A Time for Us

Туман стелился по могильным плитам, как старое сукно, и каждое его движение шептало о давно ушедших. Каменные кресты, искорёженные временем и лишённые надписей, торчали из земли, будто пальцы забытых молитв. Между ними тянулись ряды могил, усыпанные мхом и опавшими листьями, где мнимое присутствие смерти было ощутимо так же ясно, как запах ладана в часовне. Ночной ветер носил с собой отголоски колокольного звона, и тени от обелисков ложились на землю тяжёлым бархатом, делая кладбище похожим на замершую сцену из старой литургии. Томас шёл медленно, почти бесшумно, ступая по тропинке, выложенной булыжником, который под его сапогами издавал редкий, глухой стук. Он искал семейный склеп Каулитцев, ведомый не картой, а инстинктом и слабым светом — католическими лампадками из зелёного стекла, что мерцали в глубине, словно изумруды, оставленные ангелами. Их свет, играя на мраморе, отбрасывал на стены склепа звёзды света, словно маленькие, холодные созвездия, которые дрожали от дыхания свечи и оттого казались живыми. Во рту у Томаса пересохло. Язык прилип к нёбу, и каждое глотание было как попытка проглотить ночь. Конечности онемели, будто кто-то снял с них плоть и оставил только тяжесть доспехов и пустоту под ними. Он сделал неуверенный шаг вперёд, пальцы его коснулись тяжёлой двери склепа. Ладони ощутили холод железа и резь мрамора, лоб прислонился к дереву, и он прикрыл глаза, чтобы мир не ворвался в ту тонкую щель между жизнью и тем, что за дверью. В памяти вспыхнули разноцветные фрагменты — не ровные картины, а осколки витража, собранные заново в сумерках. Вильгельм — кукольное личико, губы, будто вылепленные из воска, и огромные карие глаза, такие же беззащитные, как у оленёнка, смотрели на мир с такой надеждой и любовью, что Томас дал себе клятву: эти глаза больше не увидят слёз. Воспоминания были светлы и драгоценны, как реликвии, и каждое касание их — запах шерсти, смех, тёплое плечо — рвало на части ту тонкую броню, что он носил ради долга и титула. Вся его жизнь, вся суть — его Вильгельм, его любимый мальчик, его граф, теперь находилась за этими тяжёлыми дверьми, отделённая от живого Томаса лишь досками и камнем. Горячие слёзы скатились по смуглым щекам, оставляя дорожки соли и стыда. Дыхание стало прерывистым, как у человека, что идёт по краю бездны. На выдохе он произнёс, и голос его был одновременно молитвой и проклятием: — Проклятая утроба, чрево смерти, Пожравшее прекраснейшее в мире! Я пасть твою прогнившую раскрою И накормлю тебя еще — насильно силой толкнул дверь склепа... Слова рвались из груди, как клинок из ножен. Они были грубы и священны одновременно, потому что рождались из любви, что не знает приличий. Томас толкнул дверь — сначала медленно, как будто боясь потревожить покой, затем с такой силой, что древняя древесина заскрипела, и в её треске прозвучала вся его ярость и вся его нежность. Свет лампадок бросил на порог звёздные узоры, и эти звёзды, казалось, смотрели на него с укором и с пониманием, как свидетели, что видели слишком многое.

***

Склеп встретил его приглушённой тёмнотой, в которой пульсировали тени от сотен свечей. Воздух был густ от воска и ладана, от старой земли и чего‑то ещё — запаха, что прилипал к лёгким и тянулся за ним, как тёмная вуаль. Треск фитилей звучал будто далёкий шёпот, и каждый шаг по холодному камню отзывался в груди, как удар колокола. Томас шёл медленно, будто боясь потревожить покой, и свет от свечей выхватывал из мрака силуэты саркофагов и резные барельефы, пока наконец не очертил неподвижную фигуру на мраморном ложе. Он остановился у изголовья, не сразу решаясь поднять взгляд. Внутри виконта боролись бессилие и невообразимая боль. Казалось, они раздавят его изнутри, разольют по венам острые осколки ребер, и он рухнет в ту же секунду, чтобы навсегда остаться рядом с любимым. Сердце стучало так громко, что звук его собственных шагов затихал. Дыхание стало редким, как будто воздух сам боялся нарушить священную тишину. Наконец он поднял тёмные глаза на Вильгельма. Из груди вырвался первый громкий всхлип — не стон, не крик, а звук, в котором слились удивление и отчаяние. Томас видел его так, как видят в последний раз: не просто лицо, а карту всех совместных дней — улыбки, шутки, ночи, когда они молчали, держа друг друга за руки. Кожа графа ещё была тёплой. Тепло это, как слабое эхо жизни, дарило Томасу мимолётную надежду, и он прикоснулся к ней, будто мог этим прикосновением вернуть дыхание. — Вильгельм… — прошептал он, будто боялся спугнуть дыхание, которого уже не было. — Открой глаза… прошу… посмотри на меня… хоть раз… хоть миг… Слёзы падали на руки графа, тяжёлые, горячие, как расплавленный воск. На пальце Вильгельма поблёскивал фамильный перстень, и Томас провёл по нему большим пальцем, будто клялся ему заново — быть рядом, быть последним дыханием, последним словом, последним прикосновением. Он осторожно взял руку графа в свою, пальцы дрожали, но не отпускали. Смотря на лицо любимого, Томас произнёс, и слова его звучали как молитва и как прощание одновременно: — Смерть выпила мед твоего дыханья, Но красотой твоей не овладела. Ты не побежден. Еще румянец Красой уста и щеки озаряет, И смерти знамя бледное не веет. — И я, здесь в саване кровавом. Он всхлипнул, прижимая лоб к холодному краю мраморного ложа. Достав из-за пояса маленькую склянку с тёмной маслянистой жидкостью, он взглянул на неё в поисках ответа и, вглядываясь в отражение собственного лица, увидел в нём всё: вину, любовь и неумолимую усталость. — О милый мой! — прошептал он, и слова эти были одновременно восхищением и упрёком: Зачем ты так прекрасен? Можно думать, Что смерть бесплотная в тебя влюбилась, Что страшное чудовище здесь прячет Во мраке, как любовницу, тебя! Так лучше я останусь здесь с тобой: Из этого дворца зловещей ночи Я больше не уйду; здесь, здесь останусь, С могильными червями, что отныне — Прислужники твои. О, здесь себе Найду покой, навеки нерушимый; Стряхну я иго несчастливых звезд С моей усталой плоти! — Ну, взгляни — В последний раз, глаза мои! Вы, руки, В последний раз объятия раскройте! А вы, мои уста, врата дыханья, — Священным поцелуем закрепите Союз бессрочный со скупою смертью! Сюда, мой горький спутник, проводник Зловещий мой, отчаянный мой кормчий! Разбей о скалы мой усталый челн! — Любовь моя, пью за тебя! Губы коснулись стеклянного горлышка, и язык ощутил маслянистый, приторный сироп, который через несколько минут наконец дарует ему заветное успокоение. Томас опустился рядом на мраморный пол, всё ещё держа руку графа в своей. Он осторожно коснулся губами кожи Вильгельма лёгким, трепетным поцелуем — в знак прощания и немой благодарности за каждый прожитый вместе день, с тихой мольбой о прощении и желанием сохранить в памяти отголоски их чистой, светлой любви, которую он, несмотря ни на что, теперь никогда не потеряет. С этой мыслью виконт медленно закрыл тяжелеющие от сна веки, позволяя вечности сковать себя.