A Time for Us

Пятеро юношей вышли из таверны, и ночь Альтенбурга, как бархатный занавес, сомкнулась за их спинами. Узкие улочки, вымощенные булыжником, блестели от недавнего дождя, фонари отбрасывали дрожащие золотые круги на мокрые стены, а вдалеке, за крышами, мерцал силуэт замка Трюмпер — как напоминание о скором расставании. Вильгельм всё ещё держал руку Томаса, будто в этом прикосновении заключалась вся его воля к жизни. Их взгляды встретились — жадные, как у тех, кто знает цену времени, нетерпеливые, как у тех, кто боится, что следующее мгновение может стать последним. В этих глазах было всё: и мольба, и обещание, и безмолвный крик. Андреас, стоявший чуть поодаль, подошёл мягко, почти неслышно. Его ладони легли на плечи юного графа, и он бережно накинул капюшон на тёмные волосы Вильгельма. Голос его был тих, как вечерний ветер: — Пора, Вильгельм. Граф не ответил. Он смотрел на Томаса с такой тоской, будто прощался навеки. Томас, не в силах вынести эту боль, шагнул ближе и слабо притянул его к себе. — Не печалься, любимый, — прошептал он, губами касаясь его виска. — Мы увидимся сегодня. Я приду. Клянусь. Улыбка, как утренний свет, засияла на лице Вильгельма. Он отпустил руку Томаса, кивнул едва заметно и позволил Андреасу увлечь себя прочь, в сторону замка. Его шаги были лёгкими, но сердце, казалось, оставалось позади. Томас смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Сердце его сжалось, как от удара. Он стоял, не двигаясь, пока Георг и Густав не подошли ближе. Они шли рядом, молча, не решаясь нарушить хрупкое молчание. Улицы Альтенбурга были тёмны и безлюдны. Где-то вдалеке лаяла собака, и капли дождя всё ещё стекали с карнизов. Фонари отбрасывали длинные тени, и город казался застывшим между сном и явью. — Так вот с кем ты провёл ночь, — тихо сказал Георг, не глядя на друга. Томас кивнул, не отводя взгляда от дороги. — Я не имею права его любить… но люблю. Так сильно, что без него мир — ад. Нет, хуже. Это Чистилище. Пытка. Самый ад. Он обнял себя за плечи, будто пытаясь удержать расползающуюся боль. — Я бы всё отдал, всё, лишь бы защитить его. Каждый раз, когда целую его, когда касаюсь… я думаю о смерти. О том, как легко всё может оборваться. Георг и Густав переглянулись. В их взгляде не было осуждения — только тревога и нежность. Густав осторожно положил руку на плечо Томаса. — Иди к нему, — мягко сказал он. — Пока у вас есть это время… используй его. Что будет дальше — одному Богу ведомо. Георг кивнул, серьёзно, сдержанно: — Мы вернёмся в замок. Если что — прикроем тебя. Томас посмотрел на них — на своих настоящих друзей. Его глаза блестели от слёз, но в них была благодарность, глубокая, как колодец. Он кивнул, развернулся и сорвался с места, бегом устремившись в сторону замка, где ждал его свет, его боль, его Вильгельм. Георг и Густав остались на пустынной улице. Несколько мгновений они молчали, слушая, как удаляются шаги виконта. — Мы совершаем ошибку? — спросил Густав, глядя в небо, где сквозь тучи пробивалась одинокая звезда. — Не знаю, — ответил Георг. — Но если любовь — ошибка, то, может, стоит ошибаться. Потому что в этом мире слишком мало того, что по-настоящему живое. Они пошли дальше, медленно, плечом к плечу, оставляя за собой следы на мокром булыжнике. А где-то впереди, в сердце ночи, два юноши ждали встречи, как ждут рассвета — зная, что он может не наступить, но всё равно веря.

***

Под свинцовым небом, где луна, словно вырезанная из старого серебра, едва пробивалась сквозь тучи, Вильгельм и Андреас шагали бок о бок по гравийной дорожке, ведущей к воротам замка Каулитц. Их шаги отдавались глухо в тишине, нарушаемой лишь шорохом плащей и далёким криком филина. Каменные стены замка, покрытые мхом и временем, поднимались над ними, как молчаливые стражи, хранящие тайны и боль. Когда они пересекли порог, Вильгельм замедлил шаг, взгляд его скользнул по знакомым гобеленам, по тускло мерцающим факелам, и, неосознанно, он протянул руку к серебряному кресту, висящему на шее. Его пальцы едва коснулись холодного металла — не в молитве, но в поиске опоры, в немом зове к тому, кто, быть может, всё ещё слышит. Андреас остановился рядом, его глаза — тёплые, внимательные — изучали лицо друга. Он осторожно обнял Вильгельма, словно боясь задеть невидимую рану, и прошептал: — Скажи мне, что я могу сделать для тебя… для вас? Граф устало улыбнулся, в этой улыбке не было ни силы, ни света, но в ней была благодарность. — Ты уже сделал, — прошептал он. — Если бы не ты, я бы не выбрался этой ночью. А мне нужно было… дышать. Андреас ответил мягкой, почти мальчишеской улыбкой: — Если захочешь поговорить… ты знаешь, где меня найти. Вильгельм кивнул, и уголки его губ дрогнули в ответ. Он коснулся плеча друга, как бы прощаясь, и тихо сказал: — Спокойной ночи, Андреас.

***

Замок Каулитц встретил его тишиной, в которой слышался отголосок былого величия. Каменные своды, гулкие коридоры, гобелены с выцветшими гербами — всё казалось чужим, как будто он ступал не по родным плитам, а по сцене, где забыл свою роль. Воздух был тяжёл, пропитан сыростью и чем-то неуловимо горьким. Вильгельм чувствовал, как в груди поднимается волна — не страха, не гнева, а чего-то более вязкого, разъедающего: тоски, боли, желания исчезнуть, раствориться в темноте, где не нужно быть ни графом, ни сыном, ни кем-либо вообще. Он толкнул дверь в свои покои, и, как только засов щёлкнул, тень метнулась к нему из полумрака. Тёплая, дрожащая, пахнущая дождём и солью кожи. Томас. Его руки обвили Вильгельма с такой силой, будто он боялся, что тот исчезнет. Губы — влажные, горячие — покрывали лицо графа поцелуями, быстрыми, отчаянными, как дыхание перед бурей. — Я не мог ждать, — шептал Томас, голос его срывался, будто он сдерживал слёзы. — Я не мог… я должен был прийти. Вильгельм тихо рассмеялся, прижимаясь к нему, вдыхая знакомый запах кожи, вина и дождя. — Ты сдержал слово, виконт, — прошептал он, обнимая любимого, как утопающий хватается за берег. Томас опустился на колени перед Вильгельмом, обвив руками его бёдра, будто стремясь удержать его здесь, в этом мгновении, в этой комнате, в этом дыхании. Его губы — горячие, нетерпеливые — скользили по лицу графа, по вискам, по скулам, по шее, оставляя за собой следы, как росчерк пера на пергаменте. Он шептал, почти неразборчиво, как в молитве: — Я люблю тебя. Я ждал, и буду ждать, сколько потребуется. Но если бы ты позволил… если бы ты захотел… я бы остался. Всегда. Вильгельм улыбнулся — нежно, почти с детской растерянностью. Его веки дрожали, как лепестки под ветром, и он откинул голову назад, открывая шею, словно приглашая к исповеди. Когда язык Томаса скользнул по артерии, пульсирующей под тонкой кожей, граф тихо вздохнул, и этот вздох был полон доверия, боли и желания. — Томас… — прошептал он, и в этом имени было всё: и страх, и надежда, и бесконечная нежность. Его пальцы, тонкие и сильные, скользнули по спине виконта, ногти царапнули смуглую кожу, оставляя едва заметные следы. Он прижался ближе, шепча: — Я твой. Только твой. И если ты уйдёшь… я не знаю, что останется от меня. Томас поднял голову, его глаза были тёмными, как полночь, и в них горел огонь, не знающий покоя. — Я хочу тебя, Вильгельм. Не как трофей, не как тайну. Я хочу тебя — дрожащего, живого, настоящего. Я мечтал… как ты будешь звать моё имя, как твои руки будут искать меня в темноте. Позволь мне. Позволь быть с тобой — не на миг, а на вечность. Вильгельм смотрел на него, дыхание его сбивалось, грудь поднималась в неровном ритме. Он дрожал — не от страха, но от силы чувств, от того, как легко было раствориться в этом голосе, в этих руках, в этом взгляде. Он кивнул, едва заметно, и в этом кивке было больше, чем в клятве. Их поцелуй был стремительным, жадным — он был как прикосновение двух душ, как встреча после долгой разлуки. Губы скользили друг по другу, мягко, сдержанно, будто они боялись разрушить хрупкое волшебство этой ночи. За окнами замка ветер пел свою древнюю песню, и казалось, что стены Каулитца затаили дыхание. Томас поднял Вильгельма на руки, как рыцарь поднимает раненого принца, и понёс к ложу, где бархатные покрывала хранили тепло и тишину. Их силуэты слились в танце света и тени, в дыхании и шёпоте, в обещаниях, которые не нуждались в словах. И в эту ночь, среди каменных стен и готических арок, в сердце замка, где эхо хранило стоны и молитвы, любовь обрела форму — хрупкую, прекрасную, запретную.