Lost in the fire

— Ты возвращаешься в школу. Голос низкий, холодный, режет воздух. Это не было приказом, это было утверждение. Хисын не ответил сразу. Его пальцы в карманах куртки чуть сжались. Он чувствовал, как начинает медленно, но верно закипать внутри. Однако снаружи по-прежнему каменное лицо, без единой эмоции. — Там меня никто не ждёт, — тихо проговорил он. — Они боятся меня. Отец поднял глаза. Взгляд пустой и пронизывающий. Хисын ненавидел эти глаза. Потому что знал: в них нет ничего светлого. — Боятся? — с нажимом переспросил отец. — Значит, уважают. Ты добился этого без моей помощи. Это заставляет даже гордиться. — Это не уважение, — едва слышно. — Это страх. Старший Ли медленно встал и подошёл к сыну. Мужчина был чуть выше, шире в плечах, словно тень, выросшая над ним. — Мы не живём в мире добродетелей, Хисын, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Мы живём в мире силы. И ты, мой сын, рождён, чтобы управлять. Чтобы подчинять. Если тебя боятся, значит, ты уже выше. Хисын чувствовал, как в груди поднимается что-то вязкое - злость, отвращение. — Я не хочу быть как ты, — выдохнул он. Отец на миг замер, а затем сухо и угрожающе усмехнулся. — Ты уже как я. Просто ещё не принял это. Он развернулся, вернулся за стол и сел. Взял в руки ручку и продолжил писать, дав понять, что разговор завершён. Хисын медленно развернулся, сдерживая в себе то, что готово вот-вот вырваться наружу. Рука уже тянулась к дверной ручке, холодной, гладкой, почти спасительной. Он не хотел больше слышать этот голос. Этот кабинет с запахом власти, табака и крови казался душной ловушкой. Он мечтал вдохнуть свежий воздух. Хоть на секунду почувствовать себя живым. — Старайся в этот раз не загнать кого-то в реанимацию. Нужно быть сдержанным, — раздалось позади. У Хисына чуть дрогнули веки. Выражение лица по-прежнему спокойное, но внутри будто что-то стиснуло грудную клетку. Не страх, нет. Он давно уже не боится. Ли молча до белых костяшек сжал руку на дверной ручке, а потом, толкнув дверь вперёд, не глядя назад, вышел. Хисын знал: в нём уже есть часть отца. Он видел её в зеркале, видел в том, как сжимаются губы, когда он злится. В том, как легко ударить первым. Именно за это он ненавидел его. Потому что слишком хорошо понимал, откуда берётся эта жестокость. Потому что была вероятность, что однажды он станет полностью таким же. Хисын остановился перед лестницей. Сжал перила так сильно, что побелели пальцы. «Ты уже как я. Просто еще не принял это.»