Его Царское Величество Дьявол

Когда дверь закрылась за спиной, Кейл не почувствовал ничего. Ни облегчения, которое должно было бы прийти, если бы он наконец вырвался из клетки, которую сам себе построил. Ни гнева, который мог бы согреть в этом холодном, стерильном подъезде элитного дома. Ни острой, режущей боли, которой, как он знал, должен был отозваться в нём этот последний, тихий щелчок замка, отсекающий его от всего, что стало для него почти родным. Была лишь вакуумная, оглушающая пустота. Такая плотная, такая абсолютная, что, казалось, её можно было потрогать руками. Будто кто-то выжег в его груди всё живое раскалённым докрасна прутом, не оставив даже пепла, даже воспоминаний о том, что там когда-то что-то было. Просто пустота — чёрная дыра, в которую проваливались все звуки, все мысли, все чувства. Он стоял в безлюдном коридоре, не видя ни стен, обитых дорогими панелями, ни зеркального лифта, который тускло поблёскивал в полумраке, ни табличек с номерами квартир. Всё это было декорацией, не имеющей к нему никакого отношения. И он не знал, как ему следует реагировать. Плакать? Кричать? Развернуться и вышибить эту чёртову дверь с петель, ворваться обратно и потребовать объяснений, которых у Альберу всё равно не было? Но внутри была только тишь. Мёртвая, ледяная гладь озера, скованного неподвижным льдом, под которым не осталось даже рыб. Однако под этим льдом, в самых глубинах, куда не доставали ни обида, ни отчаяние, ни даже эта всепоглощающая пустота, теплился один-единственный, неумолимый импульс. Тот, что заставлял его выживать там, где выжить было невозможно. Тот, что вытаскивал его из лабораторных клеток, из тёмных переулков, из самых безнадёжных передряг. Инстинкт выживания, закалённый годами боли и предательства. Он знал, что должен закончить своё дело до конца. Это было единственное, что у него осталось. Альберу, его доверие, их хрупкое, почти призрачное «мы» — всё это было теперь роскошью, ошибкой, иллюзией, которую жизнь, как всегда, жестоко и бесповоротно исправила. Но его миссия, та, ради которой он вообще появился в этом городе, скрепленная обещанием, данным самому себе — она была единственным, что ещё имело смысл. Механически, пальцами, которые не дрожали, а были холодны и послушны, как у хирурга перед сложной операцией, он достал из кармана телефон. Набрал один из немногих номеров, которые он вообще записал в память — тех, что были важнее всего остального. Гудки прозвучали всего два раза. Коротких, отрывистых, как удары сердца. — Алло? — раздался в трубке хриплый, спокойный голос. В его интонации не было ни вопроса, ни удивления, лишь готовая на всё, привычная собранность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему бы то ни было. — Бад, — голос Кейла был ровным, монотонным, лишённым каких-либо вибраций, той привычной кошачьей игривости, что иногда проскальзывала в разговорах с Альберу. Звучал он чужим, будто его настраивали на нужную частоту, отключая всё лишнее. — Отследи меня по локации и забери. Сейчас. На той стороне провода на секунду воцарилась тишина, столь же насыщенная, сколь и их короткий диалог. Тишина человека, который переваривал информацию и делал выводы. — О, — протянул Бад, и Кейл почти физически ощутил, как тот на другом конце города поднимает бровь — эту его привычку он знал слишком хорошо. — А что, собственно, случилось? Выпустили тебя на ночную прогулку? Или сам решил, что с тебя хватит дворцовых интриг? В его тоне не было насмешки. Никогда не было — было что-то вроде проверки. Бад считывал его состояние по тембру, по голосу, по паузам в разговоре, по тому, как именно он произносит слова. Он знал Кейла достаточно хорошо, чтобы не понимать — что-то пошло не так. Что-то пошло очень не так. — Готовься, — проигнорировал Кейл его вопрос. Его слова повисли в воздухе стальным лезвием, готовым упасть. — Сегодня ночью мы будем портить жизнь одной шавке. Пауза стала чуть длиннее. Послышался характерный звук зажигалки, короткий вдох, за которым всегда следовало облако дыма. — Понял, — наконец ответил Бад, и в его голосе исчезла последняя тень раздумья, последний намёк на вопросы. Теперь там была лишь концентрация. — Жди. Скоро буду. Связь прервалась. Кейл опустил телефон и замер на мгновение, прислушиваясь к себе. Ничего. Всё та же мёртвая, ледяная тишина внутри. Он не стал оглядываться на дверь, за которой осталась его прежняя жизнь, его надежды, его глупая, детская вера в то, что можно быть просто счастливым. Вместо этого он повернулся и медленно, бесшумно пошёл вниз по лестнице, даже не взглянув в сторону лифта. Каждый шаг отдавался в вакууме его сознания гулким, окончательным эхом — это эхо было единственным, что подтверждало — он всё ещё существует. Он не чувствовал ног под собой, не чувствовал холодного воздуха, который врывался в подъезд с улицы каждый раз, когда открывалась дверь. Он был машиной, инструментом. Тем, кем его и всегда хотели видеть — идеальным оружием, лишённым чувств, сомнений, и привязанностей. Он вышел на пустынный ночной тротуар. Город сиял вдали холодными, безразличными огнями — миллионами глаз, которым не было до него никакого дела. Высотки светились квадратами окон, машины проносились мимо, спеша по своим делам, а он стоял у стены, сливаясь с тенями, и ждал. Он не думал об Альберу. Не думал о том, что тот сейчас чувствует, сидит ли в пустой квартире, сожалеет ли о сказанном, мучается ли угрызениями совести. Не думал о том, что произошло всего полчаса назад. Мысли его, безжалостные и привычные, уже выстраивали план, прокладывали маршруты, просчитывали риски. Эдмунд Кроссман. Его привычки, его слабости, его маршруты. Охрана, которая будет рядом. Время, когда он наиболее уязвим. Место, где можно нанести удар и исчезнуть, не оставив следов. Каждая деталь, каждый возможный исход прокручивался в голове с механической точностью, не оставляя места для лишних эмоций. Прошло не больше пятнадцати минут — хотя время для Кейла сейчас текло как-то иначе, то растягиваясь до бесконечности, то сжимаясь в секунды, — когда из темноты бесшумно выплыл чёрный, без единого опознавательного знака, фургон. Он двигался как призрак, не издавая лишних звуков, и остановился ровно напротив Кейла, даже не включив аварийки, словно был частью ночи, её неотъемлемой составляющей. Боковая дверь бесшумно отъехала сама собой, открывая тёмный проём. Кейл оттолкнулся от стены и в несколько быстрых, но плавных шагов преодолел расстояние. Он впрыгнул внутрь с грацией, доступной только кошачьим, и дверь тут же задвинулась, отсекая его от внешнего мира с тихим, почти неслышным щелчком. В салоне пахло остывшим кофе, металлом и озоном — тем особенным запахом, который бывает у хорошо подготовленного оружия и снаряжения. Этот запах был Кейлу до боли знаком, почти родной. Он возвращал его в ту реальность, где он был хозяином положения, где всё было просто и понятно. Бад, крупный мужчина в просторной камуфляжной куртке, сидел за рулём. Он не обернулся, не подал виду, что заметил появление пассажира — просто встретил его взгляд в зеркале заднего вида. Его глаза, маленькие и пронзительные, как у бурундука, цепкие и внимательные, оценивающе скользнули по Кейлу, считывая состояние бойца. — Ну что, — Бад хрипло кашлянул, включая передачу. Фургон плавно тронулся, растворяясь в ночном потоке машин. — Рассказывай, что наш принц из замка себе позволил? Чем он тебя так допёк, что ты решил вернуться к нам, грешным? Кейл откинулся на сиденье, прикрыв глаза. Всё ещё ничего. Всё ещё та же мёртвая, ледяная пустота внутри, которая была страшнее любой боли. — Он меня выгнал, — произнёс он ровно, как констатируют погоду за окном — сухо, безэмоционально, отстранённо. Бад медленно кивнул, его взгляд снова устремился на дорогу, на бесконечную ленту асфальта, убегающую в темноту. — Так- так. По какой причине? — Считает меня шпионом, — губы Кейла растянулись в подобии улыбки, но в этой улыбке не было ничего, кроме горечи. — Думает, что я работаю на его братьев. Или на кого-то ещё. Какая разница. Бад фыркнул, но в этом звуке не было веселья. Был лишь знакомый, горький привкус предательства, который они оба знали слишком хорошо. Привкус мира, где доверие — это роскошь, которую никто не может себе позволить. — Ну что ж, — проворчал он, сворачивая в какой-то тёмный переулок. — По старой схеме, да? Не в первой. Переживём. — Да, — согласился Кейл, и голос его был ровным, как стекло. — Не в первой. Он наконец открыл глаза и посмотрел в тёмное стекло, где отражалось его собственное бледное, отрешённое лицо. Вакуум внутри начинал заполняться. Не болью, не тоской, не сожалением. Холодной, знакомой, как дыхание, яростью. Яростью загнанного зверя, которого снова вытолкали на арену, снова заставили быть тем, кем он и был всегда. Яростью, которая была ему надежнее любого человеческого тепла, потому что никогда не обманывала, никогда не предавала, никогда не уходила. — Вези на склад, — тихо приказал Кейл, и в его голосе зазвенела сталь. — Нужно оружие. И вся информация по Эдмунду за последние сорок восемь часов. Каждое его движение, каждый звонок, каждый шаг. Он сегодня на той вечеринке? Мы его не упустим. — Уже в пути, шеф, — Бад бросил в его сторону свёрток, даже не оборачиваясь. — Жуй. Не дам тебе помереть с голоду до начала представления. Ты мне нужен в форме, а не скелет с красивыми глазками. Кейл поймал свёрток на лету, даже не глядя. Это был сэндвич — какой-то дешёвый, из круглосуточного магазина, с пластиковым сыром и подозрительным мясом. Механически он развернул его и откусил. На вкус это была вата, картон, что угодно, только не еда. Но он жевал, заставляя себя глотать, потому что Бад был прав — нельзя идти на дело голодным. Негоже ему в обмороки от недоедания падать в самый ответственный момент. Фургон нёсся сквозь ночь, увозя его всё дальше от того места, которое он почти начал называть домом. А Кейл сидел, жевал безвкусный сэндвич и смотрел в одну точку перед собой, чувствуя, как пустота внутри понемногу уступает место ледяной, кристально чистой решимости. Всё будет хорошо — он справится. Он всегда справлялся. И плевать, что внутри теперь навсегда останется этот холод.

***

Было тихо. Не та комфортная, наполненная взаимопониманием тишина, что царила в их доме раньше, когда можно было молчать часами и чувствовать себя услышанным без единого слова. Не та уютная, живая тишина, в которой слышалось дыхание спящего на диване кота, шорох перелистываемых страниц, тиканье часов на стене. Теперь была другая тишина. Мертвенная, гнетущая, тяжёлая, словно в склепе, где заперты все звуки и осталась только вечность. Холодно. Система климат-контроля исправно поддерживала заданную температуру, как и всегда, но в воздухе висела какая-то ледяная стерильность, от которой зябко даже под тёплым пледом. Альберу кутался в него, но холод проникал внутрь, добирался до самых костей, выстужал душу. И пусто. Невероятно, всепоглощающе, абсолютно пусто. Альберу сидел в гостиной, в том самом кресле, где Кейл любил сворачиваться калачиком, поджав под себя ноги и уткнувшись носом в подлокотник. Сидел и смотрел в никуда — на стену, на окно, на дверь, за которой уже никто не появится. Дом, его роскошная, безупречная квартира, которую он с такой тщательностью обустраивал годами, превратилась в набор дорогих декораций. Красивых, безупречных, но совершенно мёртвых. Она потеряла цвет. Краски потускнели, словно кто-то выкрутил насыщенность на минимум. Потеряла запах — исчез тот лёгкий, едва уловимый аромат дыма и шалфея, что всегда витал вокруг Кейла, смешиваясь с его собственным, особенным запахом, который Альберу научился узнавать из тысячи. Потеряла звук — не слышно было мягкого шуршания его одежды, неслышных шагов по паркету, того особенного, утробного мурлыканья, что могло унять любую его тревогу, стоило только закрыть глаза и прислушаться. Одиночество накатывало волнами. Тяжёлыми, солёными, как вода в лёгких утопающего, который уже не борется, а просто ждёт, когда всё закончится. Альберу тосковал по Кейлу с физической, почти болезненной силой. По тому, как тот, уже почти заснув, бессознательно искал его руку и сжимал её, словно боясь отпустить даже во сне. По тому, как, превратившись в кота, тыкался мокрым холодным носом в его щеку, требуя ласки и внимания, и урчал так громко, что вибрация отдавалась во всём теле. По их молчаливым вечерам, когда они просто существовали в одном пространстве — он за документами, Кейл с книгой или просто лёжа на диване, — и этого было достаточно для счастья. Он закрыл глаза, и перед ним встал тот последний вечер, когда всё ещё было хорошо. Всего несколько дней назад. Кейл, растянувшись на диване во весь рост, лениво помахивал хвостом, едва не сметая безделушки с журнального столика, и читал какую-то чушь в телефоне, время от времени фыркая и комментируя прочитанное с убийственным сарказмом. Абсурдная, нелепая, совершенно невыносимая нежность сжала ему горло так, что стало трудно дышать. Он бы отдал всё. Все свои состояния, все свои корпоративные победы, все свои амбиции и планы — всё, до последней нитки, — чтобы вернуть тот момент. Чтобы обнять это мурчащее, ворчливое, невозможно родное существо, поцеловать в этот смешной, вечно холодный нос и просто сидеть, чувствуя его тёплое, расслабленное тело рядом. Вместо этого он сидел в гробовой тишине и пережёвывал одно и то же, как жвачку, которая не теряет вкуса, сколько ни жуй. "Он не стал оправдываться". Это жгло сильнее всего. Сильнее, чем пустота в квартире. Сильнее, чем запах, который всё ещё держался в спальне. Сильнее, чем одиночество. Почему? Почему, столкнувшись с обвинением, с чудовищным, несправедливым обвинением в предательстве, он не стал кричать, не стал доказывать свою невиновность, не стал делать хоть что-то? Альберу так хотел, так отчаяно хотел, чтобы так и было... Он просто... принял это. Словно ждал. Словно знал, что так и будет, что рано или поздно этот момент настанет. Эта покорность, его молчаливое согласие с его приговором были страшнее любой истерики, любых слёз, любых криков. Альберу встал и, словно лунатик, ведомый какой-то неведомой силой, побрёл на кухню. Ноги несли его сами, помимо воли. Он открыл холодильник. Тот был полон — как всегда. Дорогие продукты, изысканные блюда, которые он заказывал у лучших поставщиков и которые сам почти не ел. Ряды аккуратных контейнеров, бутылки с вином, свежие овощи. Но его взгляд, словно магнитом, притянуло к нижней полке. Туда, где всегда стоял пакет с рыбными консервами, которые обожал Кейл в своей звериной форме. И рядом — пакет с тем самым кормом для кошек, который Альберу закупал партиями в какой-то специальной ветеринарной клинике в Швейцарии, потому что Кейл говорил, что обычный корм ему не подходит. Он смотрел на эти пакеты, и в груди разрасталась такая боль, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Он захлопнул дверцу холодильника. Звук получился громким, резким, прокатился по тихой квартире, как выстрел. Альберу подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Город внизу жил своей жизнью — мигал огнями, спешил куда-то, был полон движения, шума, людей. А он стоял здесь, в своей золотой клетке, в полном, абсолютном, совершенном одиночестве, и не знал, как ему жить дальше. Рывком он оттолкнулся от окна и пошёл в кабинет. Может быть, работа заглушит эту боль? Может быть, привычный ритм, цифры, графики, отчёты — всё это поможет не думать, не чувствовать, не вспоминать? Он сел за стол, запустил компьютер. Монитор ярко вспыхнул, ослепляя в полумраке. Он попытался сосредоточиться на цифрах, на графиках, на отчётах — на всём том, что всегда было его стихией. Но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые черты: насмешливый прищур, острые клыки в ухмылке, спокойный, всепонимающий взгляд, от которого невозможно было ничего скрыть. Он отшвырнул мышку — она с грохотом ударилась о стену и разлетелась на куски. Громко. Наконец-то громко! Наконец-то хоть какой-то звук, разбивающий эту чёртову тишину! Но даже этот звук не смог разогнать давящую пустоту. Он лишь подчеркнул её, сделал ещё более очевидной, ещё более невыносимой.

***

Альберу сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным отчётами, которые он перечитывал в пятый, в десятый раз, не видя в них ни смысла, ни логики. Буквы расплывались перед глазами, цифры не складывались в логичные цепочки, графики превращались в абстрактные линии. Продуктивность — железная, отточенная до автоматизма, годами выстроенная и отшлифованная, та самая, что была его главным оружием и главным щитом от любых жизненных невзгод, — испарилась. Она ушла вместе с Кейлом, оставив после себя лишь вакуум, заполненный навязчивым, пульсирующим гулом тревоги. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, пытаясь силой воли, старыми проверенными методами вернуть себе контроль над собственным сознанием. Но вместо сводок по квартальным прибылям, вместо отчётов о сделках и переговорах перед ним вставали совсем другие картины. Как Кейл, свернувшись в кресле напротив, лениво ворчал на скучные графики, называл их «унылой ерундой», но всегда, всегда находил в них какую-то неочевидную нестыковку, какую-то деталь, которую Альберу проглядел, и подсказывал гениальное решение. Как он, бывало, ставил ему на стол чашку с кофе — не спрашивая, не предлагая, просто ставил, точно зная, когда тот нужнее всего. И кофе был всегда именно таким, как Альберу любил: не слишком сладким, с едва уловимой горчинкой, обжигающе горячим. Эти мелочи — тихая, ненавязчивая, почти незаметная поддержка, которая была всегда, каждую минуту, каждую секунду их совместной жизни. Она оказалась тем самым фундаментом, на котором держалась не только его эмоциональная стабильность, но и его профессиональная мощь. Кейл был не просто кем-то рядом — он был частью его системы, частью его успеха, частью его самого. Теперь этого не было. И Альберу с ужасом, с леденящим душу ужасом осознал, что он не просто потерял кого-то — он потерял часть своей собственной эффективности. Часть своего «я». Одиночество, от которого он так быстро отвык за эти месяцы, накатывало с новой, удвоенной, удесятерённой силой. И оно было иным, нежели раньше. Раньше это было холодное, гордое одиночество на вершине. Одиночество победителя, который сам выбрал этот путь, потому что не доверял никому. Теперь — это была пустота в самом центре собственного дома, в самом центре собственного существа. Чёрная дыра, которая засасывала всё: мысли, чувства, надежды. Он провёл рукой по лицу и почувствовал, как под пальцами проступает влага. Слёзы? Он не плакал с детства, с тех самых пор, как понял, что слёзы в их семье — это непозволительная роскошь, признак слабости, которую тут же используют против тебя. Но сейчас его тело будто выходило из-под контроля, реагируя на внутренний разлом какой-то архаичной, животной болью, которую невозможно было сдержать никакими усилиями воли. С резким, сдавленным звуком, похожим то ли на рыдание, то ли на вой раненого зверя, он смахнул со стола всё, что на нём было: папки с отчётами, планшет, дорогую ручку, чашку с остывшим кофе. Всё это с грохотом полетело на пол, разлетаясь, рассыпаясь, разбиваясь. Он встал, и его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Он подошёл к стене и, стиснув зубы до скрежета, ударил по ней кулаком. Один раз. Второй. Третий. Боль в костяшках была острой, реальной, отвлекающей от той душевной агонии, что разрывала его изнутри. Он прислонился лбом к прохладной поверхности, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которые он даже не пытался вытирать. — Вернись, — прошептали его губы в тишину. Голос был хриплым, сломанным, чужим. — Пожалуйста. Просто вернись. Но в ответ была лишь оглушительная тишина. Он выгнал его. Он, Альберу, человек, привыкший просчитывать риски на двадцать ходов вперёд, который гордился своим аналитическим умом и способностью видеть правду там, где другие видели лишь иллюзии, — он поддался низменному страху. Слухам. Нашептываниям. Ядовитым сомнениям, которые вскормила в нём Таша. Он даже не дал Кейлу шанса оправдаться. Не спросил и не попытался понять — Просто вынес приговор и привёл его в исполнение. Он разрушил всё сам. Своими собственными руками, своим собственным недоверием, своим собственным страхом оказаться обманутым. И теперь ему приходилось иметь дело не просто с потерей Кейла — ему приходилось иметь дело с потерей доверия к самому себе. С пониманием, что все его решения, все его победы, вся его жизнь — это карточный домик, который рушится от одного неверного движения. Он медленно сполз по стене на пол, садясь прямо среди разбросанных бумаг — символов его прежней, упорядоченной, идеально выстроенной жизни. Он сидел там, в позе побеждённого, поджав колени к груди, и смотрел в пустоту невидящими глазами. Работа не помогала— ему вообще ничто не помогало. Оставалось только это — всепоглощающее, унизительное, почти детское отчаяние. И холодное, кристально чистое понимание, что продуктивность, которую он так отчаянно пытался вернуть, была не его собственной заслугой — она была подарком. Даром от того, кого он сам же и оттолкнул. И теперь этот дар отозван, и он остался ни с чем. Тишина в квартире стала ещё гуще, ещё невыносимее. А Альберу всё сидел на полу, среди обломков своей прежней жизни, и не знал, как ему теперь собирать себя заново.

***

Альберу сидел в своём кабинете, и его вид был красноречивее любых слов. Безупречный костюм, сшитый на заказ лучшими портными города, был помят и измят, словно в нём спали неделю, не снимая. Галстук, когда-то завязанный идеальным узлом, теперь болтался кривой, ослабленной петлёй, сползшей куда-то на грудь. Волосы, всегда аккуратно уложенные, торчали в разные стороны всклокоченными прядями, будто он провёл ночь в отчаянных попытках вырвать их с корнем, чтобы заглушить хотя бы физической болью ту, что разрывала его изнутри. На столе, среди разбросанных бумаг и опрокинутых папок, стоял полупустой стакан с виски. Дорогой, выдержанный, коллекционный — который он обычно пил маленькими глотками, смакуя каждую каплю. Сейчас он даже не чувствовал его вкуса. Он пил, чтобы забыться, чтобы утопить в алкоголе ту пульсирующую, невыносимую боль, что поселилась в груди с момента, как закрылась дверь за Кейлом. Но даже этот проверенный способ, надёжный, как швейцарские часы, не работал. Алкоголь просто проваливался в пустоту, не принося ни облегчения, ни забвения. Он смотрел в экран монитора, но видел лишь одно: как Кейл поворачивается и уходит. Словно стирая себя из его жизни одним махом, одним движением, одним щелчком закрывающейся двери. Эта картина прокручивалась в его голове снова и снова, зацикленная, как дефектная запись, не давая покоя ни на секунду. Тишину, тяжёлую и густую, как патока, нарушил резкий стук в дверь. Никто не предупредил о визитёре — секретарь даже не успела ничего сказать. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возникла Таша. Её появление было подобно удару кинжала — отточенному, безжалостному, направленному прямо в сердце. В её руке, зажатая между пальцев, как папироса, которую она никогда не курила, была чёрная флешка. Та самая, которую она, вероятно, принесла с собой из вылазки, о которой рассказывала. Она окинула его взглядом, полным странной смеси триумфа и тревоги. Триумфа от того, что её подозрения, кажется, подтверждались. Тревоги — от того, что цена этого подтверждения могла оказаться слишком высокой даже для неё. — Ты выглядишь ужасно, племянник, — констатировала она, проходя к столу и даже не спрашивая разрешения. Её каблуки отстукивали по паркету чёткий, властный, не терпящий возражений ритм. Каждый удар отдавался в висках Альберу пульсирующей болью. Альберу даже не пошевелился. Он смотрел на неё, словно сквозь толстое, мутное стекло, отделяющее его от реальности. В его взгляде не было ни удивления, ни злости, ни даже обычной настороженности. Только пустота. — Что тебе нужно, тётя? — его голос прозвучал хрипло, простуженно, с той особенной усталостью, которая бывает у людей, давно переставших бороться. — Я принесла тебе правду, — она протянула флешку через стол, положив её на полированную поверхность с тихим, почти издевательским щелчком. — Той ночью, когда мы с ребятами проникли в то место, о котором ты говорил... Это была не просто лаборатория с тёмной маной, как мы думали изначально. Это была секретная база, законсервированная, но не забытая. Находилась она под старой, заброшенной фабрикой, где раньше перерабатывали мёртвую ману. Это место, пропитанное смертью насквозь. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его затуманенное сознание, осесть там тяжёлым, горьким осадком. — Там пахло не просто смертью, Альберу. Мы нашли упоминания проекта под названием «Diavolo». И это были не просто записи — это были протоколы экспериментов. Экспериментов над зверолюдьми с использованием мёртвой маны... Там был твой Кейл. Альберу медленно, очень медленно, словно преодолевая колоссальное сопротивление, поднял взгляд и встретился с её ледяными глазами. В них не было жалости. Только правда, какой бы страшной она ни была. — Что ты хочешь сказать? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время появилась какая-то искра — не жизни, нет, скорее боли. — Я хочу сказать, что твои подозрения не подвели тебя! — её голос зазвенел, как натянутая струна. — Он был связан с этим местом. С этими... экспериментами. Кто знает, что они там с ним делали? Кто знает, что он там искал? Она обвела кабинет взглядом, полным значительности, словно призывая стены подтвердить её правоту. — Я не знаю, что именно на этой флешке. Я не смотрела, — она выдержала паузу, полную драматизма. — Это... это твоё право и твоя ответственность. Но я советую тебе посмотреть. Посмотреть и увидеть наконец, кем на самом деле был тот, кому ты так слепо доверял. С этими словами она развернулась на каблуках и вышла из кабинета так же стремительно, как и появилась, оставив за собой лишь шлейф дорогих, тяжёлых духов и тяжёлое, гнетущее молчание, которое снова заполнило всё пространство. Альберу сидел неподвижно, его взгляд был прикован к маленькому чёрному прямоугольнику, сиротливо лежащему на полированной поверхности стола. Он лежал там, как неразорвавшаяся бомба, как мина замедленного действия, как приговор, который ему предстояло прочитать. Таша принесла ему не просто информацию — она принесла ему оправдание. Оправдание его подозрений, его страха, его поступка. То самое, за которое он цеплялся последние дни, чтобы не сойти с ума от чувства вины.       Смотри, — словно говорила флешка чёрным, безмолвным языком. — Смотри и убедись, что ты был прав. Что он был монстром. И ты поступил правильно, выгнав его, ты просто защитил себя. Он потянулся к ней. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва не уронил её, прежде чем успел схватить. Он взял флешку, ощутив холодный, бездушный пластик. Минуту, а может, и целую вечность, он просто сидел, сжимая её в кулаке так крепко, что костяшки побелели, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Затем, с резким, почти яростным движением, он воткнул её в разъём своего компьютера. Система определила носитель с тихим, будничным звуком. На экране появилась одна-единственная папка без названия. Просто набор цифр. Он щёлкнул по ней, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Внутри были файлы. Много файлов. Текстовые документы, сканы каких-то бумаг, но в основном — видео. Десятки, сотни видеофайлов, отсортированных по датам. Он наугад щёлкнул на первый попавшийся, даже не глядя на название. Экран погрузился во тьму на секунду, а затем залился резким, беспощадным, больнично-белым светом. Это была запись с камеры наблюдения, низкого качества, с зернистой картинкой и дёргающимся изображением. Стерильный коридор, выложенный белой плиткой. Металлические двери с маленькими окошками, как в тюрьме или психушке. И по этому коридору, еле переставляя ноги, шёл маленький мальчик. У Альберу перехватило дыхание. Мальчик сильно напоминал Кейла. Те же черты, тот же разрез глаз, те же острые скулы, только детские, ещё не оформившиеся. Он был бос, в какой-то потрёпанной, слишком большой для него больничной одежде, которая висела на нём мешком. На его запястьях и лодыжках были надеты массивные, унижающие кандалы, явно не по размеру — они натирали кожу, оставляли кровавые следы. Его голова была опущена, плечи сгорблены под тяжестью невидимого груза. Он шёл, покорный, как животное, которое ведут на бойню, не поднимая глаз, не пытаясь сопротивляться. Альберу замер, не в силах оторвать взгляд от экрана. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что ногти, казалось, вот-вот проткнут кожу. Это было не то, что он ожидал увидеть — он ждал чего угодно, только не этого. Он щёлкнул на следующий файл. Руки его дрожали. Другая комната. На этот раз — операционная. Освещение было таким же безжалостным, стерильным. Кейл — теперь постарше, подросток, но всё ещё ребёнок — был пристёгнут к металлическому столу широкими ремнями, впивающимися в кожу. Его глаза были открыты, и в них плескался такой ужас, такой абсолютный, животный, нечеловеческий страх, что Альберу почувствовал, как по его собственной спине побежали ледяные мурашки, как волосы встают дыбом на затылке. Люди в хирургических масках и белых халатах, безликие, как роботы, возились вокруг, готовя инструменты и шприцы. Камера зафиксировала, как один из них вводит ему в вену шприц с мутной, белесой жидкостью. И через секунду тело мальчика начало биться в конвульсиях, выгибаться дугой, рваться из ремней с такой силой, что, казалось, металл сейчас не выдержит. Из его горла вырвался беззвучный на записи, но от этого не менее страшный, отчаянный стон. Альберу лихорадочно открывал файл за файлом. Он уже не выбирал, не смотрел названия — просто щёлкал, щёлкал, щёлкал, как заведённый, не в силах остановиться. Кадр за кадром, видео за видео перед ним разворачивалась хроника ада. Бесконечные тесты на выносливость, когда Кейла, уже молодого парня, избивали до полусмерти, ломали кости, а потом фиксировали скорость регенерации, делая пометки в планшетах. Психологические эксперименты, когда его запирали в тёмных, тесных камерах на дни, недели, доводя до грани безумия, и снимали его реакцию на свет, звук, прикосновение. Попытки силой вызвать состояние берсерка с помощью инъекций, которые заканчивались мучительными срывами, конвульсиями, полным истощением. И сквозь всё это — его глаза. Сначала, на ранних записях, они были полны огня, сопротивления, ярости. Он боролся, кусался, царапался, пытался вырваться. Потом, по мере того как шло время, в них появлялась тупая покорность, безразличие, отрешённость. А под конец, на самых поздних записях, глаза его были просто пусты. Остекленевшие, мёртвые при жизни, как у куклы. Как у сломанной игрушки, которую больше не пытаются починить. Осталось последнее видео. Один-единственный файл, который он ещё не открыл. Альберу смотрел на него и не решался щёлкнуть. Что-то внутри него, какой-то последний, ещё живой инстинкт самосохранения, кричал: не надо. Остановись. Ты не выдержишь этого. Он откинулся в кресле, и его дыхание перехватило. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который не пробивались никакие другие звуки. Он сжал виски пальцами, пытаясь унять пульсирующую боль, пытаясь осмыслить увиденное. Это не были доказательства вины Кейла — это было доказательство его мученичества. Каждый намёк Кейла на его прошлое, каждое его нежелание говорить о себе, каждый его ночной кошмар, от которого он просыпался с криком, каждый мышечный спазм при громком звуке, каждая его попытка спрятаться в углу, когда что-то шло не так — всё это обретало теперь ужасающий, кристально чёткий смысл. Он не скрывал правду, потому что был виновен. Он скрывал её, потому что она была невыносима. Слишком личная, слишком грязная, слишком чудовищная, чтобы показывать её кому бы то ни было. Он носил в себе эти шрамы, ужас и боль, и всё, чего он хотел, вырвавшись на свободу, — это тишины и покоя. Чтобы никто больше не трогал его, не тыкал иголками, не заставлял превращаться в монстра. А Альберу... Альберу предложил ему именно это. Дом, безопасность, тепло и доверие. И Кейл, кажется, начал верить — начал оттаивать и позволять себе быть просто живым, просто собой. И затем Альберу отобрал всё это самым жестоким, самым непростительным образом — обвинив его в том, от чего тот бежал всю свою жизнь. В том, что делало его монстром в их глазах. В том, что они сами с ним сделали. Кейл не шпион. Кейл — жертва. Жертва, которую Альберу, по собственной глупости, по собственному малодушию и незнанию, по собственному трусливому страху оказаться обманутым, вытолкнул обратно в холод. В ту самую тьму, из которой он его однажды вытащил. С тихим, сдавленным стоном, больше похожим на вой раненого зверя, Альберу опустил голову на стол, прямо среди разбросанных бумаг. Чёрная, всепоглощающая волна стыда и отчаяния накрыла его с головой, не оставляя пространства для воздуха, для мыслей, для жизни. Он был не просто неправ — он совершил чудовищную, непростительную, невозвратимую ошибку. Он предал того, кто доверился ему, в самый уязвимый, самый опасный момент его жизни. И теперь Кейл был где-то там, один, со своим грузом боли, снова загнанный в угол, снова преданный тем, кому он... кому он, возможно... Мысль была слишком мучительной, чтобы её закончить. Она обрывалась, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. Альберу поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, которых он не мог сдержать, не пытался сдерживать. Они текли сами, помимо его воли, оставляя мокрые дорожки на щеках, капая на стол, на бумаги, на руки. Он сидел в гробовой тишине кабинета, прикованный к экрану, как к месту казни. Его пальцы, холодные и нечуткие, почти не слушающиеся, с трудом нашли мышку. Он щёлкнул по последнему файлу в папке. Экран снова ожил. Но на этот раз это была не запись с камер наблюдения. Качество было лучше, хотя плёнка местами была полосатой и зашумленной, будто её много раз переписывали, перекопировали, пытаясь сохранить. Камера была установлена статично, в небольшой, похожей на больничную палату, комнате. На кровати с высокими металлическими поручнями сидела женщина. У Альберу перехватило дыхание. Сердце замерло на мгновение, а затем рванулось в бешеной, неконтролируемой скачке, отдаваясь острой болью в висках, в груди, в каждой клетке тела. Это была его мать. Она выглядела... прекрасно. И одновременно — ужасно. Её черты были такими же, какими он хранил их в своей памяти все эти годы: высокие, точеные скулы, смуглая, чуть отдающая золотом кожа, большие тёмные глаза, изящная линия бровей, всегда чуть приподнятых, словно в вечном удивлении. Но сейчас её красота была хрупкой, почти неземной, проступающей сквозь густую, плотную вуаль изнеможения и боли. Кожа, обычно тёплая и сияющая здоровьем, была мертвенно-бледной и почти прозрачной, как пергамент, под глазами залегали глубокие, синюшные тени, провалы, в которых, казалось, можно было утонуть. Её губы, когда-то такие яркие, теперь были сухими, потрескавшимися, искусанными в кровь. Именно такой, такой же измученной и истощённой, он помнил её в те последние дни перед смертью. В его детских, выцветших от времени воспоминаниях, она угасала тихо, медленно, от какой-то неясной болезни, о которой никто из взрослых не говорил вслух, только переглядывались и шептались за закрытыми дверями. Теперь он смотрел на источник этой болезни. И это был не вирус, не инфекция, не генетический сбой. Это была комната. Эта самая комната, с металлической кроватью и безжалостным светом, очень похожая на ту, в которой несколькими видео раньше он видел Кейла. Она сидела, опустив руки на колени, и смотрела прямо в объектив. Но её взгляд был направлен не на камеру, а куда-то сквозь неё, сквозь время, сквозь пространство, в какую-то свою, отдельную, невыносимую реальность, из которой она уже не могла выбраться. Она что-то тихо говорила, шевелила губами, и Альберу, затаив дыхание, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди, прибавил громкость до максимума.       «...и если ты это видишь, значит, меня скорее всего уже нет в живых», — её голос был тихим, хриплым, надтреснутым, но в нём, сквозь всю слабость, всё ещё угадывались остатки былой силы, что заставляла людей подчиняться. «Времени у меня почти не осталось. Они могут войти сюда в любую минуту. Но я должна... я просто обязана оставить это». Она сделала паузу, её грудь тяжело вздымалась под тонкой больничной рубашкой.       «Проект «Diavolo»...» — она произнесла это слово с такой концентрацией отвращения и ненависти, что Альберу физически почувствовал, как по его спине пробежал ледяной, колючий холодок. «Официально, для отчётов, для начальства, это программа по созданию суперсолдата. Идеального бойца, который не знает страха, не чувствует боли, не сомневается в приказах. Неофициально... неофициально цель была куда проще и страшнее — создать контролируемого монстра. Совершенного, послушного, бездумного убийцу, которого можно натравливать на кого угодно и когда угодно. Они экспериментировали с мёртвой маной. Вкачивали её в подопытных, ломая их волю, подавляя их сущность, стирая личность, пытаясь вызвать состояние неконтролируемой, животной ярости, которое можно было бы направлять, как оружие и послушный инструмент». Она горько усмехнулась, и это было ужасное, безрадостное, леденящее душу зрелище.       «Всё это, разумеется, подавалось под благовидным предлогом. «Спасение человечества от вырождения», «укрепление национальной безопасности», «научный прогресс во благо». Чистейшей воды бред, жалкое оправдание для садистов именуемых «великими учеными», которые величают себя гениями и спасителями мира. Они говорили о светлом будущем, о прогрессе, о великих открытиях... а в это время в соседних палатах сходили с ума и умирали люди, которых я знала. Мои... мои друзья. Моя семья». Она закрыла глаза, словно собираясь с последними силами, и Альберу увидел, как по её щеке медленно скатывается единственная, тяжёлая слеза, оставляя за собой мокрый след.       «Они начали с нас, с тёмных эльфов. Наша природная, врождённая связь с тёмной маной делала нас... удобным, податливым материалом. Идеальные подопытные кролики, которых никто не хватится. Но их главным триумфом, их первым по-настоящему «успешным» экспериментом, той самой жемчужиной в короне их безумия, стал не эльф... а моя лучшая подруга. Джур Темз». Услышав это имя, Альберу вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Оно отозвалось в нём глухим, забытым, но от этого не менее болезненным эхом.       «Экспериментальный образец D-06», — продолжила его мать, и в её голосе, наконец, прозвучала острая, режущая, незаживающая боль, которую она, вероятно, носила в себе все эти годы. «Особь, принадлежащая к зверолюдям, семейство королевских кошачьих. Последняя, понимаешь? Последняя в своей линии, последняя представительница целого вида. Они взяли её, потому что её вид был на грани полного исчезновения. Потому что за неё было некому заступиться, некому было прийти и спросить, куда она делась. Они сломали её. Сломали физически и морально, а потом собрали заново, превратив в идеального, послушного берсерка. Она подчинялась командам, выполняла приказы, была идеальным оружием. Но они не учли одного... не учли её воли. Даже превращённая в монстра, даже искалеченная, она нашла в себе силы сбежать». Альберу тяжело дышал, его грудь была сдавлена тисками леденящего, всепоглощающего ужаса. Тайна смерти матери, которую он все эти годы носил в себе как незаживающую, кровоточащую рану, как вопрос без ответа, наконец обретала чудовищные, невообразимые очертания. Но это знание не приносило облегчения. Ни капли. Оно лишь рождало новые, ещё более страшные вопросы. Что именно с ними делали? Какие ещё эксперименты ставили на живых людях? Его ум, отточенный годами для анализа сложнейших сделок и корпоративных интриг, с отвращением выстраивал догадки, одна ужаснее другой, от которых хотелось кричать. И словно в ответ на его немой, отчаянный вопрос, его мать на экране, превозмогая слабость, заставила себя продолжить. Её голос, едва слышный, хриплый, прорезал оглушительную тишину кабинета, и каждое слово было словно удар раскалённым железом по открытой ране.       «...Потом, когда Джур всё-таки нашли и убили... они узнали, что у неё был сын. Маленький мальчик, которого она прятала, которого успела родить до того, как её схватили в первый раз. И они... они нашли его, выследили и украли». Мир Альберу сузился до размеров экрана. Всё остальное — кабинет, город за окном, его собственное тело, которое вдруг перестало ему подчиняться, — перестало существовать. Осталась только она. Только её голос. Только эти слова. «Он стал вторым по-настоящему «успешным» экземпляром... вторым в их проклятом списке. Под номером D-07». D-07. Цифры, которые он видел в том отчёте, который принесла Таша. «Образец D-07 захвачен. Мать мертва». У Альберу мгновенно застыла кровь в жилах. Она не просто остановилась — она превратилась в лёд, в миллионы острых, как бритва, осколков, которые впивались ему в сердце, в лёгкие, в мозг, разрывая его на части изнутри. Воздух перестал поступать в грудь. Он сидел, не в силах пошевелиться, парализованный чудовищной, леденящей простотой этого уравнения. Джур Темз = Образец D-06. Её сын = Образец D-07. Её сын = Кейл. Его Кейл. Кейл. Тот, кто ел его еду, сидел напротив за завтраком и недовольно морщил нос, если что-то было не так. Тот, кто спал в его кровати, свернувшись тёплым калачиком, и мурлыкал во сне. Тот, чьё доверие он заслуживал день за днём, месяц за месяцем, и так подло, так безжалостно растоптал одним своим решением. Кейл был не просто беглым подопытным, не просто жертвой экспериментов. Он был тем самым мальчиком, тем самым ребёнком, которого украли у матери, у которой уже отняли всё. Тем самым, кого сделали «успешным экземпляром под номером D-07». Продуктом, порождением чудовищной машины ужаса, которая перемолола его мать, и Джур, и сотни, тысячи других.       «Я надеюсь... я молюсь всем богам, которых когда-либо знала... чтобы этот проект закрыли. Чтобы стёрли с лица земли само это место. Чтобы никто и никогда больше не познал этого ужаса, через который прошли мы. Ни один живой человек, ни один ребёнок не должен стать просто номером в лабораторном журнале, просто строчкой в отчёте, просто «экземпляром». Джур... моя бедная, несчастная Джур... прости меня...» И запись резко оборвалась. Экран почернел.