My light, guide me through the black sorrow

Звук выстрелов, запах крови и эта искренняя, короткая улыбка преследуют его в кошмарах практически ежедневно. Тилл просыпается на сбитой простыни, мокрый и взъерошенный, хватает ртом воздух, панически оглядываясь вокруг в темноте, и только потом, когда начинает отпускать понимает, где находится. Его следующий раунд с Лукой должен был пройти в тот же день, но по "техническим причинам", как выразились в официальном объявлении, выступление перенесли на несколько недель. Даже Мизи в последнее время не снилась ему так много, как Иван после раунда. Тилл смутно помнит конец, при попытках воспроизвести детали мозг выдаёт только ощущение прикосновения горячих губ, шумовой хаос и неразборчивый шёпот. Ему хочется схватить Ивана за плечи и трясти до тех пор, пока тот нормально не объяснится, но он остался со всем этим один. Проигравшие не возвращаются, их голоса замолкают навсегда. И Тиллу абсолютно некуда больше сбежать, сны ночью и Урак днём превращают его жизнь в какой-то кошмар. Бесконечные встречи с потенциальными партнëрами, на которые Урак таскает его как игрушку для развлечения, отбирают последние силы. В один из разов кто-то – он даже не запомнил, кто это был – потребовал его исполнить Cure, и Тилл просто кинул тяжëлый микрофон прямо в самодовольное лицо. Чем закончился вечер, он тоже уже не помнит, но Урак был очень недоволен. Больше, чем обычно. И за исключением этого и необходимости есть хотя бы раз в несколько дней он не покидает комнату. Листы с нотами и обрывками слов исчëрканы, пальцы остаются изрезанными после неловкого обращения со струнами, как будто всё вокруг стало окончательно чужим, как и Тилл для самого себя. Он больше не слышит музыку, только жалкие отзвуки, напоминающие эхо ранних мелодий. И когда наконец наступает день последнего раунда, Тилл смиренно позволяет наряжать себя как куклу – вещи, которые бы он не надел сам, укладка волос, мейк – ему настолько плевать, что сигонийка, с которой он не раз спорил раньше, выглядит удивлëнной. Взгляд Луки, проходящего мимо к выходу, полон насмешливой жалости, и на мгновение это выводит из себя. Тилл раздражëнно, по старой привычке, отпихивает руку с кистью у лица, и отворачивается. Если бы он мог, то впечатал бы Луку в стену и бил об неё лицом до тех пор, пока тот не повторит судьбу Фрэдди. Но одного резкого тычка коготком в плечо хватает, чтобы погасить приступ злости и вернуть его в опустошëнно-послушное состояние. Физическая и моральная измотанность последних недель, бессонницы и вечно какого-то (чëрта ноющих мышц и мелких синяков непонятного происхождения слишком давят, чтобы у него были силы хоть на что-то. – Две минуты до выхода, – сигонийка поправляет выбившуюся прядь волос и снова тычет его в плечо. – Иди. Тилл молча встаёт и, подняв гитару, прижимает её к себе так, будто это единственное, что у него вообще осталось. Когда свет из медленно открывающихся к сцене дверей на мгновение его ослепляет, а шум толпы накрывает удушливой волной, он думает, что теперь, наверное, готов умереть. Первые несколько шагов Тилл почти не чувствует ног, но когда он слышит начальные аккорды и ударяет медиатором по струнам, у него наконец получается сделать глубокий вдох. Многодневное удушье отпускает, всё вокруг сужается и отступает, оставляя место лишь музыке. Всего на несколько минут, пока Лука не оказывается рядом, не касается его лица настойчиво и насмешливо, и момент упущен. Его собственная игра начинает сбоить, словно расстроенный инструмент, голова кружится и ощущается набитой ватой, звуки медленно глохнут. И Тилл горбится, словно на плечи свалилось что-то тяжëлое, пытается отшатнулся от Луки, моргает, и видит Ивана. Так близко, словно его кинуло на несколько недель назад, словно подарили ещё один шанс сделать что-то. Тилл размыкает пересохшие губы, собираясь позвать по имени, и невольно тянет руку вперëд, чтобы схватить за лацкан и не позволить оставить его одного опять. Но его пальцы только беспомощно сжимаются в воздухе, а Иван напротив улыбается окровавленными губами и делает шаг назад. Тилл пытается что-то сказать, пойти следом за ним, но вместо этого только хрипит в микрофон и хватается за горло, когда голос подводит его. За спиной экран с последней фотосессией Ивана идёт крупными трещинами, сцену заволакивает густым, белым и резко пахнущим дымом, и крики зрителей наконец пробиваются сквозь галлюцинации Тилла. – Так это ты, значит, Тилл? Чужой женский голос возвращает его в реальность как по щелчку, и всё, что Тилл успевает увидеть, это усмешку из-под тëмного капюшона, пока его не отрубают чëтким ударом в челюсть. ************ – … Нет. Тилл чувствует осторожное, почти нежное прикосновение тëплых пальцев к шее и слышит тихий щелчок, с которым расстëгивается и падает ошейник. Такое знакомое ощущение, словно он не раз испытывал его раньше. Челюсть всё ещё ноет от сильного удара, во рту вкус крови, будто он прикусил язык. Тиллу требуется несколько минут, чтобы заставить тяжëлые веки подняться. И первое, что он видит, это обеспокоенное лицо Мизи. Он.. Это что, Великий Анакт и он всё-таки умер? – Ми… Вместо имени с губ срывается только жалкий хрип. Мизи слабо улыбается и, шагнув вперёд, порывисто, до хруста ребëр сжимает его в объятиях. Тилл заторможенно, бережно обнимает её в ответ, почти не касаясь, хотя уже почти и не ощущает того смущения и страха перед девушкой. – Видишь, не так уж сильно я его приложила, – усмехается высокая девушка рядом, перекатывая во рту леденец на палочке. – Вы сами говорили, что он буйный и его долго уговаривать, а у меня не было времени на разговоры. – Я не… Хëна! – Ну это правда, – за спиной Мизи появляется Суа, её горло плотно забинтовано, а голос звучит как хриплый шëпот. Тилл чуть пошатывается на всё ещё слабых ногах, когда объятия разрывают, и чуть встряхивает головой. – Я умер? – наконец-то глупо спрашивает он, видя как Суа обхватывает Мизи за плечи и чуть неодобрительно на него смотрит. Как когда-то, когда они ещё были детьми. Хëна громко смеëтся, хлопая его по плечу и едва не сбивая с ног. – Мы у повстанцев, – вмешивается Мизи, – у людей. Хëна вытащила нас после раундов и провела сюда, так что ты жив, Тилл. – Выглядишь ужасно, – безжалостно коротко замечает Суа. – Тебя голодом морили? – После смерти Мизи и Ивана я… – он оглядывает небольшую комнату, словно надеясь, что здесь есть кто-то ещё кроме них четверых, – Подождите, если вы обе здесь… На несколько мгновений воцаряется неловкая тишина, пока Хëна наконец не тянет его за край майки. – Пойдём я лучше покажу тебе твою комнату и ты сначала нормально отдохнëшь, а потом мы уже всё обсудим. – Но… – Пойдём, пока я не вырубила тебя ещё раз. Тилл коротко выдыхает, сдаваясь её шутливой угрозе и собственной усталости. Он даже не запоминает дорогу, и стоит двери закрыться за Хëной, как Тилл сползает по стене на пол и утыкается в колени, медленно выдыхая. Люди? Повстанцы? Он точно не спит? Щипок на руке мгновенно расцветает алым, боль отзывается где-то в затылке, а вокруг всё та же комнатка с кроватью, небольшой тумбочкой и совершенно пустым столом. Далеко не так плохо, как он жил раньше. Их молчание Тилл считывает для себя как однозначное нет. Значит, Иван всё же… это осознание приглушает всю радость от встречи с Мизи и он чувствует мимолетный укол обиды и злости. Почему он, а не Суа? Может, это мысль жестока по отношению к ней и Мизи, но бесконечные кошмары с Иваном, захлëбывающимся собственной кровью и умирающим из-за него, за несколько недель чуть не свели его с ума. Тилл всё же поднимается с пола и трëт ладонью сухие, щиплющие глаза. Слишком много всего произошло за короткое время и он чувствует себя перегруженным, мозг окончательно перестаëт обрабатывать какую-либо информацию. Всё, что Тилл может, это упасть на жалобно скрипнувшую кровать и зарыться лицом в подушку, чуть пахнущую пылью и чем-то, что он не может распознать. Проваливаясь в зыбкий, тревожный сон, он слышит тихий скрип приоткрывающейся двери, но уже не находит сил хоть как-то отреагировать и просто натягивает одеяло поверх головы, отрубаясь окончательно. **** Из-за того, что в комнате нет окон, а дверь плотно закрыта, Тилл не понимает, сколько он проспал. Но он точно помнит, что на комоде не было аккуратно сложенных вещей, а лампа была выключена. Стоит сесть, как тело начинает ломить, напоминая, что он почти не ел последние несколько суток, поэтому Тилл благоразумно – насколько это вообще возможно в его состоянии – решает переодеться и остаться в постели. Кто-то, кто принёс эти ему на удивление хорошо подобранные по размеру вещи, придёт ещё раз. По крайней мере, он на это надеется, когда заворачивается в одеяло и осматривается вокруг внимательнее. На столе ночной гость оставил скетчбук, стопку чистых листов и россыпь карандашей. Тилл чувствует прилив благодарности к – кто ещё тут может так хорошо его знать? – Мизи и ложится снова. Пальцы слишком дрожат, а в горле комок от голодной тошноты, чтобы даже попытаться порисовать, но сама возможность заставляет его почувствовать себя немного лучше. Он почти засыпает опять, когда дверь приоткрывается снова. – Тилл? – Мизи протискивается внутрь боком, крепко держа в руках поднос, – я принесла еду. Тилл с трудом садится, всё ещё придерживая одеяло, и, когда комнату заливает холодный свет, наконец может рассмотреть девушку нормально. – Я только заметил, что твои волосы… – А, ерунда, – она ставит поднос на тумбочку и присаживается на стул. Задумчиво трогает короткие пряди и спокойно чуть улыбается, – небольшая случайность на миссии. Суа потом их подровняла, мне так даже больше нравится. – Случайность, – повторяет Тилл, пока берëт тарелку. Он не чувствует вкуса еды и, на самом деле, ему абсолютно всё равно что это, пока это можно есть. Он жуëт, задумчиво разглядывая Мизи, и то, как она выглядит, как себя ведёт… Тилл не узнаëт еë. Эта Мизи далека от того, какой он еë запомнил, и это заставляет почувствовать одиночество ещё острее. Даже Ивана, который, казалось, всегда был где-то рядом с ним, здесь нет. – Кстати, спасибо за вещи и карандаши, – бормочет он, отставляя пустую тарелку. На секунду взгляд Мизи становится удивлëнным, будто она не понимает, о чëм речь. Она поворачивает голову в сторону стола и приподнимает аккуратную бровь. – Ах, это, – удивление сменяется неловкостью и она тут же переводит тему. – Ты запомнил дорогу в комнату? Как только тебе станет получше, я или Хëна устроим тебе экскурсию по базе. Я, конечно, могла бы попросить Суа, если она не будет занята… Мне нужно столько тебе рассказать! Мизи сжимает его ладонь и на её лицо возвращается та самая улыбка, в которую Тилл влюбился ещё в детстве. Но сейчас почему-то она напоминает ему свет давно погасших звëзд, достигнувший до него спустя столетия их смерти: красивый, но совершенно не согревающий. – Я в порядке, – он осторожно сжимает тëплую ладонь в ответ, чувствуя, как некогда нежная и мягкая кожа чуть загрубела за время их разлуки. – Я просто рад, что ты, Суа… И… – он запинается, напоминая себе, что спасли только их троих, – что вы обе живы. Передай Хëне спасибо. – Сам потом скажешь лично, – Мизи встаёт, оставляя на тумбочке только всё ещё полную чашку. – Ты проспал почти двое суток, но ребята сказали, что это нормально, так что… Я ещё загляну перед ужином, ладно? Но выходить не запрещено, если что. Перед уходом она останавливается у стола, чтобы ещё раз взглянуть на карандаши, и трогает один из них с тихим вздохом. Тилл, конечно же, никуда не выходит. Он чувствует себя слишком слабым, чтобы в одиночестве разгуливать в незнакомом месте, и не хочет напрягать Мизи и, тем более, Хëну. По крайней мере, до тех пор, пока он не перестанет чувствовать себя так, будто через пару шагов отключится опять. И единственное, что ему остаётся, это скетчбук. Рука по привычке выводит нежный овал лица Мизи, и он рисует её именно такой, как запомнил: в круглых очках, с длинными волосами и широкой улыбкой. А потом переворачивает лист на новый и, прикусив губу, начинает заново. Он плохо помнит их последнее выступление, поэтому один за другим смятые страницы улетают на пол до тех пор, пока последняя улыбка Ивана не становится хотя бы немного похожей на ту, что он увидел. Тилл никогда не понимал, что происходит в этой голове и, наверное, недостаточно интересовался, просто принимая наличие Ивана рядом, пока его взгляд был прикован к Мизи, и теперь, глядя на аккуратные штрихи, он на мгновение жалеет, что никогда не задавал вопросов. Чем руководствовался этот идиот, когда сначала поцеловал, а потом попытался придушить? Зачем вообще позволил Тиллу выиграть? Тилл, конечно, не хотел умирать, но… Не такой ценой. Не ценой жизни Ивана. Он раздражëнно отпихивает скетчбук и наконец встаёт, воздух в комнате кажется удушающе-спëртым и Тилл на мгновение ощущает себя в клетке из собственных глупых, бесконечных "почему", "а что, если" и "зачем", на которые у нет ни одного ответа. Дойдя до двери, он вываливается в абсолютно пустой тихий коридор, злой на собственное бессилие, и оглядывается по сторонам. А потом, наплевав на всё, сворачивает налево и идëт сам не зная куда, чтобы занять себя чем угодно, кроме мыслей. Он понимает, что окончательно заблудился, минут через десять. Коридор, посередине которого останавливается Тилл, выглядит точно так же, как предыдущие пять или шесть, только в самом конце мигает умирающая лампочка. Вокруг ни души, несколько дверей вдалеке выглядят так, словно ими никогда не пользовались, и Тилл медленно выдыхает. Как идти назад он тоже не помнит, но не могут же штаб находиться в огромном бесконечном лабиринте, верно? Если он продолжит идти, то рано или поздно на кого-нибудь наткнëтся. – Что ты тут делаешь? Сиплый голос за спиной едва не заставляет его подпрыгнуть от неожиданности. Тилл оборачивается и видит нахмуренную Суа в водолазке и обычных штанах. – Я… – он на мгновение хочет солгать, но под внимательным, пронизывающим взглядом тушуется и сдаётся, говоря правду. – Я потерялся. А ты… – Мизи собиралась отнести тебе ужин, – вздыхает Суа и, развернувшись, идёт в обратном направлении. – Скажи спасибо, что мне понадобились старые чертежи, сюда редко кто ходит. Тилл торопливо направляется за ней, чувствуя себя неуютно в компании девушки, но это лучше, чем ничего. По крайней мере, та знает, куда идёт. – Чертежи? – Я занимаюсь логистикой и координацией снабжения, – Суа сворачивает дважды направо, даже не проверяя, следует ли Тилл за ней. – Каждый делает что-то, что он может и в чëм хорош. Её резкий взгляд на мгновение останавливается на Тилле, тонкие губы поджимаются. – Ты на всех смотришь так, будто убить хочешь? – бормочет он. – Кроме Мизи, – отзывается та и, подумав, добавляет, – и Хëны. Благодаря ей я здесь рядом с тем, кого люблю, и делаю то, что могу и мне нравится. Тиллу даже не нужно спрашивать, он и так понимает, что речь про Мизи. Только на неё Суа всегда смотрела с нежным восторгом и бесконечной преданностью. – Тебе стоило остаться в комнате. Я всегда говорила Ивану, что ты глупый, – рассеянно бормочет Суа, сворачивая снова в, кажется, уже более знакомый коридор. – Никогда не понимала… – Что? – Твоя комната, – Суа останавливается у двери. – В следующий раз дождись провожающего, не трать чужое время на твои поиски. У нас есть дела поважнее, чем нянчиться с тобой. Она даже не дожидается благодарности, через пару шагов снова исчезая в сумраке бетонных коридоров, оставляя Тилла с ощущением того, словно его только что окатили ледяной водой или отвесили очередную оплеуху. Да, у повстанцев действительно есть дела важнее, чем он, Суа права. Он только мешает. На комоде на том же месте его вновь ждёт поднос с едой. Видимо, Мизи его не дождалась и Тилл только надеется, что она не пошла его искать, чтобы помочь вернуться назад. Он не хочет видеть ни её, ни кого-либо ещё до тех пор, пока не поймëт, что делать дальше. **** – Отведи меня к Хëне, – просит Тилл утром, когда Мизи вновь приносит еду, и, подумав, добавляет. – Пожалуйста. – Я думала, ты отдохнëшь ещё пару дней? – удивляется та, присаживаясь на стул со своей чашкой. – После всего, что произошло, тебе сначала стоит восстановиться как следует и набраться сил. Тилл буквально считывает это "ты пока слишком слабый" между строк и досадливо хмурится, качая головой. Еда по-прежнему безвкусная, но, по крайней мере, теперь его не мутит при попытке сделать больше одного шага. Этого достаточно. – Сидеть взаперти и ничего не делать тухло. Я прикончил почти весь скетчбук за эти полтора дня. Мизи склоняет голову, на её лице появляется такое непривычно задумчивое выражение, которое Тилл видел только когда ей попадалось особенно сложное задание на уроках. – У нас небольшое собрание через 15 минут, так что… Наверное, я могу взять тебя с собой. Тилл приканчивает остатки еды за три минуты. Они всё равно немного задерживаются, потому что Мизи по дороге рассказывает, что где находится и кто за что отвечает. И когда они заходят в небольшой кабинет, Хëна лениво спорит с каким-то светловолосым парнем, а Суа что-то сосредоточенно записывает в свой толстый блокнот. – Это Дьюи, – негромко поясняет Мизи и кивает на брюнета со шрамом рядом. – И Айзек. Он правая рука Хëны. Простите, что задержались, что вы обсуждаете? – Айзек узнал, что скоро будет ещё одна перевозка, – хмыкает Хëна, кивая Тиллу. – И считает, что его и Дьюи будет достаточно. Мизи фыркает, мгновенно включаясь в диалог и вспоминая какую-то из предыдущих миссий, и Тилл просто садится на свободное место чуть подальше от всех, слушая и совершенно ничего не понимая. Происходящее кажется таким бесконечно далëким, что он даже не уверен, не зря ли вообще увязался за Мизи следом. Но если и она, и Суа смогли найти себе новое место и цели, он тоже сможет. Когда они наконец перестают спорить, Тилл задрëмывает. Его будит Хëна аккуратным тычком в плечо и ухмыляется. Всё, видимо, ушли, оставив их одних. – По описанию я думала ты будешь… более проблемным и буйным. Но ты какой-то слишком тихий. – Я обживаюсь, – хмурится Тилл. – Или ты ожидала, что нападу на кого-нибудь или буду требовать вернуть меня обратно? Я не тупой. – Так лучше, – Хëна бесцеремонно усаживается на стол и, вытащив пистолет из кобуры, перекручивает его в пальцах. – Но твоя благодарность мне не нужна. Ты же это хотел сказать? – И да, и нет. Я… – он на мгновение запинается, глядя на пистолет, и вздыхает. – Я хочу чем-нибудь помогать. Быть полезным. Я, конечно, не такой умный, как Суа, и вряд ли сейчас могу отправляться на вылазки, как Мизи, но… – Тебя никто не торопит, – голос Хëны становится чуть мягче. – Дай себе время прийти в норму. – Да не хочу я! – взрывается Тилл, вскакивая со стула, игнорируя мгновенную вспышку боли в мышцах. – Мне не нравится сидеть и бесконечно думать о том, что было, вспоминать смерть Ивана, чувствовать себя виноватым и видеть кошмары! Это с ума сводит! – он тяжело дышит, чуть покраснев, но тут же затыкается. – Я не… – Когда я впервые попала сюда, я напивалась так, чтобы ни о чëм не думать, – Хëна легко касается его плеча, но, стоит Тиллу вздрогнуть, убирает руку. – Вызывалась на самые рисковые задания, надеясь, что не вернусь с них. И каждый раз, возвращаясь, жалела, что выжила. А потом Джейкоб умер на моих руках и некому было занять его место, вести тех, кто остался, дальше. Иронично, да? – она грустно усмехается. – Я не хотела жить сама, но больше этого я хотела, чтобы жили другие. И я заняла его место. Раны затягиваются, Тилл. Я знаю, что ты чувствуешь. – И ты всё ещё… – О, нет, я больше не хочу сдаваться этим ублюдкам, – фыркает Хëна. – В моей жизни появилось слишком много всего, что я не планирую терять и хочу защитить. Скажи мне, как ты ладишь с детьми? И вот он здесь, сидит на полу, окружëнный детьми, и всё ещё не понимает, как здесь очутился. Их около десяти и Тилл честно не запомнил ни одного имени, зато уже несколько раз выслушал потрясающую историю, как они играли в прятки и случайно залезли в мастерскую, а потом убегали, чтобы их не наказали. Он только кивает, рисуя уже, кажется, третье животное из старой, потрëпанной книжки с картинками. Карандаши подозрительно похожи на те, что лежат в его комнате, и у Тилла закрадывается мысль, не стащила ли Мизи их отсюда. – И динозавра тоже! – один из малышей дëргает его за рукав, плюхаясь рядом на пол. – Ты хорошо рисуешь. Лучше, чем братик. – Братик? – рассеянно уточняет Тилл, переворачивая страницу, чтобы посмотреть на неведомого динозавра и взять чистый лист бумаги. – Из мастерской. Он к нам тоже иногда приходит. Тилл не помнит, говорила ли ему Мизи что-то про мастерскую, но, видимо, это было не очень важно. – Я буду приходить часто, – фыркает он. – Так что скоро ты сам научишься рисовать любых динозавров сколько захочешь. Он сам не замечает, как наступает вечер, его выгоняет одна из девушек, имя которой он тоже не запомнил, и ворчит что-то про то, что ужин уже закончился. Тилл вываливается в коридор с гудящей от долгого шума головой и впервые за долгое время чувствует себя немного живым. Может, эти дети и не видели красивые виды Анакта, но над ними наверняка не ставили столько экспериментов и явно не готовили к тому, что им придётся умереть, если они споют хуже соперника. Их… просто любят за то, что они есть, со всеми ошибками, бесконечным любопытством и желаниями. – Ты снова потерялся? Тилл вздрагивает. Голос Суа каждый раз из-за неожиданности вызывает у него короткий приступ паники. – Я задумался, – он видит в её руках много рулонов бумаги и непонимающе поднимает бровь. – Что это? Давай помогу отнести. Суа несколько секунд молчит, словно оценивая, доверить ли ему такое сложное задание, но всё же вручает шуршащий ворох и кивком указывает путь. – Старые чертежи. Они не в самом лучшем состоянии, сложно разобрать часть. Положи сюда. Тилл вспоминает, как вчера оказался здесь же случайно, и сваливает ношу на большой пустой стол. А потом разворачивает один из рулонов и под тусклым светом разглядывает поплывшие линии и полустëртые заметки. – Что ты будешь с ними делать? – А ты как думаешь? – вздыхает Суа, придвигая стул к себе. – Восстанавливать. Дорогу обратно найдëшь или тебя отвести? В первый момент Тилл хочет огрызнуться почти по привычке. А потом замечает синяки под глазами и то, какой усталой выглядит Суа, будто сама почти не спала последние несколько дней. – Когда они тебе нужны? Тилл сам не верит, что собирается предложить помочь, но… Почему нет? Это не личная прихоть, а помощь всем. – Завтра утром, так что если ты закончил болтать, то… – Я сделаю. – Что? – Суа даже поворачивается, чтобы посмотреть на него с сомнением. – Ты умеешь работать с чертежами? – Я умею рисовать, – отзывается Тилл так, будто это всё объясняет, но чуть тушуется под пронизывающим взглядом. – Да, я знаю, что это не одно и то же, но я явно сделаю это быстрее, чем ты. Я, может, и не очень тебе нравлюсь, но это не повод отказываться. Ты же сама сказала, что мне стоит быть полезным. – Я не это имела в виду, – вздыхает Суа, её лицо на мгновение смягчается, и так усталость видно ещё больше. – Это может занять всю ночь. – А тебе стоит поспать. Или провести время с Мизи, – Тилл оттаскивает её стул ближе к себе. – Только покажи, какие тебе нужны. – Ты делаешь это ради Мизи? – Суа вытаскивает нужные чертежи и отодвигает остальные в сторону. – Надеюсь, ты понимаешь, что это… – Я не собираюсь отбивать у тебя Мизи, Суа, – твëрдо отвечает Тилл, ловя её взгляд. – Никогда не собирался. Ты для неё всё. – Я вернусь утром. Она отворачивается и направляется к выходу, сбитая с толку таким искренне-упрямым ответом. И останавливается ненадолго, уже открыв дверь, чтобы пробормотать неуклюжее, тихое "спасибо". Тилл даже не оборачивается на благодарность, зная, что это сделает ситуацию ещё более неловкой, и просто подтаскивает листы бумаги, чтобы хотя бы понять, с чем он имеет дело. Это оказывается сложнее, чем он предположил изначально, часть слов ему непонятна, некоторые графики и планы комнат в таком плохом состоянии, что можно только попытаться угадать, что там должно быть на самом деле. И далеко после полуночи – по его собственным ощущениям – кажется, будто в глаза насыпали песка, а в горле пересохло. Но при этом чертежи действительно его увлекают, всё внимание и концентрация уходят на разбор и аккуратное перенесение планов начисто на новую чуть желтоватую бумагу, и никаких других мыслей в голове не остаётся. Тилл просыпается от того, что у него свело руку. Кажется, он отрубился лицом в последний чертëж, который почти закончил. Он со стоном садится, чувствуя, как протестуют абсолютно все мышцы, и с недоумением замечает сползшее с плеч одеяло, а на второй, более чистой половине стола бутылку с водой и аккуратно завëрнутый сэндвич. Когда за его спиной со скрипом открывается дверь, Тилл уже сворачивает обëртку в комок и делает большой глоток воды, чувствуя, как ему постепенно становится лучше. – Ты действительно их закончил? – удивлëнно бормочет Суа, останавливаясь рядом и разглядывая аккуратно сложенные листы. – За одну ночь? – У одного осталось пару помещений, дай мне минут двадцать, – бормочет Тилл с набитым ртом. – Я разобрал не все слова, поэтому пометил пропуски. Это кофе? – Да, я… – Суа ставит перед ним чашку и отпивает из своей, – Я подумала, поможет тебе взбодриться. Сонная, спокойно разговаривающая Суа, ловит себя на мысли Тилл, совершенно не выглядит пугающе. Просто слишком закрыто и замкнуто. – Мгм, – он делает глоток. Горько, но действительно бодрит, – спасибо за сэндвич и одеяло. Видимо, когда ты заходила, я уже отрубился. – Не думай, что моя благодарность к тебе настолько велика, чтобы я вставала посреди ночи ради такого, – Тиллу кажется в её голосе поддразнивание, но он не уверен. – Конечно, это не я. – Мизи? Суа просто закатывает глаза, и из этого жеста абсолютно непонятно, не одобряет ли она поступок Мизи, или это был вообще кто-то другой. Но уточнить ещё раз не решается. – Помнишь дорогу к кабинету, когда Мизи притащила тебя на собрание? Приноси последний чертëж туда, как закончишь, я пока заберу эти. Она сгребает в охапку готовые планы и аккуратно прижимает к себе, и Тилл, отпивая ещё глоток плохо сваренного кофе, провожает её взглядом. **** Спустя чуть больше недели Тилл чувствует, что постепенно начинает привыкать к новому ритму жизни. Он запоминает дорогу до комнаты, в которой отрисовывает новые чертежи для повстанцев, и даже немного начинает считать её своей. Большую половину дня, после очередного пропущенного завтрака, которые он стабильно пропускает из-за дел ночью, Тилл проводит с малышнëй, уча их рисовать так, как когда учился сам, и даже постепенно начинает запоминать имена. Ему всё равно до сих пор снятся кошмары, а очередной скетчбук заканчивается слишком быстро: часть страниц покрывают звëзды и метеоритный дождь, который он так хорошо помнит. И иногда, под самое утро, гадает, что было бы, если он не испугался? Сдался бы этому тëмному взгляду, не отпустил маленькую, тëплую ладонь, и решился бы оставить Анакт и сбежать? У Тилла на столько вопросов нет ни единого ответа, что ему не хватило бы и нескольких часов, чтобы просто их задать. Но, по крайней мере, он начинает понимать происходящее лучше, когда слушает очередной спор Дьюи и Айзека, пока Хëна лениво пьёт кофе с бесконечным терпением давая этим двоим выговориться. Тилл садится возле Суа, подальше от них, чтобы избегать привычки Дьюи хлопать его по плечу при встрече или объятий за шею, как это делает Айзек. Чужие прикосновения вызывают слишком острую реакцию и приступы острой, необъяснимой опасности и страха, и Тилл предпочитает это игнорировать. – Из-за них я каждый раз опаздываю на обед, – ворчит рядом Суа, не поднимая головы от своего блокнота, снова что-то считая. – Не люблю остывшую еду. Сегодня их только пятеро, Мизи отсыпается после недавней миссии, и Суа при всëм показном недовольстве выглядит чуть более воодушевлённой, чем обычно. Удивительно, как Тилл начинает постепенно понимать, что отражается на её лице. – Да я говорю, надо было ему сказать, чтобы с нами шёл, – фыркает Айзек, – он высокий и крепкий, ты видел эти мускулы? – Ты ещё попробуй общий язык нормально найти, у меня эта вежливая улыбка скоро в горле застрянет, – Дьюи закатывает глаза, – никакого веселья, зато запросов на поставку… – Вы про кого? – отвлекается Тилл, давя очередной зевок, ради встреч ему приходится вставать раньше обычного. – А… ай, Хëна! Хëна встаёт, усмехаясь так, будто откусит сейчас им обоим лица, и кивает на дверь. – На обед опоздаете. Суа, ты можешь их не дожидаться. Тилл остаётся на месте, наблюдая, как, продолжая о чëм-то спорить, Дьюи и Айзек уходят. Суа, переглянувшись с Хëной, скрывается за дверью совершенно бесшумно. – Хëна. – Понятия не имею, о ком они, – подозрительно быстро отзывается та, поднимая руки. – Ты плохо умеешь врать, но плевать, – хмыкает Тилл. – Я не об этом. Раз уж я чувствую себя немного лучше… можешь научить меня стрелять? – Ты хочешь на миссии? – взгляд становится серьёзнее, рука Хëны опускается на кобуру, щëлкает застëжка. – Пока не знаю. Но это может оказаться полезным, я… Помнишь, ты говорила, что понимаешь меня? Я тоже понимаю тебя. Хëна несколько минут молча изучает его лицо, чуть прищурившись, будто ищет что-то и в итоге, найдя, просто кивает. – Давай через пару дней вечером. Тебя провести в столовую? Ты так и не был там ни разу. – Не хочу, – бормочет Тилл, – мне удобнее есть в своей комнате, никто не задаёт никаких вопросов. Ему вполне хватает общества самой Хëны, молчаливой Суа и, если та не устала, болтающей обо всём и за всех Мизи. Она всё ещё приносит завтраки ему в комнату и в последние разы задерживается чуть дольше, чтобы просто поговорить или рассказать что-нибудь, даже если это о последней миссии, детали которой Тилл и так узнает чуть позже. Моменты, пока он бездумно жуëт чуть подгоревший завтрак и просто слушает, спокойные, и ценны именно этим. Как и очень ранние приходы Суа с чашкой отвратительно горького кофе, который она приносит в благодарность за помощь с чертежами и планами. С ней Тилл просто молчит или объясняет какие-то детали перерисованного, уточняя незнакомые слова. Суа оказывается очень терпеливым учителем и даже в какой-то момент коротко, тихо смеётся, говоря, что это напоминает ей о том, как она помогала Мизи с уроками в Анакте. Тилл чувствует горечь при упоминании Анакта, не понимая до конца, скучает ли он по самому месту – как бы там ни было, они все выросли там – или по тому, какими они были. Он бы не хотел повторения экспериментов, всех избиений Урака за его агрессивную вечную своевольность, всего, что с ним делали, но те редкие моменты спокойствия или радости в компании Мизи и Ивана? Этого не хватает. Его не хватает. Хёна оказывается ужасным учителем. Нетерпеливая, отпускающая шутливые комментарии прямо под руку вперемешку с объяснениями, как правильно разобрать пистолет и как держать его в руке удобнее, перескакивающая с мысли на мысли до того момента, как она вздыхает и жалуется, что хочет выпить. Тилл, возящийся с предохранителем и пытающийся понять, как устроен механизм, смотрит на неё с поднятой бровью. – Что? Я просто не очень люблю сидеть на одном месте, – отзывается она и тычет пальцем в нужное место, – вот тут. Сразу видно, что с техникой ты не очень обращаешься. – Зато хорошо играю на гитаре, – ворчит Тилл, вытаскивая магазин и прочищая его. – Что-то ваша техника не переделывает вам чертежи ночами. – Вот теперь я верю словам Мизи и Суа, – фыркает Хëна и легко тыкает его в плечо. Тилл морщится, на автомате отодвигаясь, и она хмурится. – У тебя болит плечо или ты не любишь, когда тебя касаются? – Второе, – коротко отзывается Тилл, закончив разбирать пистолет. – Жаль, ты не прихватила мою гитару, когда забирала меня со сцены. – Уж прости, ты тяжëлый, – Хëна садится на стол и закуривает. – Плохие воспоминания? Я про прикосновения. Тилл откладывает детали и, вытерев ладони о футболку, переводит взгляд на неё. – Я не очень хорошо всё помню, – наконец негромко произносит он, не зная, зачем вообще отвечает, раньше он ни с кем этим не делился. – Урак меня наказывал, если я вëл себя не так, как он хотел, так что на уроках я часто появлялся избитым. Не думай, что я не защищался, потом ему надоело и он стал использовать наркотики. Так что… Я не знаю, часть вещей помнится смутно, часть могла мне просто привидеться. – Тилл. – Не пытайся меня жалеть, – на автомате огрызается он и хмурится, снова хватаясь за пистолет, чтобы попытаться собрать его обратно. – Я после первого раза уяснил, какие меня ожидают последствия. Я просто не хотел делать так, как от меня требовали. – Я понимаю, – просто говорит Хëна, и это лучшее, как она могла бы отреагировать и поддержать. А потом, разбрасывая пепел, легко спрыгивает на пол и выдыхает дым прямо в его сторону. – Хочешь выпить? Тилл сам не знает, почему соглашается. Хёна ощущается как старшая сестра, которой у него никогда не было, и иногда и сама ведёт себя с ним так, будто видит кого-то ещё. Он не спрашивал. В столовой под вечер шумно, Тилл тут впервые, и невольно держится к Хëне ближе: слишком громко, много людей, которых он не знает и, пожалуй, не хочет знать, по крайней мере, сейчас. Но за столиком у сцены он замечает Айзека, Дьюи, Мизи и Суа, и дышать становится чуть легче. – Как ты его сюда заманила? – смеëтся Айзек, помахав им рукой, – каждый раз, когда предлагал я, он отказывался. Хëна только ухмыляется, падая на стул, и тут же хватает со стола две бутылки, передавая одну Тиллу, севшему рядом с ней. Он замечает, что бутылки с непонятной этикеткой нет только у Суа и, помедлив, делает первый глоток. Горло обжигает так, что на глазах выступают слëзы и он закашливается, а Дьюи хлопает его по спине. – Что это… – хрипит Тилл, пытаясь вдохнуть нормально. – Закусывай, – советует Хëна, подвигая к нему тарелку, – тогда лучше пойдёт. И Тилл сдаётся, делая так, как она говорит. Возможно, ему действительно стоит поступить, как Хëна когда-то, и просто напиться как следует, чтобы ненадолго забыться и отпустить все мысли. Он почти не вслушивается в болтовню вокруг, пока не замечает, что сидит ближе к Суа, а Хëна оказывается уже на маленькой сцене, хватая микрофон. Её голос, когда она начинает петь, заставляет вздрогнуть, напоминая прошлое. Он замечает, как рука Суа инстинктивно дëргается к горлу, бинты на котором прикрыты высоким воротником водолазки, а лицо чуть искажается. – Ты больше не можешь петь, да? – бормочет он, только потом, когда слова срываются с губ, понимая, насколько бестактно прозвучал вопрос. – Не могу, – просто отвечает Суа, почему-то не разозлившись в ответ. – И вряд ли смогу в принципе. Тилл почему-то чувствует острый укол вины и боли за неё одновременно, возможно, то, что в его бутылке алкоголя осталось лишь на дне, а кровь внутри теперь кажется слишком горячей, делает его… слишком эмоциональным и открытым. – Мне жаль, – искренне отзывается он. Для ребёнка из Анакта, выращенного специально для выступлений, потерять голос значит потерять всё и стать бесполезным. – Это моя цена за то, чтобы быть здесь, – Суа бросает взгляд на другой конец стола, где Мизи горячо спорит с Дьюи о чëм-то, и чуть грустно улыбается. – Я смирилась. Я… – Эй, что за грустные лица! – Хёна, бесшумно оказавшаяся рядом, хватает со стола ещë бутылку, волосы чуть растрепались, щëки горят, – мы здесь не для этого! Тилл, хочешь спеть? Он хочет. Действительно хочет, музыка, которую он не слышал правильно в своей голове так долго, вместе с алкоголем звенит в его голове требовательно и почти умоляюще. – Я не знаю твоих песен, – вместо этого говорит он, допивая остатки. – Может, в следующий раз. Желание хоть как-то поддержать Суа, хотя бы немного, не причинять сейчас ей ещё больше боли, побеждает тянущее чувство снова почувствовать микрофон в руке и выплеснуть эмоции наружу. Хёна пожимает плечами, убегая обратно, и он просто берёт очередную бутылку. – Ты мог пойти. – И оставить тебя скучать одну? – отшучивается Тилл, глядя на Суа. – Тебе настолько не нравится моя компания? Суа тихо фыркает и на этот раз едва заметно улыбается. Он теряет счёт времени, голова чуть кружится из-за выпитого, звуки вокруг кажутся острее и громче, а мир слегка плывёт. Но все мысли при этом становятся похожи на ленивые облака, мягкие и полупрозрачные, не задерживающиеся достаточно, чтобы на чём-то сосредоточиться. – А ты забирала последний план из мастерской? – запинаясь, вдруг спрашивает Айзек. – Он мне завтра будет нужен. Суа выругивается, морщась. – Не успела, но… – она смотрит на Мизи, сонно уткнувшуюся в неё и чуть пожимает плечами, – не могу сейчас. – Куда тебе её отнести? – вздыхает Тилл и, чуть пошатнувшись, встаёт. – Да где мы обычно встречаемся. – Нет, стой, я сама утром, – окликает его Суа, стоит Тиллу сделать пару шагов от стола, – ты же… Тилл только отмахивается, не дослушивая, повод уйти наконец кажется слишком соблазнительным, чтобы отказаться. Коридоры кажутся оглушительно тихими, когда он покидает столовую, только звук его собственных шагов разносится эхом и слишком быстро бьëтся сердце, взбудораженное выпитым. Тилл едва не пропускает поворот, смутно вспоминая, где находится мастерская, в которой за эти несколько недель он так и не успел ещё побывать. Он останавливается у неплотно закрытой двери, вскользь удивляясь, что из-под неё пробивается свет – кто-то такой же долбанутый, как он, работает по ночам? – и дëргает ручку, чтобы ввалиться внутрь. И замирает на пороге. – Суа, оставь на пустом столе. Этот голос. Он никогда бы не спутал этот тембр ни с кем другим. Тилл сглатывает, глядя на взъерошенный, неуложенный чëрный затылок, горло сжимает и он не может произнести ни звука, только сердце бьëтся так оглушительно и быстро, словно пытается сломать его грудную клетку изнутри. – Суа? Говорящий оборачивается и Тилл встречается с тëмным, чуть усталым взглядом, невольно опираясь о косяк, колени словно превращаются в желе. Он бредит? Он точно бредит, это просто очередная галлюцинация, он плохо спал и слишком много выпил, это… – Тилл.