A Time for Us

Ночь над Альтенбургом была вязкой, как смола, и лошадь резала её копытами, будто стремилась пробить дорогу к рассвету. Георг держал поводья крепко, чувствуя, как за его спиной Андреас то и дело перехватывает дыхание: не от усталости, а от того бешеного, горячего адреналина, что гнал кровь прямо к ушным перепонкам. Когда городское кладбище показалось впереди: тёмное, словно вырезанное из единого куска ночи, паж резко натянул поводья. Лошадь фыркнула, встала почти на дыбы, но послушалась. Георг соскочил первым, ловко, привычно, и протянул руки графу. Андреас сполз вниз неуклюже, будто ноги его ещё не верили земле. Он обхватил Георга за плечи, задержавшись на мгновение дольше, чем требовала необходимость. Его дыхание было горячим, рваным, и Георг почувствовал, как оно касается его шеи. — Ты в порядке? — тихо спросил он, стараясь разглядеть лицо графа в зыбком свете луны. Андреас кивнул, не сразу, будто возвращаясь издалека. — Да… да. Нам нужно спешить. Он шагнул вперёд, вглубь кладбища, туда, где между старых, покосившихся надгробий тянулась узкая тропа к фамильному склепу Каулитцев. Каменные кресты, покрытые мхом, казались стражами, что следят за каждым его движением. Андреас шёл быстро, мысленно обращаясь к Богу, умоляя Его не о времени — нет, его у них уже не осталось, — а о благоразумии. О холодных мыслях, которые, увы, не свойственны влюблённым. Георг последовал за ним, стараясь ступать тише, но всё равно то и дело наступал на могильные плиты. Камень под сапогами отзывался глухим, тревожным звуком, будто предупреждением. Паж стиснул зубы, мысленно выругавшись: «Дурак! Идиот! Глупый, влюблённый, импульсивный безумец!» Внезапно Андреас оступился: то ли корень под ногой, то ли собственная спешка подвела его. Это движение вырвало Георга из пучины мыслей: он инстинктивно шагнул вперёд и подхватил Андреаса под руки, удержав его от падения. Граф поднял взгляд, и паж замер. В лунном свете глаза Андреаса блестели так ярко, будто в них стояли крошечные кристаллы. Не слёзы отчаяния: слёзы напряжения, страха, надежды, всего сразу. Они дрожали на ресницах, готовые сорваться, но он упрямо держал себя в руках. — Андреас… — прошептал Георг, не зная, что именно хотел сказать. Андреас лишь выдохнул — тихо, почти беззвучно — и снова выпрямился, будто собирая себя по частям. — Пойдём, — сказал он. — Мы почти пришли. Они двинулись дальше: двое фигур среди древних могил, под холодным дыханием ночи, к месту, где прошлое и настоящее должны были столкнуться лицом к лицу.

***

Первый вдох ворвался в тело, как чужой, но долгожданный гость. Резкий, холодный, он наполнил грудь кислородом, будто разбудил давно уснувшие лёгкие, заставив дрогнуть каждую жилку, пробуждая тело от долгого вязкого сна. Воздух жёстко врезался в ноздри, оставляя после себя металлический привкус, и в этом послевкусие было всё: и страх, и надежда, и предчувствие беды. Тишина лежала в склепе тяжёлым плотным саваном, и в ней слышалось только собственное сердце, бьющееся слишком громко для такого места. Казалось, сама тьма задерживала дыхание, чтобы не потревожить покой, и каждый звук рождался с усилием, как будто нарушая запрет. Юный граф с трудом разлепил веки. Свет, пробивавшийся сквозь узкие щели, резал глаза, и он моргал, как человек, впервые увидевший мир. Ладонь, дрожащая и горячая, ощутила под собой чужую кожу. Нежное прикосновение было живым и одновременно чуждым, как память, которую не успели забыть. Вильгельм с усилием разлепил пересохшие губы. Звук его голоса был почти беззвучен, когда он произнёс одно единственное имя — Том… — и в этом шёпоте было столько надежды, что он сам испугался её хрупкости. В одно мгновение тело сковал холод. Ледяное осознание, как железный обруч, сомкнулось вокруг сердца. Он повернул голову, стараясь взглянуть вниз с каменного пьедестала, ощущая предательскую тяжесть мышц, которые подчинялись с трудом, ещё подёрнутые следами яда. Вильгельм сделал рваный вдох, произнёс имя снова, уже громче, но в горле застряла пустота: он понимал, что, вероятно, не услышит ответа. Резкое движение — и он свалился с пьедестала, упираясь ладонями в холодный мрамор. Руки дрожали, пальцы вонзались в камень, но он не решался поднять взгляд. Страх обволок всё тело, как липкая сеть. Живот сжало неведомым узлом, дыхание застряло в глотке, и мир сузился до одного лица, одного безмолвного тела перед ним. Вильгельм поднял голову, глядя на сидящего, словно спящего юношу, и сделал нервный, судорожный вдох. Из глаз хлынула волна слёз, и казалось, что она разорвёт его изнутри. Солёные капли текли тяжёлыми струями, обжигая щеки, оставляя на альбастровой коже следы, похожие на прожилки крови. Он подполз ближе, сел на колени рядом с телом виконта, касаясь его лица — оставшегося неподвижным, прекрасного в своей немоте. — Н-нет… — промолвил он губами, и это «нет» было одновременно мольбой и проклятием. — Н-нет, н-нет, нет, нет, нет, нет, — лепетал он на одном дыхании, обхватывая ладонями лицо виконта. — Томас, Том, Томми, нет, прошу, Томас, не оставляй меня! Не оставляй меня одного, прошу, милый! Слёзы падали крупными каплями, обжигая чужие щеки своим прикосновением. Он прижал лоб к груди Томаса, шептал, как будто мог вернуть голос к молчаливому телу: — П-прошу тебя… прошу, любимый, прошу, открой глаза… — и в каждом слове была вся его жизнь, вся надежда, вся вина. Он поднёс ладонь виконта к губам и поцеловал её. На рваном выдохе Вильгельм тихо произнёс: — Ты обещал быть рядом со мной… — и в этой фразе, в этом немом обещании теперь слышался приговор. Его взгляд упал на пустую склянку. Он осторожно поднял хрупкую бутылочку из тонкого стекла. Оно было тёплым от чужой руки, и в нём он увидел то, что не хотел видеть: письмо, которое Томас должен был получить, так и не дошло. И Томас, решивший, что он умер, пришёл сюда и, в своей вере, сдержал обещание — быть рядом до конца. Он думал об этом до последнего вздоха, и эта мысль давила на Вильгельма сильнее, чем свинцовый груз, сжимая сердце и лишая воздуха. — Так яд принёс безвременную смерть. О жадный! Выпил всё и не оставил Ни капли милосердной мне на помощь! — слова рвались из него, как крик в пустоту. Вильгельм откинул склянку в сторону. Она звякнула о камень и затихла. Он смотрел на лицо Томаса, слабо касаясь его кожи ладонью, и взгляд его скользнул ниже, цепляясь за рукоять кинжала. Ладонь дрогнула, коснувшись инкрустированной сапфирами рукояти. Он вынул кинжал из ножен, и стальное лезвие блеснуло в полумраке чистым, безжалостным выбором, отражающим в себе и лицо, и ночь, и всю ту пустоту, что осталась внутри. — Вот твои ножны… — прошептал он, сжав рукоять так, что костяшки побелели, и, сделав резкое движение, почувствовал острую волну жгучей боли, когда сталь, касаясь податливой юношеской кожи, вонзилась глубже. — Останься в них и дай мне умереть! — слова коснулись губ, как приговор, пока пальцы с усилием проталкивали лезвие глубже. Он коснулся чужого тела, и мир вокруг показался тонкой плёнкой, готовой лопнуть от малейшего прикосновения. Вильгельм опустил голову, и в тишине склепа остался только звук его дыхания — прерывистого, болезненного, как п оследний аккорд перед молчанием.

***

Каменная дорожка к фамильному склепу Каулитцев вела под сводом старых вязов. Перед тяжёлыми дубовыми вратами, украшенными выцветшими гербами, Георг и Андреас остановились. Руки у обоих сковывала дрожь. Дверь склепа была приоткрыта, а из тёмной щели пробивался едва заметный свет свечей. Георг сжал губы в тонкую линию и, не отводя взгляда от тёмного проёма, осторожно коснулся плеча графа. — Я пойду первым, — тихо прошептал паж, мысленно готовясь к увиденному, стараясь подавить подкатившую к горлу волну тошноты и зыбкого спазма. Толкнув дверь, он сделал шаг в полумрак. Свет свечей выхватил из тени два тела: Вильгельма и Томаса. На мгновение мир сузился до их неподвижных лиц. Георг отшатнулся, как от удара. Андреас, не в силах сдержать любопытство и страх, попытался последовать за ним. Но Георг вдруг схватил его за руки, сжимая так, что вены на запястьях выступили, и, заглядывая в глаза, прошептал: — Нет! Не смотри! — слова вырвались из его уст в отчаянной попытке уберечь графа от того, что уже нельзя было предотвратить. Но было поздно. Взору Андреаса первым бросился окровавленный труп его лучшего друга. Кровь застыла на одежде, как тёмный герб, а лицо хранило на себе лик чарующего, немого спокойствия. Потом он увидел бездыханное тело Томаса, на котором, словно бесцветная кукла, лежал Вильгельм. Горло юноши сжалось немым криком. Слёзы ринулись, горячие и горькие, оставляя на щеках следы, похожие на тёмные дорожки. Андреас почувствовал, как мир вокруг него распадается: в груди застрял звук, который не мог выйти наружу. Слёзы, редкие и тяжёлые, прорвались из-под век. В этот миг сильные руки пажа обвили его, не давая опуститься на холодный камень. Ладони были твёрды, как обещание, и в них — та мнимая забота, что не знала слов. Он держал графа, чтобы тот не упал, чтобы не смешать свою слабость с вечностью мрамора. Андреас отчаянно зарывался носом в шею Георга, глуша в изгибе пажа собственные всхлипы. Их дыхание смешалось, разделив на двоих горячее, человеческое, полное вины и опоздания чувство скорби. Они опоздали… Наутро, когда туман ещё держался над долиной, герцог Альтенбурга прибыл, узнав о несчастье. Его карета скрипнула на мостовой, и стража выстроилась, как тени на рассвете. В зале собрались две семьи, некогда связанные и кровью, и враждой. Теперь их собрал общий траур. Рассказ о том, что случилось в склепе, звучал тихо, но каждое слово падало тяжёлым колоколом: о смерти и о любви, что не нашла приюта в мире живых. О верности, что была крепче родовых уз. О непринятии, что отвергло их за то, что сердца выбрали друг друга. Старые люди слушали, и в их глазах отражались воспоминания — праздники, ссоры, клятвы, которые теперь казались пустыми перед лицом утраты. Молодые, ещё помнившие смех Томаса и Вильгельма, стояли, сжав кулаки, словно могли вернуть время назад. Все понимали одно: до последнего вздоха они были едины, деля верность и обещание на двоих, и ничто земное не могло стереть этот союз. Нам грустный мир приносит дня светило — Лик прячет с горя в облаках густых. Идём, рассудим обо всём, что было. Одних — прощенье, кара ждёт других. Но нет печальней повести на свете, Чем повесть о любви, что мир отверг и смерть объяла… Конец.