charmed glance

      Готье не может точно сказать, в какой момент всё изменилось.              Всё началось, как он думал, с интереса. Интерес стал привычкой, привычка — потребностью смотреть, потом — желанием искать глазами, потом — чем-то ещё.              Он не заметил, как начал прокручивать их общие фотографии на телефоне и задерживаться взглядом на его голых щиколотках, когда Скэриэл устраивался в кресле с книгой и подтягивал под себя ноги; как начал слышать его голос сквозь шум других разговоров — отчётливо, как будто тот всегда говорит чуть громче остальных, хотя это было не так, просто Готье стал слышать его иначе.              Сначала он думал про Скэриэла: он странный. Потом: он интересный. Теперь же: он красивый. Без «но».              Красивый, когда стоит у доски в аудитории, нахмурившись, и кусает губу от напряжения. Красивый, когда злится — по-настоящему, искренне, обжигающе. Красивый, когда отпускает себя и не держит оборону.              Готье однажды поймал себя на том, что замирает от его смеха. Его так мало стало теперь — лёгкого, искреннего, что каждый раз кажется — это сокровище, редкость, нечто, что хочется услышать ещё и сохранить навсегда в своей памяти.              Он начал замечать мелочи.              Как Скэриэл накручивает шнур от наушников на пальцы, когда слушает аудиокниги. Как прикрывает глаза, когда его утомляет разговор. Как становится немного тише, когда говорит то, что считает важным.              И эти мелочи стали любимыми.

      𓅪

             По ночам Готье листает их переписки. Перечитывает шутки, смотрит на стикеры. Это глупо. Ему восемнадцать, он должен быть выше всего этого, но он застрял в этом странном, пронзительном ощущении первой настоящей привязанности — той, что будто и не должна была случиться.              Всё же было проще, когда он мог думать: ну, мы просто друзья.              Когда они впервые поцеловались — тогда, у двери, в какой-то дикой тишине — он сказал себе: это просто опыт, просто исследование.              Но теперь… теперь он понимает, что всё это было ложью.              Что он хотел, ждал этого, жаждал. Что помнит этот момент слишком ярко.              Он помнит, как Скэриэл дрожал — не от страха, а от силы чувств, и как потом отвёл глаза, будто пожалел, что открылся ему настолько.              Но Готье не жалеет.

      𓅪

             Теперь Готье делает снимки украдкой.              На общих собраниях, на занятиях, в библиотеке. У него в телефоне папка, которую он никому не показывает. На ней замочек, внутри — Скэриэл, такой, каким он его видит.              На одной фотке он улыбается, на другой — уткнулся в книгу и хмурится, на третьей — сидит, обняв колени, и смотрит в окно.              Готье пересматривает эти фото перед сном.              Он влюблён.              Просто и глупо. Сначала он пытался отговорить себя, заглушить это чувство разумом.              Он принц, у него есть долг перед погибшей семьей и всей Октавией. У Скэриэла — прошлое, которое скрыто за семью замками. Готье почти уверен, что Скэриэл врёт ему — не во всём, но в чём-то важном. Постоянно. Мелочи, взгляды, реакции — это видно, и раньше это злило его.              А теперь… теперь он думает: а был ли у Скэриэла выбор?              Может, ложь — это всё, что у него было, чтобы выжить? Чтобы защититься.              Он смотрит на него — на Скэриэла, на этот острый профиль, на его едва заметные шрамы — и хочет быть тем, кому тот доверит правду. Тем, кто будет рядом — не просто другом, не просто присутствием, а домом, куда можно вернуться.              Он не думает больше о правилах.              Он принц, и если Октавия не готова принять такого, как Скэриэл — значит, её нужно изменить.              Он готов. Ради него — более чем готов.

      𓅪

             Сначала он подумал, что ему показалось.              Он уже почти засыпал — в комнате было темно, лишь слабое свечение от окна рисовало на стенах фантастические тени — когда услышал еле различимый шорох у двери.              Готье резко открыл глаза, привстал.              В дверях — тень, а потом — знакомое лицо, сокрытое под капюшоном.              — Ты с ума сошёл, — выдыхает Готье, вставая. — Скэр. Как ты здесь…              Скэриэл поднимает бровь, как будто не понимает, в чём проблема.              — Я скучал, — говорит он тихо, как будто это объяснение отменяет риск.              Он говорит так легко, как будто не понимает, что происходит. Как будто не осознаёт, где они — в общежитии дома Соларус, куда патрициям других домов даже входить запрещено без веской причины.              И Готье чувствует, как у него сжимается всё внутри, но не от страха — от странного, тёплого счастья, потому что, чтобы пробраться сюда, нужно было хотеть этого так сильно, как Готье того даже не заслуживал.              Он делает шаг вперёд, берёт Скэриэла за локоть, затаскивает в комнату и запирает дверь.              — Ты знаешь, что если тебя поймают, будет хуже, чем в прошлый раз? — шепчет он. — Ты в своём уме вообще?              Скэриэл закатывает глаза.              — А ты знаешь, что у вас тут очень громко скрипит пол? Едва не спалился.              Он садится на подоконник, как будто делает это каждый вечер, как будто здесь его место.              Готье стоит напротив, не знает, что делать с руками. Хочет отругать — всерьёз, как полагается, но не может, потому что его взгляд снова и снова цепляется за то, как у Скэриэла падает прядь волос на глаза.              Какой же он невозможно красивый.       Готье замечает это не сразу. На свету, под углом, вспыхивает синевато-желтоватый след, тонкая дуга вдоль скулы.              — У тебя… — Готье тянется, не дотрагивается, только показывает жестом. — Здесь.              Скэриэл касается кожи, морщится. Потом пожимает плечами.              — Тренировка. Неудачно упал.              — А он тебя… — Готье сдерживается, голос его почти ровный. — Это Гедеон?              — Не важно, — отвечает Скэриэл. — Такое бывает. Я сам просил его меня не щадить. Это часть процесса.              Готье смотрит дольше, чем нужно. В груди — тепло и злость вперемешку. Он не знает, кого больше хочется обнять и встряхнуть — Скэриэла за его вечное «я сам справлюсь», или Гедеона за то, что опять забыл, что Скэриэл не манекен.              — Ты мне скажешь, если будет хуже?              — Я тебе вообще ничего не должен, — ухмыляется Скэриэл, но слишком мягко, без укола.              Готье не улыбается. Он смотрит ещё пару секунд, потом вдруг тянется вперёд, осторожно — большим пальцем касается края синяка.              — Просто не привыкай делать вид, что тебе не больно, — шепчет он.              И в этот момент Скэриэл смотрит на него иначе — так, будто не знает, что ответить.

      𓅪

      

      — Ты хотел что-то обсудить, — голос Гедеона глух. Без лишних слов он заходит к нему в комнату и останавливается у двери, будто не хочет задерживаться дольше, чем нужно.              Готье стоит у окна спиной к нему. Он не оборачивается сразу — делает вид, что всё ещё что-то рассматривает вдалеке, на самом деле — просто собирается с духом.              — Я хотел поговорить о Скэриэле, — говорит он спокойно, наконец поворачиваясь.              — Уже говорили не раз, — Гедеон скрещивает руки на груди. — Если ты снова хочешь обвинить меня в жёсткости…              — Я хочу, чтобы ты перестал ломать его, — перебивает Готье. — Он не мишень. У всего должны быть какие-то границы.              Гедеон чуть улыбается уголком рта, больше устало, чем насмешливо.              — Ты правда думаешь, что я этого не понимаю? Я не зверь, Готье. Я знаю, где границы. Просто ты не видишь всей картины. Ты смотришь на него и хочешь, чтобы его жалели. А я… — он на секунду замолкает, сдерживая раздражение, — я хочу, чтобы он научился. Чтобы в следующий раз, когда на него действительно обрушится что-то серьёзное, он не сложился от первого удара.              — Значит, измени подход, — тихо, но жёстко говорит Готье. — Потому что то, что ты делаешь сейчас, это не созидание — это разрушение.              Гедеон отводит взгляд, губы его плотно сжаты. Он не привык, чтобы ему указывали, и тем более — он.              — Это твоя просьба?              — Это приказ, — отзывается Готье, теперь уже прямо глядя на него.              Молчание. Между ними — целая история. Совместная жизнь, детские воспоминания, обиды, семья. Но в этот момент всё это кажется неважным.              Гедеон смотрит на него долго, медленно, будто что-то внутри сопротивляется. И всё же — склоняет голову. Не слишком низко, но достаточно, чтобы признать: он понял.              Готье не говорит больше ни слова, потому что знает: Гедеон сделает. Хоть и стиснет зубы, хоть и будет злиться на него.              Он всегда делал что-то для блага семьи, особенно, если мотивом был он — Готье.

      𓅪

      

      За следующей их тренировкой Готье наблюдает издалека.              Скэриэл держится хорошо, но видно, как от каждого удара его мотает. Он не сдаётся — конечно, не сдаётся. Он из тех, кто, если уж падает, то молча, и тут же вскакивает, чтобы принять ещё больше.              Готье следит за Гедеоном. И видит: тот сдерживает себя. Не до конца, не сразу — но уже не ломает в упор, не кидает Скэриэла в стены. В какой-то момент Скэриэл падает от усталости, Гедеон подходит… и подаёт ему руку.              Скэриэл её не берёт, упрямо поднимается сам. Но рука — была, и это значит, что Гедеон принял новые правила. Большего и не требуется.              Готье улыбается сам себе.

      𓅪

             Он не может уже не думать о Скэриэле.              Это как вирус. Он сидит на занятиях и ловит себя на том, что думает, чем тот сейчас занят. Что ест, с кем говорит, смеётся ли. Он запоминает его график. Отмечает, как тот выглядит в разное время суток. Как садится, как ворчит, когда замерзает, и как вскидывает брови, когда его перебивают. Столько мелочей, на которые Готье раньше просто не обращал внимания.              Он хочет прикоснуться.              Просто взять его лицо в ладони, провести пальцами по скуле, погладить ухо, заправить за него прядь волос, положить ладонь на затылок, притянуть к себе…              Он хочет поцеловать его.              Не потому что хочется чего-то физического — хотя и это тоже — но потому что, кажется, что внутри него слишком много чувства, и оно требует выхода.              Он хочет обнять Скэриэла, потом положить его голову к себе на колени, сидеть так и гладить его волосы. Слушать, как он дышит, чувствовать его. Просто… быть рядом без слов.              Любовь, оказывается — вот она.              И это не просто «мне с ним хорошо». Это: «если кто-то причинит ему боль, я сожгу всё к чертям».              Он не знает, что с этим делать. Но точно знает, чего больше не хочет: бояться, отстраняться, притворяться, что не чувствует.              Он чувствует. И это — лучшее, что он когда-либо испытывал в жизни.

      𓅪

             Скэриэл лежит на его кровати, как это теперь бывало всё чаще. Устроился поперёк с книгой, которая явно была взята не потому, что интересовала его. Он листает её медленно, взгляд скользит по строкам, а руки порой замирают между страницами. На нём широкая серая футболка, в которой он выглядит моложе и мягче. Готье садится на край кровати, рядом, немного ближе, чем обычно. Он не говорит ничего, просто смотрит.              Это нечто новое — смотреть на него так открыто. Он больше не может прятаться за иронией или дружеским интересом. Всё слишком ясно.              — Ты в порядке? — спрашивает он, и голос его звучит тише, чем он рассчитывал.              Скэриэл не поднимает глаза. На лице у него — обычная ленивая усмешка, но в ней нет злости.              — А что, выгляжу, будто умираю?              — Нет. Просто выглядишь… так, будто читаешь не для удовольствия.              Скэриэл пожимает плечами. Он не отвечает сразу, вместо этого переворачивает страницу и замирает, будто забыл, что делал.              — Я читаю, чтобы не думать, — говорит он наконец. — Это помогает. Иногда.              Готье наклоняется неосознанно. Пальцы касаются лба Скэриэла, поправляют выбившуюся прядь. Он чувствует, как Скэриэл замирает, но не отстраняется, поднимает глаза на Готье и смотрит пристально. Это… невероятно.              — Тебе идёт, когда волосы лежат вот так, — говорит Готье, и голос у него предательски мягкий.              Скэриэл хмурится, будто не знает, как реагировать. Щёки чуть розовеют, но он не отводит взгляд.              — Что ты делаешь?              — Ничего. Просто… хочу тебя потрогать. Можно?              — С таким жалобным лицом — можно всё, — фыркает Скэриэл, но тихо, без привычного яда.              И тогда Готье кладёт ладонь на его щёку, проводит пальцами по скуле. Сердце стучит в горле. Он смотрит и не может насмотреться.              Вот он. Его Скэриэл. Со всеми его углами, сдержанными ухмылками, усталостью в плечах. Красивый до невозможности. Самый невозможный.              — Тебе приятно, когда я рядом? — вдруг спрашивает Готье, сам не зная, зачем.              Скэриэл на секунду отводит взгляд, будто не ожидал этого вопроса.              — Глупый вопрос, — говорит он. — Но да.              И снова тишина. Теплая, безопасная. Готье медленно скользит рукой к его волосам, перебирает пальцами мягкие пряди. Скэриэл приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, и передумывает, только прикрывает глаза.              Готье наклоняется ближе. Не целует, просто прижимается лбом к его лбу, дышит медленно, глубоко.              Он ничего не говорит, ни одного слова, потому что всё, что нужно сказать, сейчас между ними.              Готье знает: любовь пришла не в один день. Она выросла из всех их разговоров, из всех ссор, из всех совместных ночёвок. Из смеха Скэриэла, который невозможно не полюбить. Из слов, которые раньше казались пустыми, а теперь — стали смыслом.              — Можно я тебя поцелую? — он отстраняется немного.              Скэриэл хмыкает и открывает глаза.              — Тебе, Готи, вообще всё можно.              — Нет, — перебивает Готье мягко. — Я серьёзно.              Он тянется чуть ближе, дыхание замирает. Скэриэл смотрит на него уже по-другому. Не с насмешкой — с тревожной настороженностью. Он не привык к такой интонации от него, и она его сбивает.              — Могу? — повторяет Готье тише.              Скэриэл едва заметно кивает.              И тогда Готье целует его. Осторожно, медленно, как будто бы впервые, хотя это не так. Только теперь — без спешки, без суеты, без страха, что кто-то войдёт или увидит. Без вопроса, стоит ли. Он просто делает это, потому что иначе невозможно.              После он отстраняется на пол вдоха и шепчет:              — Я люблю тебя.              Скэриэл замирает. Молчит. Взгляд его опущен, губы чуть приоткрыты. Он выглядит так, будто не знает, что с этим признанием делать.              — Скэр… — тихо зовёт Готье и ложится рядом, обнимает, притягивает ближе, чтобы тот не сбежал — хотя и знает: не сбежит.              — Я правда люблю тебя, — говорит он, как будто это не очевидно. Как будто не было всех тех взглядов, прикосновений, напряжения.              Скэриэл разворачивается в его объятиях, глядит на него в упор — и в этих глазах вся его непроходимая недоверчивость, вся боль, которая была, и страх, что сейчас снова будет.              — Ты уверен? — спрашивает он наконец. — Не как друг, Готи?              Готье кивает. Один раз, но взгляд — твёрдый.              — Уверен. Как человек, который хочет быть с тобой.              — Это… — Скэриэл чуть криво усмехается, но не уходит из его рук. — Слишком. Я не могу на это рассчитывать.              — Почему?              — Потому что ты чистокровный, Готье. Потому что я полукровка. Потому что мне не полагается даже дружить с тобой. А уж быть с тобой… — он замолкает, отводит глаза.              — Я знаю, что нас ждёт, — перебивает его Готье. — Осуждение. Шепотки. Проблемы. Но я бы не стал говорить это тебе, если бы не был готов ко всему. Я хочу быть с тобой. И сейчас. И потом.              — А твоя семья?              — Я не спрашивал их и не собираюсь. Это не их выбор.              Скэриэл лежит в его объятиях тихо. Редкость. Обычно он или язвит, или ёрничает, или как минимум шевелится, будто и в покое не умеет оставаться до конца, а сейчас — тишина. Такая, в которой нет напряжения, нет подвоха. Он просто рядом. Его лоб упирается в ключицу, дыхание медленное, ровное. Пальцы Готье в его волосах. Он гладит их так, будто боится спугнуть это странное, хрупкое мгновение.              — Что бы ты ни решил — я буду рядом. И постараюсь сделать так, чтобы однажды… тебе не приходилось выбирать между нами и безопасностью.              — Большие слова, — тихо говорит Скэриэл.              — Это слово наследника, — так же тихо отвечает Готье.              И только тогда, только после этого, Скэриэл впервые за всё время… выдыхает. Не говорит, не отвечает — просто выдыхает так, будто что-то в нём сдвинулось.              — Я… — Готье делает паузу и продолжает осторожно. — Я Киллиан. Наследник дома Бёрко. Выживший сын императора.              Скэриэл даже не отстраняется. Только чуть сильнее вжимается в него, как будто пытается убедиться, что тот не исчезнет.              — Я не говорил. Сначала — потому что не мог. Потом — потому что не знал, как ты отреагируешь. А потом… всё стало слишком сложно, чтобы рисковать этим. Но если мы вместе, ты должен знать.              Скэриэл чуть отстраняется и смотрит на него.              — Так вот оно что, — шепчет он. — Теперь многое становится понятным.              — Это меняет для тебя что-нибудь?              — Почти всё. И ничего, — говорит Скэриэл, и теперь в его голосе есть лёгкая дрожь, но нет ни капли страха. — Но если ты действительно хочешь, чтобы я был рядом… я не уйду. Никогда.              Готье снова гладит его по затылку, медленно, успокаивающе. Сердце стучит быстро. Он боится слов, боится сказать не то, но боится и молчать. И в итоге всё, что он может, это говорить честно:              — Я буду защищать тебя. Всегда. А потом… сделаю всё, чтобы мир стал таким, где защита не нужна.              — Серьёзные у тебя цели, — пробует улыбнуться Скэриэл, и почти выходит. — Придётся быть лояльным. До конца.              — Я рассчитываю на это, — отвечает Готье серьёзно.              Скэриэл устраивается удобнее. Шокированным он не выглядит, только довольным и спокойным.              Они лежат в тишине. Готье чувствует: это больше, чем просто признание. Это фундамент для чего-то нового. Он наклоняется, смотрит на Скэриэла и спрашивает уже совсем тихо:              — Ты будешь со мной?              Скэриэл улыбается — устало, мягко. Глаза у него блестят, но он не прячет взгляд.              — Да, Готи, — шепчет он, — Да, мой принц. Только не начинай теперь мне приказывать.              Они оба смеются. По-доброму, по-настоящему, без игры. И целуются, так долго, так осторожно и нежно, как будто всё остальное уже не важно.