Хрустальный принц

Сознание уплывало, растворяясь в густом, горячем тумане желания. Полированная поверхность стола была прохладной под его обнаженной спиной, резко контрастируя с пылающей кожей. Где-то далеко, на полу, лежали аккуратные стопки документов, сметенные нетерпеливой рукой Ло. Но ему было не до них. Весь мир сейчас состоял из тяжелого тела, прижатого к нему, жаркого дыхания на шее, из грубых, но бесконечно нежных рук, сжимавших его бедра. Каждое движение, каждый толчок отзывался глухим, влажным звуком и волной нарастающего удовольствия, заставляющей его приподнимать спину над столом. Пальцы вцепились в мощные плечи Ло, чувствуя игру напряженных мышц под горячей кожей. Он слышал собственные прерывистые стоны, заглушаемые яростными, жадными поцелуями рыцаря. В этом было что-то дикое, животное – полная потеря контроля, которую он позволял себе только с ним. Только Ло мог обращаться с ним так – не как с герцогом, не как с принцем, а как с желанным мужчиной, со своей второй половиной, которую нужно взять, поглотить, присвоить. – Ло, – его голос сорвался на сдавленный шепот, едва различимый меж тяжелых дыханий и стонов. – Ты точно дверь закрыл?.. Ответом был низкий, хриплый смех прямо в его ухо, от которого по спине пробежали мурашки. – Точно! – Выдохнул Ло, не прекращая ритмичных, умелых движений. Его зубы легонько задели мочку уха Эграсселя. – Никто не войдет. Расслабься... И Эграссель позволил себе расслабиться. Позволил потоку ощущений захлестнуть его с головой. Он доверчиво отдался на волю этого урагана, этого прекрасного шторма из плоти, пота и страсти. Он чувствовал, как напряжение нарастает внизу живота, сжимаясь в тугой, раскаленный клубок. Ло тоже был близок, его дыхание стало сбивчивым, а движения – более резкими, порывистыми, утратившими былую выверенность и перешедшими в чистый, необузданный инстинкт. Вот-вот. Еще немного... Еще... И в этот самый миг, когда все его существо уже готово было взорваться звездным светом, снаружи, сквозь массивную дубовую дверь, раздался резкий, настойчивый стук. Оба замерли одновременно, как вкопанные. Дыхание, еще секунду назад такое громкое и частое, застряло в горле. Ло прекратил движения, его тело напряглось над Эграсселем, превратившись в одну сплошную готовую к бою глыбу. В кабинете воцарилась оглушительная, позорная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на камине и бешеным стуком их сердец. Стук повторился. Более настойчиво. – Пап? – Донесся из-за двери голос Анариона, звучавший настойчиво и чуть встревоженно. В кабинете началась бешеная, беззвучная суета. Эграссель и Лололошка метнулись, словно ошпаренные, пытаясь лихорадочно стереть все следы своей страсти. Эльф сполз со стола, едва не поскользнувшись на разбросанных пергаментах, и судорожно натягивал штаны. Ло, казалось, совсем не смущенный, одной рукой разобрался с брюками, а другой сгребал с пола документы, сметая их в беспорядочную кучу на краю стола. – Секунду, солнышко! – Крикнул Эграссель в сторону двери, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и естественно, а не срывался на визгливый фальцет. Он поймал свое отражение в полированной поверхности чернильницы – растрепанные волосы, запыхавшееся, раскрасневшееся лицо, припухшие губы, распахнутый ворот рубахи, за которым виднеются красные отметины… Боги, он выглядел как… Как именно после того, чем только что и занимался. Лололошка, закончив с документами, одним последним, властным движением подошел к нему, взял за подбородок и наклонился, чтобы быстро поцеловать его в губы. Затем он мягко, но настойчиво усадил его в кресло за столом, сунув в руки первый попавшийся свиток, и лишь потом направился к двери. Эграссель сидел, пытаясь хоть как-то контролировать дрожь в руках и выровнять дыхание. Он чувствовал себя так, будто его поймали на месте преступления. Самое ужасное, что так оно и было. Дверь со скрипом открылась, впуская в пропитанный страстью кабинет поток свежего воздуха и двоих детей. Младший эльф шел, мягко ведомый за руку старшим братом, его обычно бледное лицо залито густым румянцем, а взгляд растерянно блуждал по комнате, избегая встречи с кем бы то ни было. Сама картина была настолько неестественной и странной, что у Эграсселя на мгновение перехватило дыхание. Почему оба выглядят так, будто собрались на эшафот? Анарион, проходя мимо, кинул короткий, стремительный взгляд на Лололошку, стоявшего у двери, затем неловко опустил глаза и, не говоря ни слова, поволок Виндэля к большому дивану. Он уселся сам и усадил брата рядом, так крепко, будто боялся, что тот сбежит. Затем глубоко, с явным усилием, вдохнул и прокашлялся, собираясь с мыслями. Эграссель напрягся. Его родительское чутье, отточенное годами тайны и постоянной опасности разоблачения, забило тревогу. Он перевел вопросительный взгляд на Ло, но и в глазах рыцаря читалась лишь полная растерянность… – Пап... Ло... – Начал Анарион, обычно звучащий звонко и уверенно, сейчас слегка дрожал. – Хорошо, что вы здесь вдвоем. Сердце Эграсселя ушло в пятки. Эта фраза звучала зловеще. Они что-то знают. Они видели. Они знали. Его пальцы непроизвольно вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели. Он приготовился к худшему – к слезам, к обвинениям, к горьким вопросам, почему они лгали все эти годы. – У нас для вас новости, – продолжал Анарион, и, видя, что его никто не собирается перебивать, он снова глубоко вдохнул и выпалил одним духом, зажмурившись. – Мы решили пожениться! В кабинете повисла оглушительная тишина. Казалось, даже пылинки в солнечном луче замерли в полете. Эграссель почувствовал, как его разум полностью отключается. Он не моргая уставился на сына, пытаясь переварить эти слова. Пожениться? Они? Анарион и… Виндэль? Его сыновья? Его кровные сыновья? Прежде чем он смог найти хоть какой-то ответ, хоть какую-то реакцию, Анарион, словно демонстрируя серьезность своих намерений, решительно усадил смущающегося, ярко-красного Виндэля к себе на колени, обняв его за плечи защищающим жестом. Эграссель сидел, полностью парализованный. Его губы беззвучно зашевелились, но ни единого звука так и не сорвалось… Зато среагировал Лололошка. – Нет. – Холодно отрезал он. Виндэль, сидевший на коленях у Анариона, вздрогнул и сжался, словно от удара плетью. Его плечи подрагивали, а взгляд, полный ужаса и стыда, уткнулся в пол. Анарион же, напротив, лишь сильнее сжал объятия вокруг брата, его лицо застыло в маске непоколебимой решимости. Он наклонился к Виндэлю, что-то быстро и успокаивающе прошептав ему на ухо, а затем поднял голову и устремил на Лололошку вызывающий взгляд. – Почему? – Его голос звенел, перекрывая тяжелое молчание. – Это потому, что я старше? Я могу подождать, пока Виндэль вырастет! Сколько потребуется! Наивность и искренность этой тирады пронзили сердце Эграсселя острой болью. Они были так чисты в своем неведении, так серьезны в своей наивной, страшной ошибке… – Я сказал нет, – повторил Ло. Его лицо было каменной маской, но Эграссель, знавший его как никто другой, видел бурю за этим спокойствием – боль, панику, ярость от невозможности сказать правду. Он видел, как напряглись мышцы на его руках, готовые в любой момент схватить Анариона и силой разлучить их. А Анарион… Казалось, был готов кинуться в бой хоть сейчас, защищая свой выбор и того, кого он считал своим возлюбленным. А в его руках Виндэль, судя по содрогающимся плечам и тихим всхлипам, уже плакал, раздавленный этим категоричным, необъяснимым отказом. Эграссель, с невероятным усилием заставив себя вернуть дар речи и способность здраво мыслить, поднял руку. Это был едва заметный, но властный жест, адресованный Ло. Остановись. Доверься мне. Он видел, как рыцарь замер, сжав челюсти, но подчинившись безмолвному приказу, сел в кресло напротив. – Солнце мое… – Эграссель говорил тихо, с трудом, но он старался вложить в него всю возможную нежность и терпение. – Боюсь, это… Невозможно. Его собственное сердце колотилось как бешеное, угрожая выпрыгнуть из груди. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами, сквозь панику и ужас перед открывающейся пропастью. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь пыл юношеского задора. – Это не вопрос возраста. И не вопрос моего или его, – он кивнул в сторону Ло. – Согласия. Это... Против законов природы. Против законов богов. Братья не могут... Не должны вступать в такой союз. Эльф произнес это как можно мягче, но каждое слово давалось ему мучительно трудно. Он видел, как лицо Анариона искажается от гнева и непонимания. – Какие еще братья?! – Взорвался тот. – Он сын Ло! А я твой! Мы не братья! И в этот миг Эграссель понял, что дальше отступать некуда. Ложь, которую они так тщательно выстраивали годами, обернулась против них. Она привела их к этой чудовищной, невыносимой сцене. Он перевел взгляд на Ло, ища поддержки в его глазах. Пришло время платить по счетам. Тишина в кабинете стала густой и тягучей, как мед. Эграссель смотрел на сыновей, на их родные, любимые лица, и чувствовал, как под ногами рушится последний оплот их тщательно выстроенного мира. Не было другого выхода. Он заговорил. Тихо, медленно, подбирая слова, которые годами были заперты глубоко внутри. Он говорил о магии и ритуалах, практикуемых в Белегосте, о любви, которая оказалась сильнее условностей и законов природы. Он объяснял, как это все возможно… И под конец Эграссель предложил даже провести тот самый тест, который когда-то развеял все сомнения Анариона, но теперь уже на Виндэле, чтобы доказать свои слова. Когда он закончил, в кабинете повисла тяжелая пауза. Анарион, до этого момента напряженный как струна, вдруг… Обмяк. Он осторожно, почти нежно, усадил все еще дрожащего Виндэля рядом с собой на диван, а затем облегченно выдохнул. – Ну, хоть сознались... – Произнес он, без злости, без обиды, а с каким-то странным, горьким удовлетворением. Эграссель почувствовал, как у него замирает сердце. Он перевел недоуменный взгляд с Анариона на Виндэля, но тот лишь потупился, пряча глаза. – В каком смысле, сознались? – Медленно, с плохим предчувствием, переспросил Эграссель. Анарион фыркнул, и в его глазах блеснул знакомый огонек озорства, смешанный теперь с упреком. – В прямом. Двери закрывать нужно, когда обжимаетесь! – Он сделал выразительную паузу, давая словам достичь цели. – А если бы это были не мы? Если бы это был кто-то из слуг? Или, не дай боги, кто-нибудь из рыцарей? Эграссель ощутил, как по его спине пробежал ледяной холод. Он медленно, с нарастающим недовольством, повернул голову и уставился на Лололошку. Его взгляд был красноречивее любых слов. Мы еще это обсудим. Рыцарь под этим взглядом лишь смущенно откашлялся и опустил глаза, всем видом показывая, что полностью признает свою вину. А принц тем временем вернулся к детям. – Так вы не..? – Эграссель не мог даже выговорить то, о чем думал. – Вы не… Несерьезно это все? – Нет, конечно! – Анарион с вызовом скрестил руки на груди и обиженно откинулся на спинку дивана, будто это его обманули, а не наоборот. – Мы хотели вас проучить! Столько лет нас за нос водили! Лололошка с глухим стоном провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки былого шока и смятения. – Боги, помилуйте… – Прохрипел он. – Ну ладно Анарион, с ним все ясно… – Он перевел изумленный, почти что испуганный взгляд на младшего сына. – Но Вин, ты-то как на это согласился? Все взгляды устремились на Виндэля. Тот медленно поднял глаза. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но удивительно твердым. – Вообще-то… Это я это придумал. В кабинете воцарилась полная, оглушительная тишина. Лололошка и Эграссель переглянулись с абсолютно идентичным выражением шока и непонимания на лицах. Их тихий, скромный, спокойный и рассудительный Виндэль – автор этого безумного спектакля? А тот лишь пожал хрупкими плечами, глядя на них своими большими, теперь совершенно ясными глазами. – Иначе бы вы не сознались. Вы бы и дальше продолжали все скрывать и делать вид, что ничего не понимаете. А так... – Он обвел взглядом их потрясенные лица. – Так гораздо быстрее и эффективнее. Эграссель беззвучно откинулся на спинку кресла, чувствуя, как дрожь уходит из ног, сменяясь странным, щемящим облегчением, смешанным с желанием то ли смеяться, то ли плакать. Тайна раскрыта. Стена рухнула. И рухнула она не под напором внешних обстоятельств, а от рук их же собственных детей. Их умных, хитрых, совершенно прекрасных детей. Первое полноценное семейное чаепитие было неловким лишь поначалу… Ведь между ними почти ничего не изменилось. Тишина, наконец опустившаяся в кабинете после ухода мальчиков, была иной. Густая, насыщенная, как свежий мед. Неловкость, паника, шок – все это постепенно растворялось, уступая место странному, щемящему чувству облегчения. Все. Больше не нужно было притворяться, скрывать взгляды, изворачиваться. Их сыновья знали. И, что самое удивительное, приняли это с поразительной для их возраста мудростью и... Изощренной жестокостью, заставляющей Эграсселя до сих пор содрогаться. Эграссель, все еще переваривающий шок от признания и последующего блистательного разоблачения, разливал в два хрустальных бокала выдержанное вино. Его руки слегка дрожали. Лололошка стоял у камина, опершись локтем о мраморную полку, и смотрел на огонь, но его отсутствующий взгляд был устремленным куда-то глубоко внутрь себя, в водоворот пережитых за последний час эмоций. – Боги, Ло... Я чуть не умер от разрыва сердца. Думал, у меня сейчас приступ будет. Лололошка, возвращаясь к реальности, глухо хмыкнул. Его могучее тело наконец-то расслабилось, напряжение ушло из плеч. – А я уже мечтал, как буду отбиваться от тебя, когда ты начнешь меня душить за незакрытую дверь, – он бросил на эльфа виноватый, но полный нежности взгляд. – Прости. Это я облажался. – Облажался? – Эграссель фыркнул, но беззлобно. – Ло, они нас с тобой, как двух детей, обвели вокруг пальца! Никогда бы не подумал, что Вин окажется мастером психологической войны… Я даже не знаю, мне теперь на него смотреть с уважением или легким ужасом. – Да уж... – Ло покачал головой, и на его губах дрогнула улыбка. – Я всегда знал, что он умен не по годам, но чтобы настолько... Это твои гены, Эграсса… Коварные. Они помолчали несколько минут, наслаждаясь непривычным чувством свободы и тишины, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине. Затем взгляд Эграсселя упал на изящный конверт с восковой печатью, лежавший на столе поверх беспорядочной стопки документов. Письмо от Туилин. Он взял его и с легкой улыбкой протянул Ло. – Говоря о семьях... Пришла весточка от сестры. Через месяц у маленькой Аранэль первый день рождения. И, что более важно, ее первый официальный выход в свет при дворе Белегоста. Рыцарь взял распечатанный конверт и бережно изъял содержимое. Эграссель видел, как его темные глаза скользят по строчкам, как брови медленно ползут вверх… Он снова напрягся. – Что значит «Приходи не один»? – Процитировал полукровка аккуратную приписку внизу листа. Эграссель вздохнул, отпивая вина. Горьковато-сладкий вкус разлился по языку. – Она знает о нас… – Тихо сознался он. – Забыл, что ты при ней меня целовал, когда мы замок покидали? И есть у меня такое подозрение, что о детях тоже, потому что пригласительных, – он кивнул в сторону конверта. – Четыре. – И что ты думаешь? Это хорошая идея? – Приглушенно спросил рыцарь, нагло делая глоток из бокала эльфа. – Скажу, что я не против, но если тебе некомфортно… Все-таки среди гостей в основном будут те, против кого он воевал… – Я откажусь. – Быстро ответил Лололошка, явно подумавший о том же. – Прости, Эграсса… – Не извиняйся… – Принц ласково поцеловал рыцаря в щеку. – Я понимаю... Схожу с детьми. Они с таким трудом восстанавливали эмоциональную стабильность Лололошки, что Эграссель скорее сам пойдет на войну, если такой час снова настанет, чем позволит своему любимому полукровке снова погрузиться в эту бездну.

***

Банкетный зал Белегостского дворца сиял огнями тысяч свечей, отражавшихся в хрустальных бокалах и позолоте интерьеров. Воздух был густым от ароматов изысканных блюд, дорогих духов и цветочных композиций. Гул приглушенных голосов аристократии, смех, музыка – все сливалось в единый, нарядный фон для главного события: первого выхода в свет маленькой принцессы Аранель. Эграссель стоял чуть в стороне от основной толпы, прислонившись к колонне и сжимая в руке хрустальный стакан с прохладным яблочным соком. Он следил взглядом за Анарионом и Виндэлем, которые, к его удивлению и гордости, довольно легко нашли общий язык с детьми местной знати. Анарион что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а Виндэль, стоя рядом, с серьезным видом что-то добавлял, вызывая одобрительные кивки. Картина была настолько мирной и нормальной, что на мгновение он забыл о легкой, но навязчивой тошноте, подкатывающей к горлу. Сок был кисловатым и помогал, но лишь отчасти. – Ну, и как тебе наше белегостское гостеприимство? – Рядом с ним появилась Туилин. Эграссель обернулся и улыбнулся. Она сияла в платье цвета рассвета, но в уголках ее глаз читалась привычная усталость от светских ритуалов. – Превосходно, как всегда. Твои организаторы заслуживают высших похвал. – Он поднял стакан в изящном тосте. – С днем рождения твоей принцессы. Она очаровательна, вся в тебя. – Спасибо, – Туилин улыбнулась, но немного печально. Принц видел, как ее взгляд скользнул по залу, словно кого-то ища, и снова вернулся к брату. – Ила снова не приехал. Прислал очередного посла с дорогими, но бездушными подарками и официальными поздравлениями. Иногда мне кажется, что корона полностью вытеснила из него брата. Эграссель вздохнул, поставив стакан на поднос проходящего слуги. Он понимал ее боль. Их старший брат, Иларель, погрузился в дела государства с головой, отдаляясь от семьи все больше. – Он король, Туилин… Ему не так просто выкроить время для визита в другое королевство. Сестра кивнула, но видно было, что утешения не помогли. Ее взгляд снова пристально сфокусировался на Эграсселе, затем на пустом месте в его руке, где секунду назад был стакан… И ее пронзительные глаза сузились, заставив принца невольно сжаться. – Сок? – Многозначительно спросила она, с легко звучащей, но явно уловимой ноткой подозрения. – Я думала, ты оценил местное вино. Эграссель почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он попытался отшутиться: – Не хочу в очередной раз уходить из дворца на ватных ногах. Но Туилин не купилась. Она сделала шаг ближе, понизив голос до интимного, заговорческого шепота. – Эграсса, милый… Я видела, как тебя шатает. И как ты шарахаешься от стола с горячим, бледнея, когда слуги с блюдами из рыбы проходят мимо. Эграссель замер. Он чувствовал, как кровь приливает к его лицу. Он непроизвольно опустил взгляд на свой все еще абсолютно плоский живот и положил на него ладонь, словно пытаясь защитить, скрыть еще невидимую тайну. – Сестра, пожалуйста, – тихо попросил он. – Не здесь. Но ее лицо уже озарилось пониманием и восторгом. – Да ладно! Я права? Третий? – Прошептала она, и в ее глазах вспыхнули искорки. – Боги, Эграсса, не многовато ли? Он вздохнул, сдаваясь. Скрывать что-либо от Туилин было бесполезно. – Мы как-то обсуждали это с Ло… – Начал он, глядя куда-то поверх ее плеча, в толпу гостей. – Решили, что будем осторожными, что двух более чем достаточно… Но месяц назад… – Он смущенно кашлянул, и его щеки залились ярким румянцем. – Скажем так, нас отвлекли. Туилин фыркнула, пытаясь сдержать смех, и прикрыла рот веером. – Понятно. Ну, что ж… Поздравляю, братец. – Ее голос снова стал мягким и полным искренней нежности. Эграссель просто покраснел еще сильнее, безмолвно молясь, чтобы колонна, за которой он стоял, поглотила его целиком. Но несмотря на смущение, на легкий страх перед будущим, на его губах играла счастливая, виноватая улыбка.

***

Тишина в поместье давно перешагнула за полночь и нарушалась лишь мерным тиканьем старинных часов в коридоре, да далеким уханьем совы в саду. Эграссель опять засиделся допоздна, разбирая кипы документов – вечные отчеты, прошения, дипломатические переписки… Наконец, с трудом поборов последнее прошение о снижении налогов с южных земель, он с наслаждением потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Гася свечи, он вышел в коридор, погруженный в мягкий полумрак. Его маршрут невольно пролег мимо детских покоев. Дверь в комнату Исильхона была приоткрыта, и из щели лилась полоска лунного света. Эграссель замер на пороге, заглянув внутрь. Его драгоценный, немного болезненный третий сын стоял у большого окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Серебристые волосы, точь-в-точь как у деда, казалось, светились в ночи, а тонкий профиль казался удивительно серьезным и печальным для десяти лет. Сердце Эграсселя сжалось от внезапной нежности, оттесняя на время тревоги, вызванные письмом. Он бесшумно вошел в комнату, и только мягкий шелест его одежд выдал его присутствие. – Сердце мое, – тихо произнес он, останавливаясь позади сына. – Все хорошо? Почему не спишь? Исильхон вздрогнул и обернулся. Его большие бездонные, как у Ло, глаза были полны недетской задумчивости. – Пап... – Он потянулся к нему, и Эграссель автоматически поднял его на руки, чувствуя, как все еще маленькое, хрупкое тело прижимается к нему в поисках утешения. – Как понять, кем хочешь стать? Вопрос прозвучал так внезапно и так по-взрослому, что Эграссель на мгновение опешил. Ответ на него был простой и тяжелый одновременно, и он завис невысказанным в пропитанном луной воздухе. Старший эльф мягко улыбнулся, проводя рукой по его волосам. – Ох, милый... Тебе еще рано об этом думать. Впереди целая жизнь, чтобы найти ответ. – Но Ана сказал, что он всегда хотел быть рыцарем, как папа Ло, – продолжил Исильхон не без тени неуверенности и легкой зависти. – А Вин... Он сказал, что призвание нашло его само… А я... Я не знаю. Я не чувствую ничего такого. Ничего особенного. Эграссель притянул его ближе, позволяя сыну уткнуться лицом в его шею. Он смотрел в темноту сада за окном, на очертания спящих деревьев, и думал о своих старших сыновьях. О неукротимом Анарионе с его бесконечной энергией и ясной целью… О тихом Виндэле с глубоким умом… Каждый нашел свой путь. – Может, это из-за того, что я часто болею?.. – Всхлипывая, больше заключил, чем спросил Исильхон. – Сердце мое, это тут ни при чем… Уверен, ты тоже найдешь свой путь, – повторил он, и его голос прозвучал более убедительно, даже для него самого. – Он будет твоим собственным, уникальным. Не таким, как у других. И тем он будет прекрасен. А пока... Пока тебе нужно просто расти. Учиться. Наслаждаться детством. Время для выбора еще придет. – И ты не будешь разочарован? – Тихо спросил эльфенок. – Никогда, – твердо ответил Эграссель. – Для меня ты всегда будешь совершенным, просто потому что ты – мой сын. Он почувствовал, как напряжение постепенно уходит из плеч сына. Исильхон молча кивнул, но в его глазах все еще читались сомнения. Эграссель мягко поднял его, уложил в постель и натянул одеяло до подбородка. – Спи. Утро вечера мудренее. – Он поцеловал его в лоб и задержался на секунду, вдыхая запах светлых волос. Тишина коридора снова поглотила его. Он прислонился к стене, его пальцы сомкнулись на смятом в руке листе бумаги, который он машинально прихватил, выходя из кабинета. Эльф развернул его. Элегантный пергамент с королевской печатью Архея. Не официальный указ, а личное, краткое послание от Илареля. Всего несколько строк с приглашением посетить дворец на следующей неделе.

***

Эграссель почувствовал, как знакомые до боли мраморные полы отзываются в его стопах. Дворец. Величественный, холодный, всегда напоминающий о долге и ответственности. Здесь прошли его юные годы, полные мечтаний, надежд и… Страха. Страха перед отцом, ответственностью, грузом ожиданий… Он давно не был здесь. Эграссель в последний раз оглянулся на своих сыновей, оставшихся в комнате ожидания… Его дети. Его самая большая любовь и самое большое сокровище. Сердце болезненно сжалось. Он должен был рассказать Иларелю правду много лет назад, но страх сковывал его. Страх не за себя, а за них. Что, если брат не поймет? Что, если осудит? Что, если… Попытается разлучить его с ними? Сейчас двое уже взрослые, но Исильхон… Кажется, ему перешли все болезни Эграсселя. Эльф глубоко вздохнул и направился к тронному залу. Он шел медленно, каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах, словно отсчитывая мгновения до неминуемого разговора. Он чувствовал себя смертником, идущим на казнь, хотя знал, что Иларель не способен на жестокость к нему. Иларель встретил его с улыбкой, теплой и искренней, словно и не было этих долгих лет разлуки. – Давно не виделись, рад, что ты в добром здравии, – вкрадчиво произнес король, но в нем чувствовалась стальная нотка власти. Он сидел за круглым столиком с двумя сервизами и дымящимся чайником, жестом предлагая Эграсселю сесть напротив. – И я рад тебя видеть, брат, – ответил эльф, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и уверенно. Он послушно занял предложенное место, кивнув в знак благодарности. – Как Туилин? – Тут же спросил Иларель. – Ты пропустил лучшую свадьбу в истории и представление свету самой прекрасной принцессы, – мягко, но с легким укором заметил Эграссель. – Твоя племянница ждала тебя. Иларель вздохнул, его пальцы сцепились на столе. – Увы… Государственные дела не отпускают. Корона тяжела, брат. – Он прокашлялся, меняя тему. – Как дела в герцогстве? – Благодаря твоему славному и мудрому правлению, все замечательно, брат, – ответил Эграссель, и в его голосе прозвучала не ирония, а усталая покорность судьбе. – Только… У меня к тебе просьба. Иларель поднял на него бровь, выражая молчаливое согласие выслушать. – Я хочу попросить у тебя право… – Эграссель сглотнул. – Право передачи своего титула не строго по принципу кровного наследования. В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Взгляд Илареля стал пристальным, изучающим. Он смотрел на брата, пытаясь прочитать между строк, увидеть то, что скрывалось за этой необычной просьбой. Эграссель выдержал его взгляд, не отводя глаз, молясь, чтобы его собственное волнение не было так очевидно. Наконец Иларель медленно откинулся на спинку своего кресла. – Даже спрашивать не буду о причинах, – устало бросил он. – Уверен, ты знаешь, что делаешь. Облегчение, острое и сладкое, волной накатило на Эграсселя. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова благодарности. Хоть что-то хорошее он вынесет с этой встречи! Последовала тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Эграссель чувствовал, как напряжение в комнате с каждой секундой нарастает. Он знал, что Иларель ждет. Ждет объяснений. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? – Наконец произнес король. Эграссель глубоко вздохнул. Он знал, что откладывать больше нельзя. – Туилин ведь уже сделала это за меня... – Пробормотал он, чувствуя себя трусом, который прячется за спину сестры. – Я хочу услышать твою версию, – не отступал король. – Почему ты не рассказал о племянниках? Более того, скрывал их от меня почти тридцать лет! – Я не скрывал, просто... – Эграссель запнулся, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то оправдание, которое не звучало бы как полная ложь. – Не томи, Эграсса, – голос Илареля стал тверже. – Ты бы начал задавать вопросы, Ила… Он видел, как в глазах брата мелькает понимание, но тут же сменяется новой догадкой, более страшной и точной. – Не связаны ли они как-то с рыцарем, который, едва восстановившись после плена сразу же написал заявление о переводе в герцогство, а с ним и весь отряд, которым он командовал во время войны? Эграссель почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он сглотнул, пытаясь найти слова, но нашел лишь жалкое: – Прости за это... К его удивлению, Иларель махнул рукой, отмахиваясь от извинений. – Тебе не за что извиняться. Это было грамотное кадровое решение. В герцогстве на тот момент действительно не хватало опытных боевых офицеров. Я бы и сам к тебе кого-нибудь послал. Вопрос не в этом. Он снова уставился на Эграсселя, и в его взгляде не было гнева. Была усталость и… Ожидание. Тишина снова заполнила пространство между ними, на этот раз еще более тяжелая и неловкая. – Ну и? – Наконец не выдержал Иларель. – Что? – Эграссель смотрел на него, не понимая. – Дети, – напомнил старший. – А, да... – Выдохнул он, чувствуя, как каменеет под взглядом брата. – Да. – «Да» значит связаны? – Переспросил Иларель, добиваясь окончательного признания. – Да... – Повторил Эграссель, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Иларель медленно откинулся на спинку кресла, провел рукой по лицу и глубоко, устало вздохнул. Звук этого вздоха был красноречивее любых слов. В нем читалось и разочарование, и досада, и капля грусти, и даже что-то похожее на… Обиду. – Как вам вообще это в голову пришло? – Медленно спросил он. – Не нам, а Ло... – Слабо попытался оправдаться Эграссель. – Как ты на это пошел? – Иларель не отступал, его пальцы с белой силой впились в ручки кресла. – Сам не знаю... – Честно признался Эграссель, и в его голосе прозвучала вся растерянность, весь страх и вся безрассудная любовь, что руководили им тогда. – Эграсса..! – Имя прозвучало как удар. – Трое! И ты скрыл даже своего наследника! Которого я, как король, должен был официально одобрить и утвердить еще десять лет назад! – Прости... – Прошептал Эграссель, чувствуя, как горит его лицо от стыда. – Почему, Эграсса? – Иларель выражал лишь искреннее недоумение. – Неужели ты всерьез думал, что я, твой брат, мог как-то навредить им? Усложнить жизнь твоим детям? Своей крови? Возможно, всего секунду… – Не в этом дело, Ила... – Попытался объяснить Эграссель, сжимая руки в кулаки. Его сердце бешено колотилось. Он боялся не гнева Илареля. Он боялся его осуждения. Его отвращения. – А в чем же? – Потребовал ответа король. – В том, как они родились... – Выдохнул Эграссель, опуская глаза. Он боялся смотреть на него. Боялся увидеть в его глазах то самое презрение, которого опасался все эти годы. И тогда Иларель сделал нечто совершенно неожиданное. Он просто замолчал на мгновение, а когда заговорил снова, его голос потерял царственную холодность и стал… Обычным. Голосом брата. – Я родился так же, Эграссель, – просто парировал он. – И если тебя так волновала моя реакция на способ их появления на свет, то я бы поздравил тебя! Искренне! – Он ударил кулаком по столу, и хрустальные сервизы подпрыгнули. – Уверен, из вас с тем рыцарем вышли куда лучшие родители, чем из нашего отца! Эграссель поднял на него глаза, пораженный. В его словах не было ни капли лицемерия. – Но... – Попытался возразить Эграссель, все еще не веря. – Я любил Итилу, Эграсса, – перебил его Иларель, и его лицо на мгновение исказилось от старой, незаживающей боли. – И в том, во что он в итоге превратился, виноват только отец с его… Методами. Он откинулся на спинку кресла, внезапно выглядя очень постаревшим. – Ты скрывал от меня своих детей тридцать лет из-за страха, который жил только в твоей голове. Эграссель сидел, не в силах вымолвить ни слова. Вся его защита, все его оправдания, выстроенные за долгие годы, рухнули в одно мгновение под тяжестью этой простой, жестокой правды. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным и… Освобожденным. Страх, который годами сковывал его, оказался пустым. Он мог только опустить взгляд и прошептать, на этот раз с совершенно иной, горькой интонацией очередное: – Прости... Тяжелая пауза повисла в кабинете после его слов. Признание было сделано, воздух очищен, но напряжение никуда не делось. Эграссель чувствовал себя обнаженным и уязвимым под пристальным взглядом брата. – Ну... Теперь ты знаешь... – Тихо произнес он, нарушая молчание. – Ты за этим меня позвал? Чтобы устроить допрос? Иларель покачал головой, и его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение смягчилось. – Не совсем... – Он прокашлялся, собираясь с мыслями, и его взгляд стал более официальным, деловым. – Ты ведь знаешь, что мне все чаще поступают предложения о браке? Эграссель нахмурился. – И ты наконец женишься? – Нет, – ответил Иларель резко и категорично. – И никогда не собираюсь. – Он отвернулся, глядя в окно на безупречные дворцовые сады. – В моем сознании слишком глубоко сидит память о том, как выглядела и чем стала моя собственная семья... Да и времени на семью у короля нет. Архей – единственная моя супруга. Он повернулся обратно к брату, и его глаза стали острыми, аналитическими. – Я понял, к чему ты клонишь, – тихо произнес Эграссель, кивнув. – Так будет правильно по отношению к тебе... – Выдохнул Иларель. – И банально удобнее для государства. Прозрачная линия престолонаследования без лишних интриг. Раз ты все понял, что скажешь? Эграссель глубоко вздохнул. Он смотрел не на короля, а куда-то в пространство за его спиной, словно пытаясь разглядеть там будущее. – Это тебе лучше спросить у них, – наконец произнес он. Иларель кивнул, как будто ожидал этого ответа. Он жестом распорядился, и через несколько мгновений дверь в кабинет распахнулась, впуская трех его племянников. – Сначала дело, потом пьем чай. Иларель, без лишних предисловий, изложил им суть дела. Он говорил четко, ясно, как на военном совете, объясняя ситуацию с престолонаследием и предлагая каждому из них занять место потенциального наследника. – Ваше Величество... – Первым подал голос Анарион. – Я благодарен за честь, но... Я рыцарь. Моя жизнь – это меч, долг и защита границ. Бумажная волокита и придворные интриги... Это не для меня. Я отказываюсь. Иларель кивнул, не выражая ни удивления, ни разочарования. Его взгляд перешел на Виндэля. Тот вежливо поклонился. – И я должен отказаться, ваше величество. Мое место в герцогстве, рядом с отцом… Я люблю свободу, которую имею там, но не будет доступна здесь. Эграссель видел, как в глазах Илареля мелькает понимание. Теперь брат понял, почему он просил изменить закон о наследовании. Очередь дошла до младшего. Исильхон стоял, слегка съежившись, под тяжестью взглядов. – А... А что будет входить в мои обязанности? – Тихо спросил он, с трудом выдерживая внезапно свалившийся на него груз. Иларель, к удивлению всех, не стал рисовать радужных картин. Он описал все сухо и честно: бесконечные советы, протоколы, представительские функции, постоянное обучение, необходимость всегда быть идеальным, тяжесть каждодневного выбора, влияющего на жизни тысяч людей. – И я прекрасно пойму, если ты откажешься, – закончил он. – Это не тот долг, который можно взять на себя необдуманно. Исильхон поднял голову. Его темные глаза, обычно такие задумчивые и мечтательные, теперь были полны неожиданной твердости. Он посмотрел прямо на короля. – Я согласен. В кабинете повисло ошеломленное молчание. Анарион и Виндэль удивленно переглянулись. Эграссель же не смог сдержать легкой, горделивой улыбки. Он знал. Иларель, впервые за весь разговор, выглядел искренне удивленным. Он медленно кивнул. – Хорошо. – Затем он повернулся к старшим. – Вам же, – он посмотрел на Анариона, – я предлагаю место в королевской гвардии. А тебе, – взгляд упал на Виндэля, – лабораторию для исследований. Анарион, подумав, кивнул. Служба во дворце была почетной и не отрывала бы его от дела всей жизни. Виндэль же вежливо, но твердо покачал головой. – Благодарю, ваше величество, но алхимия и исследования для меня – всего лишь хобби. Мое настоящее призвание – помогать отцу в управлении герцогством. Я остаюсь с ним. Иларель принял и этот ответ без возражений. – Что ж, – он поднялся. – Решения приняты… Теперь пойдемте, сладости к чаю уже готовы. И они вышли из кабинета – король, герцог и трое его сыновей, – оставляя за собой сложное прошлое и открывая новую, полную вызовов и надежд главу своей семейной истории.

***

Время текло неумолимо, как река, несущая свои воды к морю. Годы сменялись десятилетиями, принося с собой перемены и новые вызовы. Но одно оставалось неизменным – любовь и преданность, связывающие Эграсселя, Лололошку и их сыновей. Эграссель и Лололошка с гордостью наблюдали за тем, как их сыновья идут своим путем, достигая вершин и становясь достойными членами общества. Они поддерживали их во всем, давали советы и помогали в трудные моменты. Их любовь и преданность друг другу оставались неиссякаемым источником силы и вдохновения для всей семьи. Иларель, видя процветание королевства и счастье своего брата, понимал, что сделал правильный выбор. Он был спокоен за будущее Архея, зная, что его судьба находится в надежных руках. И вот, однажды, на стенах дворца появилась новая картина. Она была особенной, непохожей на все остальные портреты королей и принцев. На ней был изображен принц Эграссель, его верный рыцарь Лололошка и трое их сыновей. Эграссель стоял в центре, его лицо излучало любовь и гордость. Рядом с ним – Лололошка, его верный спутник, его опора, его любовь… А вокруг – дети. Анарион стоял рядом с Ло – в сияющих доспехах, с мечом в руке, готов к защите своего королевства. Виндэль справа от эльфа, в строгом костюме и книгой в руке, готовый мудро управлять своим герцогством. Исильхон – на троне перед ними, в королевском облачении, короной на голове, готовый принять бремя власти и нести ответственность за будущее Архея. Эта картина стала не просто украшением дворца, она стала отражением души Архея – напоминанием о том, что даже в самых сложных ситуациях можно найти выход, если руководствоваться любовью, преданностью и справедливостью… А внизу ее украшала подпись:

Даже если тело создано из хрусталя, душа может быть выкована из стали.