Кукла из ржавчины и крови

Здесь не было место вирусу.

Не было и грязи искаженного кода.

Не было пожирающего мрака.

Кристально чистое небо.

Золотом блестящий песок.

И море...

Оно дышало медленно, будто само засыпало. Каждый его вздох был тягуч и казался вечностью. Волны ползли к песку, гладили его, а потом уходили так же тихо, как сны при утреннем свете. Девочка в белом совсем простенькое платьице стояла у самой кромки моря там, где вода чуть омывала ее босые ноги, мягко и нежно, то ли убаюкивая, то ли просто обнимая. Всё в ней было свободно от боли. Кожа чиста и совершенно нетронута: ни единого шрама, ни капли крови. Взгляд — спокойный и какой-то умиротворенный. В нём не было места слезам или тому дикому, животному страху, о котором шептал лес. Её волосы лёгким морским бризом струились по плечам. Все такие же голубые как у знаменитой Мальвины. Она смотрела куда-то вдаль, ждала кого-то или просто наслаждалась пейзажем. Он появился как и всегда из ниоткуда. Но больше он не был ни стражем, ни палачом. Юноша, настоящий, живой шагал по песку без теней за спиной. Без мрака, без ледяного шлейфа, который всегда окружал его в реальности. Сейчас он был просто таким же человеком. Он остановился в двух шагах. Она сделала один — и расстояния больше не было. — Ты изменилась, — сказал он тихо, и в голосе было что-то болезненное. Он обнял её, как самого близкого на свете человека. Прижал поближе, убаюкивая спокойствием и тишиной, вдохнул запах леса от её волос, напоминающий о чем-то старом и таком далёком. Море тихонько отступило, оставляя их совершенно наедине. — Ты тоже, — она попыталась провести пальцами по его волосам, но они словно туман ускользали из рук. Такие нежные и неприкосновенные. Он был очень спокойно-красив настоящей человеческой красотой, светом надежды души. Всё в нем было так, как и должно быть. Рюуль подняла взгляд. Мир вокруг стал тускнеть, краски растворялись в воздухе, словно кто-то медленно гасил солнце. Он протянул руку, и она вложила в неё свою. Пальцы сомкнулись, и в тот же миг взрывом галактики их окружил полумрак. Не давящий, а мягкий, как тёплое одеяло в холодную ночь.

В полной темноте...

Найди мою руку...

И знай, что я рядом... —

шёпот словно шёл не извне,

а изнутри её вселенной.

И они закружились по тёплому песку в нежном вальсе. Готвальд прижал ее запредельно близко и жутко громко. Так, что мир вокруг оказался ничтожно тихим в сравнении с их безмолвным пониманием. Так крепко, что она почувствовала, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Её дыхание подстроилось под ритм его. Это был танец, который не хотелось разрывать — в нём было и прощание, и обещание. Он чуть отстранился, взял её лицо в ладони и медленно, боясь спугнуть, поцеловал её в лоб: — Я прощаюсь с тобой, как с умершей, — тихо сказал он, — не потому что ты уходишь, а потому что той, которую я знал, больше нет. Она была рождена во тьме. А ты появилась из света.

И она поняла:

Это не смерть тела,

Это смерть старой души,

Которая не могла жить в свете.

— Мы не увидимся больше? — Ты знаешь как меня найти, — он мягко вложил в её руку какой-то пергамент, а ей оставалось только прижать его к самому сердцу, чтобы никогда не потерять. — Ты заберёшь мою боль? — Я не могу, — он хотел добавить что-то ещё, но понимал, это излишне. Сколько бы времени не прошло, боль остаётся, лишь немного притупляясь с течением времени, которое рекой стачивает самые острые углы. Боль стала их связью. Они не могли иначе. И даже если бы ей стёрли все-все-все воспоминания она бы знала, как найти путь к нему. Они ещё немного постояли, а потом он отпустил её руки... — Он изгнал тебя? — Не оставляй себя в полной темноте, — сказал он в последний раз. Море сделало последний отлив, и вода ушла далеко за горизонт, забрав с собой всё, смывая всё плохое. Тьма вокруг сменилась мягким золотым светом, но он был не ярким — таким, что не ослепляет, а согревает. Её силуэт стал распадаться на лучи, словно она сама стала частью света, и море тихо приняло её в свои глубины. И он остался один. Море стало безмолвным, как зеркало, отражающее небо, в котором уже не было солнца. Тьма укрывала, мягкая и тихая, как шаль, которую накидывают перед долгим сном. На руках остались частички её света, словно только что он держал в руках весь свой мир. Смерть здесь не была концом — лишь дверью, которую можно тихо прикрыть. Волны катились к берегу, чернильные и холодные, словно пытались дотянуться и забрать обратно то, что было вырвано у моря. Песок под ногами шептал, что всё уже решено. Небо сгущалось, и казалось, что море и ночь сливаются, а тишина становилась таким же глубоким омутом, как и забвение.