Его Царское Величество Дьявол

Альберу сидел в гробовой тишине, и осознание накрывало его тягучей, ядовитой волной, от которой невозможно было отмахнуться. Невозможно было спрятаться, невозможно было сделать вид, что это не имеет к нему никакого отношения, потому что теперь каждая деталь, каждая крупица информации встраивалась в общую картину. Кейл не был случайным экспериментом, не был ошибкой, не был единичным случаем жестокости, которую можно было бы списать на чьё-то временное помутнение рассудка или на действие каких-то особых обстоятельств. Он был лишь очередной ступенькой, очередной главой в бесконечной, чудовищной хронике кошмара, где живых существ — его мать, её лучшую подругу, Джур Темз, о которой он теперь знал достаточно много, и бессчётное множество других, безымянных, безликих, никому не известных. Их систематически, методично, с холодной расчётливостью уничтожали, словно расходный материал, словно детали для конвейера, словно мусор, который нужно убрать с глаз долой, не оставляя следов и не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Что именно он сейчас узнал, переваривая информацию, которая огнём жгла изнутри, разъедала душу, заставляла сердце биться где-то в горле, перекрывая дыхание? Он узнал масштаб, и этот масштаб был чудовищным, потому что это не была трагедия одной семьи или даже двух. Это была система — огромная, разветвлённая, тщательно законспирированная машина смерти и насилия, работавшая как часы, без сбоев и остановок, год за годом перемалывая человеческие судьбы. Это была конвейерная лента, настоящая фабрика, на входе которой люди с надеждами, страхами, мечтами, с теми, кто их любил и ждал, с историями и судьбами, — а на выходе лишь пустые оболочки, сломанные игрушки, или просто трупы, которые никто никогда не найдёт, которые сгниют в безымянных могилах, не оставив после себя даже воспоминаний. Его мать, Джур Темз, Кейл, — они были не единственными, они были лишь теми, чьи имена он теперь знал. Это была лишь верхушка айсберга, лишь крошечная часть огромной, леденящей душу картины, которая сейчас разворачивалась перед его мысленным взором. А за ними стояла тьма, целая вселенная боли, о которой он, в своей роскошной, изолированной от реальности башне, не имел ни малейшего понятия, потому что жил, не зная и не догадываясь, не желая знать, что творится за стенами его уютного, безопасного мира. Почему это произошло, зачем, ради чего, какой в этом был смысл, если вообще можно говорить о смысле, когда речь идёт о таких вещах? Ради иллюзии контроля, ради призрака власти, ради того, чтобы кто-то, где-то, в своём кабинете, за своим столом, мог чувствовать себя богом, перекраивая природу по своему усмотрению, не задумываясь о последствиях и не считаясь с чужой болью. Кто-то, обладающий неограниченными ресурсами и отсутствием эмпатии, возомнил, что имеет право переписать законы мироздания. Что можно взять чужую жизнь и судьбу, и выжать из неё нечто полезное, отбросив всё лишнее, — душу, волю, право на самоопределение, право на существование, право на то, чтобы просто быть. Это, мать его, была не наука, это была высшая, самая изощрённая форма лицемерия, прикрытая лженаучным жаргоном о прогрессе, о спасении человечества, о великих открытиях... Но под этими красивыми словами скрывалась самая обычная, примитивная жажда власти и полное презрение к чужой жизни, боли, и страданию. Кому это понадобилось, кто был тем монстром, который запустил эту машину, который кормил её человеческими судьбами, который подписывал бумаги, не глядя на то, что эти бумаги означают для реальных людей? Имена в документах — проэкт «Diavolo», какие-то кодовые обозначения, аббревиатуры, за которыми не угадывалось лиц, но за ними стояли люди — многочисленные люди с своими семьями, домами, положением в обществе. Люди, которые, возможно, точно так же, как и он, Альберу, сидели в дорогих креслах в дорогих кабинетах и подписывали бумаги, не задумываясь о том, что эти бумаги означают для тех, кто окажется на другом конце этого конвейера смерти. Это осознание было самым чудовищным, таким тошнотворно невыносимым, потому что монстры не приходили извне, из каких-то тёмных лесов или подземелий, они вырастали здесь, внутри его собственного мира. Они носили дорогие костюмы, а не рога, они улыбались на светских приёмах и жали руки тем, кого потом, возможно, уничтожали, и он, сам того не ведая, мог быть частью этой системы. Мог финансировать её своими успешными сделками, своими налогами, своим безразличием ко всему, что происходило за пределами его поля зрения — мог сидеть за одним столом с теми, кто это организовывал, и даже не подозревать об этом. Альберу тяжело, с глухим стоном — который вырвался откуда-то из самой глубины души — опустил голову на руки. Его пальцы вцепились в волосы, сжимая их до боли, до желания вырвать с корнем, потому что физическая боль хотя бы на мгновение могла заглушить ту невыносимую, разрывающую изнутри агонию, что поселилась в груди. Его плечи содрогнулись от беззвучного, тяжёлого вздоха, который, казалось, не имел дна, и в горле стоял тугой, болезненный ком, который невозможно было ни сглотнуть, ни выплюнуть, а в груди — ледяная, давящая тяжесть, от которой некуда было деться, которая придавливала к земле, лишая способности двигаться, думать, и даже дышать. Что ему сейчас делать, куда идти, за что хвататься, когда земля ушла из-под ног, а все ориентиры и опоры, рассыпались в прах? Мысль, словно обезумевший зверь в клетке, металась, ища выход, и вдруг замерла, вернулась к самому началу — к тому дню, когда он нашёл Кейла в том грязном переулке под моргающей лампой. И не просто нашёл, а вытащил с того света, вырвал из лап смерти, которая уже почти сомкнула свои объятия, и забрала его навсегда. Кейл был на грани полного уничтожения, физического и ментального, полумёртвый, исхудавший до состояния скелета, с глазами, в которых читалась лишь бездонная, чёрная пропасть перенесённого ужаса. Если бы не Альберу, который тогда, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, не шагнул в темноту переулка, не наклонился над истекающим кровью тельцем, не прижал его к груди, не принёс домой, не потратил на него самые дорогие лекарства, не сидел ночами, боясь, что тот перестанет дышать, — Кейл, его милый, саркастичный, невыносимый и такой бесконечно родной Кейл, был бы мёртв. Он стал бы ещё одной анонимной единицей в статистическом отчёте смертности за год, или просто безымянным телом, которое так и не нашли бы, которое сгнило бы в какой-нибудь яме, забытое всеми, очередной песчинкой в безразличной статистике бессмысленных смертей. И его так называемая семья, которая с таким отчаянным и безумным усердием искала своего пропавшего старшего сына все эти годы. Они бы и не узнали, что он умер мучительной смертью, что его последние дни были адом на земле, что он звал их, надеялся, верил, пока мог, а потом просто перестал. Боль, которую Альберу чувствовал сейчас, была острее любого ножа, любой раны — она разрывала его изнутри, лишая способности дышать, думать, и даже существовать, потому что он не просто предал того, кто доверился ему, не просто нарушил данное слово. Он предал того, кому спас жизнь, он вытолкнул обратно в ад того, кого сам же вытащил оттуда своими руками, рискуя всем, что у него было. Теперь этот ад — безликая, всепожирающая машина, снова могла забрать его, но теперь уже навсегда без права на спасение. Он поднял голову, и глаза, ещё минуту назад полные отчаяния и безнадёжности, теперь были сухи и горели холодным, стальным, нечеловеческим огнём. Ярость, наконец, нашла выход, она нашла цель, и это было единственное, что сейчас имело значение. Он знал, что ему делать, без тени сомнения, и всё остальное — его статус, его комфортная жизнь, его карьера, его положение в обществе, его репутация, его деньги и связи — всё это было прахом. Пеплом, ничем по сравнению с тем, что стояло на кону, потому что была только одна цель, одна задача и одна миссия — найти Кейла, защитить его, любой ценой, не считаясь ни с чем, уничтожить «Проект Диабло». Стереть его с лица земли так, чтобы даже воспоминания не осталось, добраться до тех, кто стоял за этим. До каждого, кто участвовал, кто знал, но молчал, кто финансировал, закрывал глаза, и призвать их к ответу, ко всем ответам сразу и счетам, которые накопились за годы этого бесконечного, чудовищного кошмара.

***

Спустя пару дней, которые для Альберу слились в один бесконечный, тягучий день без сна и отдыха, Таша снова переступила порог его кабинета. Её уверенный, всегда твёрдый, всегда решительный шаг замедлился, едва она оказалась внутри, а потом и вовсе остановился. То, что она увидела, заставило её замереть на месте, поражённую до глубины души. Воздух в помещении был спёртым и тяжёлым, таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом, и пахло в нём табачным дымом — хотя Альберу никогда не курил в кабинете и не позволял себе этой слабости на рабочем месте, — дорогим виски, который явно употреблялся не для удовольствия. Это была отчаянная попытка заглушить внутреннюю боль, как анестезия для души, которая больше не выдерживала, и остывшим кофе, который стоял здесь, наверное, ещё со вчерашнего дня, а может, и с позавчерашнего, потому что время здесь потеряло всякое значение. Её взгляд, профессионально цепкий и внимательный, натренированный годами работы в мире, где каждая мелочь может иметь значение, скользнул по комнате, фиксируя каждую деталь. Она замерла, потому что Альберу сидел за своим массивным, дорогим, внушающим уважение столом — но это была лишь тень того человека, которого она знала. Лишь бледное, призрачное подобие, лишённое плоти и красок, лишённое той внутренней силы, которая всегда делала его тем, кем он был. Его одежда была смята, будто он спал в ней, не раздеваясь, не один день, может быть, даже не одну ночь. Волосы, всегда идеально уложенные, теперь были всклокочены и торчали в разные стороны, словно он провёл в них все эти дни, пытаясь вырвать с корнем мучившие его мысли. На столе, заваленном бумагами, стояла полупустая бутылка виски — не для красоты, или коллекции, а как свидетельство отчаянной борьбы с тем, что нельзя победить обычным оружием. Лицо его было серым, землистым, будто бы исхудавшим за эти несколько дней на несколько лет, с глубокими, чёрными, провальными тенями под глазами, в которых читалась не просто усталость, которую можно снять сном или отдыхом, а полное истощение, будто существуя на грани жизни и смерти, когда человек уже не живёт, а просто существует, по инерции, не чувствуя ничего. Бумаги были повсюду, и это было, пожалуй, самым страшным зрелищем, потому что это были не привычные, аккуратные стопки, которые всегда царили в кабинете Альберу, где каждый лист на своём месте, каждая папка подписана, а каждый документ учтён и рассортирован по степени важности, — нет. Это был хаос — беспорядочные, безумные груды, разбросанные по столу, на полу, на соседнем диване, даже на подоконнике, отчёты, распечатки, карты, какие-то схемы, фотографии, копии документов, следы лихорадочной, почти маниакальной, граничащей с безумием деятельности, когда человек уже не контролирует себя, а просто мечется, пытаясь отыскать ответ на вопрос, который, как Таша с ужасом начинала понимать, уже не имел значения, который был неважен, но был лишь попыткой занять руки, чтобы не думать о главном. В этот момент её собственная уверенность — неколебимая убеждённость в своей правоте, которая двигала ею все эти дни, которая заставляла её действовать жёстко и бескомпромиссно, не сомневаясь и не оглядываясь, — дала трещину. Она смотрела на своего племянника, некогда самого сильного и несгибаемого человека из всех, кого она знала. Человека, который выдерживал такие удары судьбы, от которых другие ломались в первый же год. Она видела его сломленным, не из-за корпоративного провала, или из-за происков врагов, а сломленным чем-то куда более глубоким, более личным, тем, что нельзя починить деньгами или властью, тем, что забирает душу и не отдаёт обратно. Мысль вонзилась в сознание, острая и неумолимая, как хирургический скальпель, рассекающий живую ткань: "Я ошиблась, я всё сделала неправильно. Я разрушила то, чего не должна была трогать". Возможно, она поторопилась с выводами, возможно, стоило присмотреться к этому Кейлу повнимательнее. Не как к потенциальной угрозе, а как к человеку, как к другу её племянника — единственному другу, которого она вообще видела рядом с ним за все эти годы. Возможно, стоило быть терпеливее, отбросить предрассудки, профессиональную паранойю и попытаться понять, что за странная и необъяснимая связь возникла между ним и Альберу, что давала она ему такого, чего не могли дать ни деньги, ни власть, ни положение, ни все блага мира вместе взятые. Потому что результат, который она видела сейчас, был красноречивее любых подозрений и доказательств. С Кейлом Альберу был жив, по-настоящему жив — с неуклюжей, почти детской улыбкой, со смехом, который она кажется, не слышала годами, с теплом в глазах, которого никогда не было раньше. А сейчас он был похож на опустошённую раковину, из которой ушла вся жизнь, на дом, где выбили все стёкла и вынесли всю мебель, на что-то мёртвое, что ещё по инерции двигалось, но уже не чувствовало ничего. Она вспомнила, как Альберу изменился за те месяцы, что Кейл был рядом. Небольшие, почти неуловимые перемены, которые она, занятая своими делами и своими заботами, заметила лишь краем глаза, но теперь, оглядываясь назад, видела их отчётливо: лёгкость в плечах, которую она не видела годами, словно с него сняли неподъёмный груз, который он таскал с детства. Краткие, редкие моменты, когда он забывался и улыбался по-настоящему, а не той дежурной, светской маской, что обычно нёс в мир, и исчезновение вечной, ледяной настороженности в глазах, которая была его второй натурой с самого детства. Этот Кейл, каким бы он ни был, откуда бы ни появился и какую бы тайну ни скрывал, — он помогал, он каким-то непостижимым, магическим образом снимал с Альберу часть того непомерного груза, что тот таскал на себе всю свою сознательную жизнь. Груза, который она сама не могла облегчить, несмотря на все свои усилия. Горький, тошнотворный, разъедающий привкус стыда подкатил к горлу, потому что она, всегда ставившая его безопасность превыше всего, его защиту, его благополучие, его будущее, — своим вмешательством и подозрительностью, причинила ему куда более страшную боль, чем любой мнимый шпион или враг, боль, которая, возможно, не заживёт никогда. "Но что же мне оставалось делать?" — отчаянно спрашивала она себя, всё ещё пытаясь найти хоть какое-то оправдание, какую-то лазейку для собственной совести, или какой-то способ облегчить внезапно навалившуюся тяжесть вины, — "сидеть сложа руки, смотреть, как он сближается с кем-то, о ком мы ничего не знаем, кто появился из ниоткуда и мог оказаться кем угодно, кто мог быть опасен, кто мог использовать его?" Нет, она не могла так. Она была его тётей, его единственным родным человеком, который остался. Его защитницей, и она должна была знать, должна была убедиться, что уберегла его, что оградила от потенциальной опасности, какой бы она ни была. Эта обязанность была вписана в её плоть и кровь с того самого дня, много лет назад, когда её сестра ушла, оставив на её попечение своего маленького, испуганного мальчика. С тех пор её долг — защищать, любой ценой, даже если для этого приходится быть жестокой, даже если для этого приходится ошибаться, и если ошибки эти будут стоить ей покоя на всю оставшуюся жизнь. Она медленно, словно через силу продираясь сквозь густой, вязкий туман, подошла к столу Её каблуки глухо, тяжело, обречённо стучали по дорогому паркету, нарушая гнетущую, мёртвую тишину, которая, казалось, въелась в стены кабинета. Альберу даже не поднял на неё взгляд — он смотрел в одну точку на экране своего ноутбука, но было абсолютно ясно, что он не видит ничего. Ни экрана, ни букв, ни цифр, ни бесконечной мешанины из графиков и отчётов. Он смотрел внутрь себя, в ту чёрную бездну, куда она его столкнула, и, кажется, даже не пытался оттуда выбраться. — Альберу... — тихо начала она. В её голосе не было и следа прежней уверенности и стальной решимости. Теперь в нём звучала только тревога, смешанная с горькой, разъедающей душу неуверенностью и мольбой о прощении, которую она не смела произнести вслух. Он медленно, с видимым, почти болезненным усилием, перевёл на неё пустой взгляд. В его глазах не ни было упрёка, ни было злости — не было ничего, кроме глубокой, бездонной, всепоглощающей усталости. В этот момент Таша окончательно, бесповоротно, без права на сомнение поняла страшную правду: пытаясь защитить его от одной угрозы, она сама нанесла ему рану, которая, возможно, не затянется никогда. Теперь ей предстояло жить не только с его болью, которую она видела перед собой, но и с грузом собственной, непоправимой ошибки, с грузом, который будет давить на неё до конца дней, не отпуская ни на минуту. — Альберу... — повторила она, сглотнув, чувствуя, как слова, которые нужно было сказать, застревают в горле колючим, болезненным комом, потому что она видела его состояние. Тени под глазами, его дрожащие пальцы, его склонённые, словно под тяжестью всего мира, плечи... Стоило ли сейчас говорить о делах? Но завтра суббота, и состоится благотворительный ужин, где он должен сиять, как всегда, — безупречный, собранный, недосягаемо идеальный, — где на него будут смотреть сотни пар глаз. Оценивать, обсуждать, ждать ошибки, и где любое проявление слабости будет стоить дороже, чем громкий скандал. Сейчас он напоминал разбитый сосуд, из которого по капле вытекала воля к жизни, надежда на то, что всё ещё можно исправить. Она сделала глубокий, шумный, судорожный вдох, собираясь с духом так, как собиралась перед самыми сложными переговорами в своей жизни. Потому что в его мире никто никогда не спрашивал, как он себя чувствует, здесь было не до сантиментов, здесь нужно было работать, несмотря ни на что, даже если внутри всё кричит от боли и вины. — Венион Стен, похоже, сошёл с ума, — выпалила она, нарушая тягостное, почти невыносимое, давящее на уши молчание, и слова прозвучали резко, неестественно громко в мёртвой тишине кабинета, разрывая её на части. Альберу медленно, очень медленно, с усилием, которое было видно невооружённым глазом, поднял на неё взгляд. В глазах его не было ни интереса, ни удивления, ни даже тени того хищного, цепкого блеска, который появлялся всегда при обсуждении конкурентов и врагов. Лишь туманная, с трудом проклюнувшаяся, едва живая попытка сфокусироваться на сказанном — понять, что вообще от него хотят и зачем его беспокоят. — Как сошёл с ума? — его голос прозвучал хрипло, простуженно, будто он не пользовался им несколько дней, — и какая причина? Таша беспомощно, по-человечески просто пожала плечами. — Понятия не имею, — сказала она, и голос её тоже звучал не так, как обычно, — его нашли в гостевом доме, за городом, в полной изоляции, в состоянии, скажем так, абсолютно неадекватном. Там была целая аптека наркоты и прочей запрещёнщины. Всё вперемешку, дорогие вещества, дешёвая дрянь, рецептурные препараты, которые вообще нельзя смешивать. Он и раньше баловался, это не секрет, но чтобы до такого — никогда. Она вздохнула, проводя рукой по волосам, откидывая назад непослушную прядь. — Физически он в полном порядке, — продолжила она, — ни ран, ни следов насилия, ни признаков борьбы, ни синяков, ни царапин, ничего, что указывало бы на внешнее воздействие. Но психика... они говорят, что психика разрушена полностью. Он не узнаёт людей, не помнит, кто он, бормочет что-то невнятное о дьяволе, который придёт за всеми ними, о красных глазах в темноте и о том, что его нашли, что за ним пришли. Полнейший бред, в общем, и одними веществами такое не объяснить. Здесь что-то другое, чего мы не понимаем. Она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила уже деловито, возвращаясь к привычной роли: — Репутация, разумеется, в клочья, восстановлению не подлежит. Все контракты под вопросом, партнёры в панике, и наследником теперь объявлен его старший брат, Тейлор Стен, который всегда был в тени. Тихий, незаметный, ни во что не лез, ни в какие интриги, ни в какие разборки, и теперь все гадают, как он будет справляться и не замешана ли здесь чья-то рука. Альберу откинулся на спинку кресла — это движение, наконец, было похоже на него — резкое, определённое, почти хищное, и пальцы его, ещё минуту назад безжизненно лежавшие на столе, словно чужие, начали бессознательно выбивать нервную, быструю, почти неуловимую дробь по подбородку, выдавая, что мыслительный процесс запущен, что мозг, несмотря ни на что, начал работать. Мысли, до этого вялые, тягучие и апатичные, с трудом и нечеловеческим усилием, начали шевелиться. Слова Таши пробивались сквозь пелену отчаяния, цеплялись за что-то в мозгу. Венион Стен — мерзавец, карьерист и интриган, каких поискать, но он не дурак, совсем не дурак. Сойти с ума просто так, в одночасье, без видимой причины или внешнего воздействия, — нет. Слишком удобно и вовремя. Очень подозрительно, и кто-то явно стоял за этим, кто-то, у кого были причины убрать его с доски именно сейчас, накануне важного события, когда ставки высоки как никогда и когда каждое движение может стать решающим. — Надо провести расследование, — тихо, но с привычной, властной ноткой, от которой у подчинённых всегда поджимались хвосты, произнёс Альберу. Он поднял на тётю взгляд — в его взгляде на мгновение, всего на одно короткое, драгоценное мгновение, вспыхнул прежний, стальной, неукротимый, несгибаемый огонь, который всегда был его главным оружием, — тётя, найди всё, что сможешь: каждую мелочь, каждую деталь, сплетню, или хотя-бы намёк, кто его видел последним. С кем он общался, какие у него были новые контакты, куда он ездил, что покупал, и о чём говорил. Всё, нужно абсолютно всё, что только можно найти. Таша кивнула. Она чувствовала облегчение, потому что её собственные сомнения, угрызения совести, и бесконечные «а что, если» — всё это отступило на второй план перед чётким, ясным, недвусмысленным приказом. Это была знакомая территория действия, а не рефлексии, где она знала, что делать, где она была сильна, где она могла быть полезной. Она бросила на него последний, оценивающий взгляд — да, он был на самом краю, но искра, что делала его Альберу Кроссманом, всё ещё тлела где-то глубоко внутри, и этого было достаточно, чтобы держаться и идти дальше. Она молча вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь, оставив его одного с его мыслями.

***

Венион Стен вынырнул из небытия в самый неподходящий момент, словно специально выбрав время, когда все мысли Альберу, все его ресурсы и силы были брошены на единственную цель — найти Кейла, вернуть его, защитить любой ценой, и теперь приходилось отвлекаться, разгребать новые завалы, которые этот внезапный, необъяснимый психоз оставил после себя, внося хаос в и без того шаткое равновесие. "Чтобы помочь Кейлу, я сначала должен помочь себе", — с горькой, почти ядовитой иронией подумал Альберу. Потому что чтобы быть ему опорой и иметь возможность защитить, нужно твёрдо стоять на ногах и сохранить своё положение. Свою силу, ресурсы — иначе все попытки что-то сделать разобьются о стену реальности. Он тяжело вздохнул, поднял со стола стакан и залпом выпил остатки коньяка, чувствуя, как жидкость обжигающе прожгла горло, но не принесла ни кайфа, ни облегчения, ни даже временного забытья. Она лишь подчеркнула внутреннюю пустоту, которая разрасталась внутри с каждым днём. Разумеется, устранение Вениона с игрового поля было для него тактическим преимуществом, и теперь ему срочно требовалось заручиться поддержкой нового наследника — Тейлора Стена. Самого тихого, незаметного брата, который всегда был в тени и теперь внезапно оказался у руля. Благотворительный ужин завтра был идеальной площадкой для этого манёвра, и здесь, словно призрак, или насмешка судьбы, в его памяти всплыл Кейл. Ещё несколько недель назад, за игрой в шахматы, тот небрежно, словно между делом, подбросил ему изящную, тонкую идею, как можно подойти к Тейлору, не вызывая подозрений, и не выглядя слишком навязчивым.       «Он коллекционирует старые астрономические карты», — сказал тогда Кейл, двигая фигуру по доске с ленивой грацией, которая была ему так свойственна, — «а у тебя в запасниках пылится тот раритетный атлас XVIII века. Предложи обмен, не подарок, именно обмен. Это его растрогает, это покажет, что ты видишь в нём равного, а не просителя». Альберу снова тяжело вздохнул, чувствуя, как этот вздох поднимается откуда-то из самой глубины. Он снова вспомнил о нём, снова, в который уже раз, и казалось, что каждая мысль, стратегия, каждый шаг и движение упирается в память о Кейле. В его образ, в его слова, в его присутствие, которое не исчезло даже после его ухода. Это было тяжелее, чем он предполагал, больше, чем тоска, больше, чем чувство вины. Это было всепоглощающее, тотальное присутствие в его собственной голове, от которого невозможно было избавиться, даже когда это было необходимо для дела. Заставив себя сосредоточиться на завтрашнем ужине, Альберу принялся мысленно перебирать угрозы, выстраивать возможные сценарии, и просчитывать ходы противников. Главным из них — главным пидарасом — был его горячо любимый братец Эдмунд Кроссман, который никогда не упускал возможности вставить палки в колёса и чьи интриги плелись годами, опутывая всё вокруг ядовитой паутиной. Вывод Вениона из строя, безусловно, сильно бил по планам его братца, и вероятно, именно Венион должен был доставить на ужин тот самый компрометирующий предмет, который должен былл взорвать репутацию Альберу. Но при нём ничего не нашли, ни документов, ни улик, ни намёка на то, что должно было быть, и это было странно. Альберу замер, его пальцы застыли на краю стакана, потому что значит, тот, кто убрал Вениона, либо его единомышленник, либо другой враг, который решил, что избавиться от Альберу Кроссмана должен именно он, лично, без посредников. Либо кто-то, кто видел в Венионе соперника или ненадёжного союзника, кто-то, кто очищал поле для своей собственной игры, не желая делиться лаврами победы. — Хааа... — выдохнул Альберу, потирая переносицу, потому что головная боль нарастала, пульсируя в висках в такт его мыслям. Это было тяжело, это было невыносимо тяжело. И кто же он такой, этот таинственный игрок, и на одной ли они стороне, или он просто очередной хищник, решивший, что пришло время поживиться. Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Врагов было много, слишком много, чтобы пересчитать, но тот, кто действовал так эффективно, так бесшумно и жестоко..., это был стиль, который он раньше не встречал, это был почерк призрака, человека без лица и без имени, или... — Дьявол, — прошептал он в тишину кабинета, и это имя, произнесённое вслух, обожгло губы. Внезапно его взгляд упал на экран ноутбука, где всё ещё была открыта папка с материалами по «Diavolo». Леденящая душу мысль пронзила его, острая и неумолимая: а что, если это не бизнес-конкурент, не Эдмунд, а что, если это как-то связано с проектом, с теми, кто охотился на Кейла? Может, Венион знал что-то такое, что сделало его опасным для этих людей, или его убрали, чтобы ослабить Альберу именно в тот момент, когда он был наиболее уязвим. Он резко встал, снова налил себе коньяку, но на этот раз не пил, а просто смотрел на золотистую жидкость, покачивая стакан и наблюдая, как свет играет на поверхности. Завтрашний ужин из простого светского мероприятия превращался в минное поле, где каждый шаг мог стать последним. Он должен быть готов ко всему, должен быть начеку, должен контролировать каждое своё движение, каждое слово, каждый взгляд, ради того, чтобы когда он всё же найдёт Кейла, когда он доберётся до него, у него было что ему предложить. Не просто извинения, которые ничего не стоят, или просто пустые слова, а безопасность, силу, и уничтоженного врага, который больше никогда не сможет причинить им боль.

***

Когда Альберу переступил порог бального зала, на него сразу же обрушился знакомый, до боли привычный шквал. Воздух, напоённый ароматами дорогих духов и фальшивых улыбок, сгустился вокруг него, словно сироп, в котором тонули все звуки, краски, и взгляды. Быстрые и оценивающие, профессиональные, как у скаковых лошадей перед забегом, скользили по нему, выискивая слабые места, и шёпот за спиной, едва слышный, но такой отчётливый в своей интриге, сопровождал каждый его шаг. И вот уже первый из них, лоснящийся от самодовольства наследник не самого крупного, а главное — не самого прибыльного бизнеса, направился к нему, широко улыбаясь натянутой, неестественной улыбкой, за которой в глазах читалась отчаянная попытка казаться уверенным, попытка, обречённая на провал с самого начала. "С каких пор именно я стал лучшей мишенью для подобных?" — промелькнула в голове Альберу ядовитая мысль, потому что он прекрасно видел ситуацию. У этого семейства дела шли под откос, катились в тартарары, проще говоря, и им срочно требовалась мощная поддержка. Щит в лице Кроссмана, и почему-то они решили, что именно он, Альберу, станет их спасителем и опорой. Возможно, все они считали его слабым звеном, недостойным наследником, который в любой момент может споткнуться, упасть, разбиться, и, возможно, именно поэтому его теперь окружали такие вот отчаявшиеся и бесполезные люди — хищники второго сорта. Шакалы, надеявшиеся поживиться крошками с его, как им казалось, шаткого, готового рухнуть в любую минуту стола. Альберу подавил вздох, который рвался наружу, и вместо этого растянул губы в безупречно-светской, ослепительной улыбке, которая была его доспехами. Он кивнул, сделал шаг навстречу, произнёс что-то бессодержательное и вежливое, но всё его существо было напряжено, как струна, готовая лопнуть в любой момент, потому что он должен быть начеку. Эдмунд не стал бы просто так смиряться с исчезновением своей ключевой фигуры, и мозг Альберу лихорадочно прорабатывал возможные сценарии: публичный скандал, подброшенные документы, провокация, ловушка, удар в спину в самый неподходящий момент. И словно в ответ на его мысли, взгляд Альберу скользнул через зал, через толпу разодетых гостей, через море улыбок и бокалов, и зацепился за знакомую фигуру. Фигуру, которую он ненавидел всей душой, — Эдмунд стоял чуть поодаль, в тени огромной колонны, и его лицо было тёмной, нахмуренной маской, искажённой гримасой злобы и бессильной ярости. Рядом с ним лебезил Нео — верный пес Вениона и подлиза Эдмунда, готовый, кажется, душу продать, зубы заложить, мать родную не пожалеть, лишь бы угодить хозяину. Вениона, что очевидно, рядом не было, и это было самым красноречивым доказательством того, что план провалился. Их взгляды встретились, и Эдмунд не отвёл глаз, он смотрел на Альберу с такой немой, концентрированной, почти осязаемой ненавистью, что её можно было потрогать руками. Альберу почувствовал, как по его лицу расплывается ещё более широкая, ещё более ослепительная улыбка, за которой не было ничего, кроме ледяного, торжествующего удовлетворения. Искренняя, почти детская радость зажглась у него внутри, потому что вид разъярённого, беспомощного Эдмунда, которому кто-то подсунул такую изящную и грязную свинью, доставлял ему садистское удовольствие, и он не мог с этим поделать, не мог сдержать этого чувства. "Что, братец?" — мысленно прошипел он, глядя прямо в эти ненавидящие глаза, — "потерял свою шавку? Неловко вышло, да? Малоли что твой Венион там натворил, может, сам напоролся на что-то. Сам виноват, сам и расхлёбывай". Он легкомысленно поднял бокал в сторону Эдмунда в немом тосте, в издевательском приветствии, и отхлебнул шампанского, не отводя глаз. Это была чистейшая провокация, и он это знал, но сегодня ему было плевать, сегодня каждая маленькая победа, каждая щепка, воткнутая в колесо Эдмунда, была сладким бальзамом на его израненную, истекающую кровью душу. Эдмунд в ответ лишь оскалился, обнажив зубы в беззвучном рычании, и резко отвернулся, демонстративно показывая спину. Нео, словно верный пёс, тут же бросил на Альберу взгляд, полный немой ненависти, и пулей помчался вслед за своим патроном, готовый лизать ему сапоги и дальше, лишь бы оставаться в фаворе. Несмотря на эту мелкую, но приятную склоку, вечер в целом проходил на удивление спокойно, слишком спокойно, подозрительно спокойно. Альберу чувствовал себя как на минном поле, где все мины вдруг решили взять тайм-аут, затаиться, выжидать, и нервы его были натянуты до предела, готовые лопнуть в любой момент. В конце концов, он не выдержал этого напряжения и под предлогом освежиться, поправить макияж, как говорили светские львицы, удалился в мужской туалет, подальше от змеиного кубла. Золотые ручки, мраморные раковины, ни грамма пыли, ни единого пятнышка, идеальная стерильность. Он щёлкнул замком, прислонился к прохладной стене и закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивый гул в голове, который не прекращался ни на минуту с того самого дня, как Кейл ушёл. Потом подошёл к раковине, пустил ледяную воду и умылся, чувствуя, как капли стекают за воротник безупречно отглаженной рубашки. Он поднял голову и встретился с собственным отражением в зеркале. Безупречный вид, без тени усталости, без намёка на внутреннее опустошение — лишь холодная, отполированная маска Альберу Кроссмана, за которой можно было спрятать что угодно. Он тяжело выдохнул — его дыхание затуманило стекло на мгновение, скрыв его лицо, и в этот момент он услышал голос, низкий, властный, пропитанный привычкой командовать. Привычкой, что все вокруг обязаны подчиняться — это был голос его отца, Зеда Кроссмана, и видимо, тот стоял прямо у входа в туалет, говоря по телефону, не подозревая, что его могут услышать. Альберу уже было собрался выйти, сделать вид, что просто зашёл поправить галстук, но обрывок фразы заставил его замереть на месте, вцепившись пальцами в край раковины так, что побелели костяшки. — ...должны поймать его! — донёсся голос отца, резкий, нетерпеливый, раздражённый, — я столько лет финансировал вашу шарашкину контору, вкладывал миллионы, а вы не даёте никаких хороших результатов, кроме D-06 и D-07! Словно ледяной клинок, вонзившийся прямо в солнечное сплетение, в самое сердце, перекрывая дыхание, останавливая кровь. Воздух перестал поступать в лёгкие, в ушах зазвенело, и Альберу стоял, парализованный, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть, потому что этот код — D-06 и D-07 — были ему знакомы, слишком хорошо знакомы по документам проекта «Diavolo». Шаги за дверью становились всё ближе, отец заканчивал разговор, и у Альберу не было времени думать. На автомате, движимый слепым инстинктом самосохранения, который включился раньше, чем мозг успел обработать информацию, он рванулся к ближайшей кабинке, щёлкнул замком и вжался в угол, стараясь стать как можно меньше и тише. Сердце колотилось так громко, так бешено, что, казалось, его стук было слышно по всему залу, и он не мог его унять. Дверь в туалет с шипением отъехала, и тяжёлые, уверенные шаги отца прошли мимо его укрытия. Альберу затаил дыхание, прижавшись лбом к прохладной перегородке, считая удары пульса, и он услышал, как захлопнулась дверь соседней кабинки. Они находились в нескольких сантиметрах друг от друга, разделяла их лишь тонкая перегородка, и один неверный вздох, один случайный скрип мог его выдать. Альберу зажмурился, чувствуя, как пот стекает по его спине, пропитывая рубашку, и он слышал собственное сердцебиение. Оно било в висках, в горле, в груди, оглушительно громко в звенящей тишине, и каждое мгновение длилось вечность. — Вы должны поймать D-07, — голос Зеда, резкий и полный нетерпения, прозвучал так близко, будто он стоял прямо за перегородкой, и Альберу почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки, потому что каждое слово было ударом молота по наковальне его прежней жизни, — я, как главный инвестор вашего проекта, жду быстрых результатов, иначе наше партнёрство может очень быстро закончиться, и вы пожалеете, что вообще со мной связались. Прозвучал отрывистый щелчок — Зед отключился, затем — тяжёлый вздох, полный раздражения. Послышался звяк ремня, шуршание дорогой ткани брюк, а затем отчётливый, журчащий звук, от которого Альберу захотелось провалиться сквозь землю. Он стоял, вжавшись в угол кабинки, не дыша, и унижение и ярость смешались в нём в ядовитый коктейль, потому что он был вынужден подслушивать, как его собственный отец справляет нужду, пока обсуждал поимку человека, который стал для Альберу всем. Когда Зед, наконец, вышел из кабинки, Альберу мысленно поблагодарил свою параноидальную предусмотрительность, потому что он сразу закинул ноги на унитаз, и теперь в щели под дверью не было видно ни единого намёка на его присутствие. Он слышал, как отец подошёл к раковине, включил воду, помыл руки и тут шаги замерли. Альберу застыл, сердце на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеной скачке, потому что он чувствовал, как взгляд отца скользит по полу, заглядывая вниз, под каждую дверь, проверяя, пуст ли туалет на самом деле. Прошла вечность, целая жизнь, а затем раздалось короткое, оценивающее хмыканье. Шаги удалились, и дверь в туалет мягко закрылась. Альберу просидел так ещё несколько минут, не в силах пошевелиться, не в силах даже выдохнуть, пока наконец не позволил себе медленно опустить онемевшие ноги и выйти из кабинки. Он остановился посреди сияющего чистотой помещения, глядя на дверь, в которую только что ушёл его отец, и такого он уж точно не ожидал. Он готовился к чему угодно — к корпоративным интригам, к финансовым махинациям, к любой гнильце, что могла скрываться за безупречным фасадом репутации отца, но не к этому, не к тому, что его отец, его плоть и кровь, был тем архитектором ада, который финансировал «Diavolo», который платил за пытки, за разрушение жизней, за уничтожение людей, который сейчас требовал вернуть свой «успешный эксперимент» — Кейла. И тогда, как ледяная волна, накатило новое осознание, более чудовищное, более страшное, чем все предыдущие. Он знал — Зед Кроссман знал, что его жена, мать Альберу, была тёмной эльфийкой, а значит, он прекрасно знал, что его собственный сын, Альберу, на четверть тёмный эльф. Эта мысль вызвала такую внезапную физическую тошноту, что Альберу схватился за раковину, чтобы не упасть. Стало так противно, так мерзко, так отвратительно до самого основания души. Этот человек не просто проводил эксперименты над другими — он отправил на эту фабрику смерти свою собственную жену, мать своего ребёнка. Он знал её сущность, знал её кровь — и счёл её подходящим материалом для своих чудовищных опытов. Альберу поднял голову и встретился с собственным отражением в зеркале. В его жилах текла кровь тёмных эльфов — кровь, которую его отец считал достаточно ценной для экспериментов, но недостаточно чистой для того, чтобы быть полноправным наследником. Было ли это знание тем секретным оружием, которое Зед припрятал на чёрный день, козырем, который он мог разыграть в любой момент? Он больше не чувствовал ни ярости, ни страха, лишь ледяное, абсолютное отчуждение, потому что человек, которого он называл отцом, был для него теперь не просто врагом — он был чужим. Монстром в самом буквальном смысле этого слова. Существом, с которым у него не могло быть ничего общего, и этот монстр охотился на Кейла, на того, кто стал для Альберу дороже жизни. Альберу выпрямился, смахнул с ладоней несуществующую пыль и поправил идеально завязанный галстук, и маска снова легла на его лицо — бесстрастная, холодная, непроницаемая, но за этой маской теперь горел огонь, который мог сжечь дотла всё, что встанет на его пути к цели.