрагиваясь к еде, и думал о том, что, наверное, зря всё это затеял. Что, может быть, некоторые вопросы лучше оставлять незаданными, а некоторые тайны — нераскрытыми. Что доверие — это не знание всех подробностей чужой жизни, а способность принимать человека таким, какой он есть, даже без этих подробностей. Но было уже поздно. Вопрос прозвучал, повис в воздухе, и теперь они оба чувствовали его тяжесть. Оставалось только надеяться, что время сможет всё исправить. И что этот ужин не станет началом конца.

***

Прошло несколько дней, и Альберу, не в силах больше выносить эту гнетущую неопределённость, предпринял новую попытку. Он подбирал слова тщательнее, чем хирург скальпель, стараясь сделать их мягче, осторожнее, обойти те острые углы, о которые в прошлый раз споткнулась его откровенность. Голос звучал ровно и буднично, будто речь шла о погоде или планах на вечер, но внутри у него всё дрожало от напряжения. Кейл слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным, глаза смотрели куда-то в сторону, и его отстранённость была хуже любого крика. А когда Альберу закончил, повисла та самая тягучая пауза, которая уже успела стать для них привычной. — Нет, — сказал Кейл. Одно слово — короткое, твёрдое, не оставляющее пространства для манёвра. В нём не было злости, не было раздражения — только глухая, непробиваемая стена, которую он возвёл между ними. И на этом всё закончилось. Кейл поднялся и вышел из комнаты, даже не взглянув на Альберу. Его хвост, некогда такой выразительный, волочился по полу безжизненным шлейфом. Альберу остался сидеть за столом, глядя в пустоту и чувствуя, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. С каждым последующим днём пропасть между ними не просто сохранялась — она увеличивалась, становясь всё шире и глубже, превращаясь из простой трещины в настоящий каньон, через который уже невозможно было перекинуть мост. Кейл замыкался в себе всё больше, отступая в ту эмоциональную крепость, из которой его когда-то с таким трудом удалось выманить. Он стал тише, почти незаметным, реже задерживался взглядом на Альберу, а если их глаза всё-таки встречались, в них не было ничего — ни тепла, ни злости, ни даже привычной кошачьей наглости. Только пустота, от которой хотелось кричать. Его некогда выразительный хвост, который раньше жил собственной жизнью, выдавая все эмоции хозяина, теперь чаще всего был неподвижно обёрнут вокруг его ног, словно защищая от всего мира. Даже уши, всегда чутко ловившие каждый звук, теперь казались прижатыми к голове, будто Кейл постоянно ждал удара. Альберу не знал, что терзало его сильнее: сожалел ли он о том, что вообще задал тот роковой вопрос, разрушивший хрупкое равновесие их отношений, или же о том, что с такой лёгкостью, почти мальчишеской доверчивостью, позволил себе привязаться к этому молчаливому и надменному наглецу. Горькая обида сковывала сердце ледяными тисками, и дышать в его же собственном доме становилось всё тяжелее с каждым днём. Впрочем, Альберу, будучи человеком, у которого тоже хватало скелетов в шкафу — некоторые из них могли бы составить конкуренцию любому семейству кладбищенских призраков, — отдавал себе отчёт в том, что его собственная реакция на подобные вопросы вряд ли была бы иной. Он и сам не любил, когда кто-то пытался залезть в те уголки души, которые он предпочитал держать закрытыми на все замки. Попытка взглянуть на ситуацию с холодным расчётом, со стороны, немного успокаивала, действуя как слабое болеутоляющее, которое притупляет боль, но не лечит её причину. Но рана, тем не менее, продолжала ныть, и чувство неловкости и отчуждения росло с каждым днём, отравляя собой каждый их совместный вечер, каждую минуту, проведённую в одном помещении. Альберу не мог отрицать, что ситуация не скатилась в абсолютную катастрофу. Они по-прежнему координировали действия против его чёртовых братьев, их рабочий альянс держался на плаву, принося свои плоды. Но именно это и бесило больше всего — их общение свелось к сухим отчётам, тактическим схемам на цифровых картах и обсуждению планов по нейтрализации очередных козней родственничков. Было невыносимо трудно вести дела, когда всё твоё естество жаждет обрушить на собеседника шквал вопросов, которые жгут язык: «Кто ты на самом деле? Что они с тобой сделали? Почему ты смотришь сквозь меня, будто меня не существует?». Но каждый раз он глотал эти слова, заталкивая их обратно, в гнетущую тишину собственного разума, где они продолжали своё разрушительное дело. Страх сделать ещё хуже сковывал его прочнее стальных кандалов. Он боялся одного неловкого слова, одного лишнего взгляда, одной неправильной интонации, которые окончательно захлопнут ту дверь, что и так уже приоткрыта на крошечную, едва заметную щелочку. И эта тревожная неуверенность, постоянное хождение по канату над пропастью непонимания, изматывали куда сильнее, чем любая открытая конфронтация, чем любой прямой конфликт, где хотя бы понятно, с кем воевать и за что. А потом Альберу начал замечать странности. Словно тени, мелькающие за окном, они были едва уловимы, почти незаметны, но от этого не менее тревожны. Иногда, в самые глухие ночные часы, когда город за окном замирал в предрассветной дрёме, Кейл не спал и куда-то уходил. Чёткого графика не существовало, никакой системы, которую можно было бы вычислить и предсказать. Сам Кейл двигался с такой кошачьей бесшумностью, с такой идеальной грацией хищника, что, не будь у Альберу его собственной, вновь вернувшейся бессонницы, которая заставляла его лежать с открытыми глазами и вслушиваться в тишину, он бы, вероятно, так ничего и не узнал. Лишь тихий щелчок входной двери — звук настолько едва слышный, что его можно было принять за игру старого дома, — выдавал эти ночные вылазки в гнетущей тишине квартиры. И это было до чертиков тревожно. Куда он ходит? Почему? Зачем? Эти вопросы начинали грызть Альберу изнутри с навязчивой регулярностью, превращая ночи в пытку, а дни — в бесконечное ожидание новой ночи. Как-то раз он, делая вид, что просто зашёл на кухню попить воды — самый старый и самый нелепый предлог в мире, — спросил об этом напрямую, стараясь, чтобы голос звучал максимально безразлично. Кейл, пойманный врасплох в тот момент, когда думал, что Альберу спит, лишь раздражённо отмахнулся, словно от назойливой мухи, мешающей наслаждаться жизнью. — Просто проветривался. Сон не шёл, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, но в его голосе не было ни капли убедительности. Если насчёт плохого сна Альберу ещё мог поверить — они оба в последнее время изрядно подорвали себе нервную систему бесконечными переживаниями, — то версия о «простой прогулке» вызывала откровенный скепсис. Кейл был лентяем до мозга костей, до самых кончиков своих пушистых ушей. Он бы скорее согласился провести ночь за разбором бухгалтерских отчётов (конечно, тут он слегка загнул, Кейл бы выбрал прогулку, но суть оставалась той же), чем добровольно, без крайней необходимости, отправился на бесполезную, с его точки зрения, прогулку посреди ночи. Разве что его самого несли бы на руках — и да, такое уже случалось в их истории, и Альберу даже не был против, находя в этом какую-то странную, щемящую нежность. Но сейчас всё было иначе. Вопрос так и висел в воздухе, неотвеченный и колючий, как заноза, которую невозможно вытащить: куда, чёрт возьми, он ходил? Что искал? С каждым днём пропасть становилась всё ощутимее, всё материальнее. Она была не просто отсутствием разговоров или уменьшением количества проведённых вместе часов; она была активным, почти физическим отдалением. Кейл будто отступал на цыпочках, стараясь не потревожить воздух лишним звуком, но каждый его шаг назад, каждое движение прочь отдавалось в Альберу гулким, болезненным эхом тревоги, которое никак не хотело затихать. Что случилось? Почему Кейл так себя ведёт? Эти вопросы становились навязчивыми, как зубная боль, которая не проходит, сколько ни глотай обезболивающие. Может, Альберу где-то облажался? Спросил что-то не то? Посмотрел не тем взглядом? Сделал неверное движение? Он мысленно перебирал их недавние взаимодействия, прокручивал в голове каждый разговор, каждый взгляд, каждый жест, выискивая малейший промах, который мог всё испортить. Ирония ситуации была горькой до слёз. Всё, что требовалось для спасения, — это одно слово. Одно-единственное слово от Кейла, любой намёк, кивок, или хотя бы сердитый взгляд, дающий понять, в чём корень проблемы. Просто направление, вектор, по которому можно было бы двигаться. И Альберу бросился бы в эту брешь, как в прорубь, готовый заговорить, извиниться, исправить всё что угодно, пойти на любые уступки, лишь бы устранить причину этого невыносимого дискомфорта, вернуть то тепло, которое ещё недавно было между ними. Но вместо этого он получал лишь спину, уходящую в другую комнату, и тишину, которая звенела громче любого крика. Кейл не говорил абсолютно ничего. Оглушительная тишина становилась их новым, извращённым способом общения. Она висела между ними за завтраком, делая безвкусной самую вкусную еду. Она вставляла свои ледяные паузы в рабочие обсуждения, превращая тактические совещания в пытку. Она укладывалась в постель вместе с ними, ложилась между их телами, не оставляя места ни для чего другого — ни для случайного прикосновения, ни для тёплого взгляда, ни для простого человеческого «спокойной ночи». Жить как нормальный человек стало невозможно. Каждый вздох, каждый взгляд, каждый жест теперь сопровождался фоновым гулом паранойи, которая разрасталась в голове, как злокачественная опухоль. Альберу ловил себя на том, что анализирует, как Кейл отодвигает чашку — это было безразличие или отвращение? Он замечал, как замирает, услышав ночью скрип половицы — это просто поход в туалет или очередной таинственный уход в никуда? Повседневность превратилась в минное поле, где каждый шаг мог оказаться роковым. А самое ужасное было в том, что Альберу приходилось делать вид, будто ничего не происходит. Улыбаться, когда внутри всё разрывалось на части. Кивать, когда хотелось кричать. Вести дела с Кейлом так, будто между ними всё по-прежнему, будто этот холод — лишь плод его больного воображения. И всё это с постоянным, ледяным комом страха под сердцем, с отчаянной, пульсирующей в висках мыслью: «Скажи же что-нибудь. Обвини меня. Ударь. Обмани. Сделай хоть что-то, только разбей эту тишину». Но тишина не разбивалась — она только густела, становясь всё более невыносимой.

***

— Альберу! Голос Кейла ворвался в кабинет раньше, чем его обладатель, и в этом одном слове было столько жизни, столько энергии, что Альберу на мгновение показалось, будто он ослышался. За последние недели он привык к другому Кейлу — тихому, отстранённому, почти призрачному, который передвигался по квартире бесшумной тенью и говорил только по делу. Но сейчас в дверях стоял совсем другой человек. Кейл ввалился в кабинет с таким видом, будто принёс не просто информацию, а выиграл джекпот в лотерее, о существовании которой даже не подозревал. На его лице расцвела хитрая, почти лисья улыбка, от которой в воздухе запахло настоящими страстями, а не ледяным отчуждением, заполонившим их дом в последнее время. Он буквально светился самодовольством. Это сияние было настолько ярким, настолько непривычным, что сердце Альберу на мгновение ёкнуло — то ли от внезапного предчувствия чего-то важного, то ли от давно забытого уже ощущения, что Кейл может быть вот таким: живым, увлечённым, почти счастливым. В любое другое время такая демонстративная радость насторожила бы его, заставила бы искать подвох. Но сейчас, после недель гнетущего молчания и взаимного отдаления, это было единственное проявление чего-то светлого, и Альберу ухватился за него, как утопающий хватается за соломинку, как за последний глоток воздуха перед тем, как уйти под воду. — Что такое, Кейл? — спросил он, и его собственный голос, против воли, прозвучал почти тепло, почти по-настоящему заинтересованно. — Ты прямо-таки светишься, как новогодняя ёлка. Кейл, не обращая внимания на лёгкую иронию, подошёл к столу и с той непринуждённостью, которой в нём давно уже не было, плюхнулся в кресло напротив, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку с видом человека, который только что совершил нечто гениальное и теперь готов принимать поздравления. Его хвост, впервые за долгое время, не был безжизненно обёрнут вокруг ноги, а лениво покачивался в воздухе, выдавая довольство хозяина. — Я нарыл кое-что на Эдмунда, — объявил он тоном заговорщика, делящегося величайшей тайной века. В его глазах блеснул азартный огонёк, который Альберу помнил ещё по первым дням их знакомства, когда они только начинали свою игру против общего врага. Альберу сцепил руки в замок, облокотил на них подбородок, всем своим видом показывая, что внимание целиком и полностью принадлежит собеседнику. Внутри него шевельнулось что-то тёплое — может быть, надежда на то, что этот разговор сможет растопить лёд, намерзший между ними. — Он посещает одну закрытую вечеринку, — продолжил Кейл, с явным наслаждением растягивая слова, смакуя каждую деталь, как гурман смакует редкое блюдо. — Для всяких отморозков, разумеется. Полная аморальная чушь, но не суть. Там, по моим данным, будет присутствовать его верная собачонка. Альберу приподнял бровь, изображая заинтересованность, хотя внутри уже всё ликовало от того, что Кейл разговаривает с ним. Просто разговаривает, без ледяной отстранённости, без взгляда сквозь пустоту. — Венион, что ли? — уточнил он, хотя ответ был очевиден. Ухмылка Кейла стала ещё шире, обнажая острые клыки, и в этом оскале было что-то хищное, но при этом до странности родное. — В точку, — подтвердил он и довольно потянулся, как сытый кот, довольно жмурясь. — И что же это значит? — Альберу почувствовал, как в воздухе вокруг них запахло настоящей игрой и азартом, который так любил и он сам. — Просто информация ради информации или у тебя есть конкретный план? Кейл с самым невинным видом, на который только был способен, потянулся за печеньем, лежащим на столе Альберу, и, выбрав самое большое, с наслаждением разломил его, отправив половину в рот. Он жевал неторопливо, смакуя, явно наслаждаясь паузой, которую выдерживал для пущего эффекта. — Как что? Можно устроить настоящее представление, — произнёс он наконец, прожевав и облизнув губы. — Ты знал, что они собираются приобрести там кое-что, чтобы подставить тебя на благотворительном ужине в следующую субботу? Неделя у тебя есть, между прочим, чтобы подготовиться. Альберу задумчиво отвёл взгляд в сторону, уставившись в окно, за которым медленно догорал серый городской закат. Он прекрасно знал, что его младшенький братец не способен сидеть на месте сложа руки. Этому ничтожеству и вечному источнику проблем, непременно требовалось испортить кому-нибудь жизнь, чтобы почувствовать хотя бы мимолётное подобие удовлетворения от собственного существования. Хотя Альберу и ожидал, что в роли очередной жертвы окажется именно он, столкнуться с этим известием именно сейчас, когда их отношения с Кейлом и так висели на волоске, было крайне некстати. — Что ты планируешь делать? — спросил он, возвращая взгляд к Кейлу и чувствуя, как внутри закипает уже знакомое боевое возбуждение. Кейл обернулся к нему, и на его лице застыло выражение такой наигранной, такой театральной невинности, что любой ребёнок раскусил бы этот обман за секунду. Но Альберу это зрелище почему-то умиляло. — Как что? Просить у тебя денег, конечно же, — произнёс Кейл тоном, каким говорят о чём-то само собой разумеющемся. Его улыбка медленно растянулась, становясь всё шире, всё зловещее, всё хищнее, превращаясь в оскал, который мог бы напугать кого угодно, но только не Альберу. — Я собираюсь посетить данное мероприятие лично, — пояснил он, — и забрать эту цацку себе, прямо из-под носа у твоего дорогого братца, чтобы в будущем использовать её против него же. Представляешь его лицо, когда он поймёт, что его же оружие обратилось против него? Мгновенная кара, не находишь? Красиво, эффектно, а главное — по делу. Альберу тоже улыбнулся — в этот момент их улыбки стали совершенно идентичными — две одинаковые, хищные ухмылки двух мошенников, нашедших общий язык и общую цель. Впервые за долгое время они снова были на одной волне, и это чувство стоило дороже любых денег. — Ты можешь брать столько денег, сколько потребуется, — великодушно разрешил Альберу, сделав широкий жест рукой, словно открывая перед Кейлом врата в сокровищницу. Кейл театрально приложил руку к сердцу, изобразив на лице такое глубокое благоговение, что позавидовали бы лучшие актёры драматических театров. — О, величайший из благодетелей! — продекламировал он с пафосом, достойным шекспировского монолога. — Вы, чья щедрость затмевает само солнце в зените! Вы, чья мудрость направляет мои жалкие, неуверенные шаги в этом полном опасностей и соблазнов мире! — Хватит, — прервал его Альберу, но уголки его губ всё ещё были приподняты, а в глазах плясали весёлые искорки, которых не было уже бог знает сколько времени. — Но как я могу остановиться, когда передо мной восседает источник всего сущего? — продолжал Кейл, не собираясь сдаваться. Его голос набирал обороты, становясь всё более пафосным. — Вы, чьи решения столь же безупречны, как ваш безупречный вкус в костюмах! Вы, без кого я был бы всего лишь жалкой пылинкой, носимой бесконечным, ледяным, равнодушным ветром по просторам жестокой вселенной! — Я сказал, хватит, — Альберу закатил глаза, но в этом жесте не было ни капли настоящего раздражения. — Или я прямо сейчас передумаю с финансированием твоего маленького криминального приключения, и пойдёшь добывать улики своим ходом. — Молчу, молчу, о мой повелитель, — Кейл снова ухмыльнулся, делая вид, что застёгивает рот на невидимую молнию, а потом ещё и ключик воображаемый выбросил за плечо. — Ваша воля — закон.

***

Альберу наконец позволил себе расслабиться. После недель ледяного молчания, после дней, когда каждый взгляд Кейла проходил сквозь него, не задерживаясь, словно он был пустым местом, — после всего этого наступило то, что можно было назвать перемирием. Казалось, тучи над их общим небом наконец рассеялись, уступив место чему-то похожему на прежнее тепло. Кейл снова вёл себя как прежде. Тот самый раздражающий, саркастичный наглец, который действовал Альберу на нервы самым привычным и оттого почти комфортным образом. Он снова язвил за завтраком, комментировал рабочие встречи с убийственным сарказмом и разбрасывал свои вещи по всей квартире с той беспечностью, которая когда-то бесила, а теперь почему-то умиляла. Альберу ловил себя на том, что улыбается без причины, что ловит каждое движение Кейла краем глаза, что ждёт его возвращения с какими-то мелкими поручениями. Это было глупо и по-детски, но от этого чувства не хотелось избавляться. Кейл больше не пропадал по ночам. Альберу специально прислушивался, просыпался несколько раз за ночь, проверяя, на месте ли тёплое тело рядом. И оно было на месте — дышало ровно, иногда подрагивало во сне, иногда прижималось ближе в поисках тепла. Более того, они снова спали в одной кровати. Не просто рядом, а именно вместе — так, как привыкли за те короткие недели, когда между ними ещё не выросла эта проклятая стена. Иногда, в те редкие ночи, когда Кейл не принимал форму кота, они засыпали в обнимку. Альберу чувствовал тепло его тела, слышал биение сердца, ощущал, как пушистый хвост обвивает его ногу во сне. В эти моменты тяжкий груз тревоги, который он носил в себе все эти недели, отпускал его. Мышцы расслаблялись, дыхание становилось глубже, и он проваливался в сон без сновидений — впервые за долгое время. Ему снова стало легче — и дышать, и работать, и просто жить. На душе было удивительно легко и спокойно, словно после долгой, изнурительной бури наступил наконец тот самый штиль, когда можно просто стоять и смотреть на горизонт, не боясь, что следующая волна смоет тебя за борт. Этот хрупкий мир продлился ровно до того самого момента, когда в самой глубине ночи он снова услышал его. Тот самый звук. Крадущийся, беззвучный для любого другого слуха, но для Альберу, за недели бессонницы научившегося различать малейшие шорохи в их квартире, он был оглушительным. Щелчок входной двери — тихий, почти невесомый, но в гробовой тишине ночи прозвучавший как выстрел. Альберу нахмурился, ещё не открывая глаз, надеясь, что ему показалось, что это просто игра уставшего сознания. Он протянул руку в сторону — туда, где всего несколько часов назад засыпал Кейл. Пустота. Простыня ещё хранила тепло, но тела уже не было. Ледяная волна тревоги накатила на него мгновенно, смывая остатки сна и той безмятежности, которую он с таким трудом взрастил за последние дни. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. На этот раз он не стал ворочаться в пустой постели, притворяясь, что ничего не происходит, и проваливаться в тревожную дремоту, полную кошмаров. Решение созрело быстро и бесповоротно, почти помимо его воли: он пойдёт за ним — сегодня он узнает правду какой бы она ни была. Альберу быстро, почти беззвучно оделся в темноте, ориентируясь на ощупь — каждое движение было выверено годами жизни, где тишина иногда значила больше, чем слова. Он накинул тёмное пальто, сунул ноги в ботинки, даже не завязывая шнурки, и, прикрыв за собой дверь квартиры с той же бесшумностью, с какой Кейл её открывал, шагнул в спящий город. Ночь встретила его холодом и тишиной. Фонари горели вполнакала, отбрасывая на асфальт длинные, искажённые тени, в которых легко было спрятаться. Инстинкт и знание привычек Кейла, что он успел изучить за время их совместной жизни, — подсказали направление. Альберу двигался медленно, держась в тени, стараясь ступать так же бесшумно, как тот, за кем он шёл. Город спал. Редкие машины проезжали где-то вдалеке, их шум тонул в плотном, холодном воздухе. Альберу вышел к небольшому парку, мимо которого они иногда гуляли по вечерам. Сейчас он выглядел иначе — зловеще, пугающе, с чёрными провалами между деревьями, где свет фонарей не доставал. Он замедлил шаг, прислушиваясь. И тогда он увидел их. Две фигуры в глубине парка, там, где тень была особенно густой. Одну из них Альберу узнал бы из тысячи — силуэт Кейла, его осанка, его манера держать голову чуть набок. Рядом с ним стоял кто-то другой. Человек, одетый в нечто, отдалённо напоминающее лабораторный халат — длинное, светлое одеяние, неестественно белеющее в ночи, словно призрак, явившийся из другого мира. Рассмотреть незнакомца толком не удавалось — он стоял спиной, да и расстояние было слишком велико. Но сама эта картина — его загадочный спутник, тайная встреча в глухом парке посреди ночи, — вонзилась в Альберу остриём леденящего страха, от которого свело желудок и перехватило дыхание. Он замер за стволом старого клёна, стараясь слиться с тенью, боясь дышать. Между фигурами происходил короткий, напряжённый разговор — слов было не разобрать, только интонации и напряжение, которое чувствовалось даже на расстоянии. Кейл стоял неподвижно, его поза выдавала внутреннюю борьбу — плечи напряжены, голова чуть опущена. А потом человек в халате протянул Кейлу небольшой предмет. Что-то маленькое, тёмное, что легко помещалось в ладони. В этот миг Альберу почувствовал, как почва уходит у него из-под ног, как реальность теряет очертания, как всё, во что он верил последние дни, рассыпается в пыль. Кейл долго смотрел на предмет в своей руке. Даже на расстоянии, даже в темноте было видно, как его плечи под тяжестью невидимой ноши слегка поникли, опустились, словно на них обрушилась вся тяжесть мира. Глубокий, прерывистый вздох, казалось, вырвал у него из груди саму душу — Альберу почти услышал его, хотя между ними было не меньше полусотни метров. Кейл медленно, почти нехотя, убрал загадочную вещицу в карман. В этот момент человек в халате снова начал говорить — его тихий голос сливался с ночным шепотом листвы, и слов по-прежнему было не разобрать — только интонации. Постояв ещё немного, прислушиваясь к этому разговору, который ничего ему не давал, Альберу понял: встреча подходит к концу. Ему нечего здесь больше ловить. Оставаться дольше было опасно — его могли заметить, и тогда объяснения, которых у него не было, стали бы неизбежны. Он бросил последний, тоскливый взгляд на спину Кейла — одинокую, такую знакомую фигуру в темноте, освещённую лишь тусклым светом далёкого фонаря. В груди плескалась целая буря: облегчение от того, что Кейл, по крайней мере, физически невредим, что ему ничего не угрожает прямо сейчас, и новая, острая, раздирающая волна беспокойства, от которой свело желудок и заныло сердце. Не в силах больше смотреть на эту сцену, Альберу развернулся и бесшумно скользнул обратно в объятия ночи, оставив за спиной тайну, которая теперь жгла его изнутри с новой, невыносимой силой. Обратная дорога заняла вечность. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, мысли путались. Он вернулся в квартиру, разделся, лёг в постель и застыл, глядя в потолок широко открытыми глазами. Рядом снова было пусто. Было обидно — до тошноты, до дрожи, до липкого, мерзкого чувства, когда понимаешь, что тебя снова обманули. И до ужаса тошно от собственной наивности, от того, как легко он позволил себя успокоить, как быстро поверил, что всё наладилось. Все эти годы Альберу бежал вперёд с ослепляющей яростью, гонимый ветром собственных амбиций, подстёгиваемый страхом оказаться хуже других, слабее, незаметнее. Он жаждал обрести нечто важное, нечто эфемерное и почти недостижимое — может быть, покой, которого никогда не знал в детстве. Может быть, искупление за то, в чём не был виноват. А может, просто место, где можно перестать оглядываться через плечо и бояться удара в спину. И теперь, в гробовой тишине своего дома, в пустой постели, где ещё хранился запах Кейла, его с ужасом настигла мысль, от которой до этого он яростно отмахивался, забивая её работой, разговорами или планами. Мысль, что в конце концов, после всех усилий, после всех битв, после всего, что он сделал и чем пожертвовал, он остался ни с чем. Ни с деньгами, которые так и не сделали его счастливым. Ни со славой, которая оказалась пылью. Ни даже с призрачным подобием счастья, которое, как ему казалось, он начал обретать в этом странном, нелепом, невозможном существе с кошачьими ушами и загадочным прошлым, полным тайн. Один. Словно путник, нёсший в руках драгоценный песок, и обнаруживший на закате жизни, что сквозь пальцы утекло всё до последней песчинки, а в ладонях не осталось ничего, кроме пустоты и ветра. Он не знал, откуда взялась эта ядовитая, тревожная мысль, и боялся признаться себе, что это и есть горькая, неприукрашенная правда. И потому продолжал работать — вгрызался в дела с тем остервенением, с каким загнанный зверь грызёт собственную лапу, пытаясь вырваться из капкана. Пытаясь заглушить внутренний вой пустоты грохотом сделок, щелчком клавиш, бесконечными отчётами и планами. Работа стала его последним оплотом, единственным ковчегом, плывущим по бушующему морю собственных сомнений. Пока он работал, можно было не думать, не чувствовать и... не вспоминать. Но однажды утром, глядя на своё отражение в потёмкшем от ночи оконном стекле, он с леденящим ужасом осознал то, что до сих пор не мог принять, от чего отмахивался, как от наваждения. Ему стало ясно, сколь многое он безвозвратно утратил за эти годы. Не связи, не состояния, не возможности — нет. Он потерял кусочки собственной души. С каждым шагом вперёд, с каждой победой, с каждым новым достижением он терял каплю мягкости, крупицу доверия к миру, осколок способности просто радоваться мелочам. Его сердце, некогда, может быть, и способное на что-то большее, чем холодный расчёт и бесконечная борьба, день ото дня ожесточалось. Оно покрывалось бронёй из подозрений, цинизма и вечного ожидания подвоха. И жить в этой броне становилось всё невыносимее. Она не защищала — она медленно сжималась, давила на грудную клетку, грозила раздавить его изнутри, оставив лишь пустую оболочку, которая умеет улыбаться нужным людям и подписывать нужные бумаги. И в этот миг, стоя посреди своей безупречной, вылизанной до стерильности квартиры, глядя на своё отражение в стекле, за которым просыпался равнодушный город, он с предельной, почти пугающей ясностью понял: Он стоит на самом краю пропасти. Пропасти полного одиночества и внутренней опустошённости. И следующий шаг, неважно, вперёд или назад, мог стать последним.