простой звук (a simple sound)

                           Даже забавно из всех возможных мест встретить его именно здесь, еще и в шесть утра. На лице у него маска, а на голову натянута кепка. Он ныряет между дальними рядами стеллажей, хотя назвать их дальними можно лишь с натяжкой.              Минхо направляется к кассе.              — Извините, — произносят рядом. Золотисто-красная пачка чипсов выглядит немного несуразно по соседству с покупками Минхо: бутылкой молока и хлебом. Проведя картой по считывателю, он забирает свой пакет. На улице пошел снег.              Когда Минхо все-таки оборачивается, то видит его отдаляющуюся фигуру уже в другом конце улицы.                     —                     Представь себе дитя моря и гор, которое просит, чтобы его обнимали, чтобы его оберегали, умывали и кормили, а ты стоишь в своем углу, промокший до нитки, в старых джинсах, и кривые из-за плохой стрижки кончики волос лезут тебе в глаза, а где-то под твоими коленками и меж твоих запястий расцветает нечто, похожее на любовь. Представь себе, будто ты любишь это дитя так, как способно любить лишь другое дитя, — ты видишь его мягкие, словно фруктовая мякоть, щеки с ямочками и думаешь: «К тебе я буду добр». Представь себе, что он забирает твою доброту и кладет ее в свой чемодан, и однажды, увидев его по телевизору, ты думаешь: «Я куплю у тебя что-угодно». Представь себе, как ты разжимаешь свой кулак и обнаруживаешь, что пальцы твои все еще оплетает прежняя любовь.                     —                     Поздний вечер приводит в кабинет Минхо Кихена. На подоле его джинсов виднеются пятна грязи. Он присаживается в кресло напротив. Курсор мышки продолжает мигать в одной из ячеек таблицы, пока Минхо разглядывает Кихена, а тот разглядывает самого Минхо.              — Во всех новостях шумиха, — говорит Кихен. Потянувшись, он берет в руку пресс-папье. Оно мраморное, в виде розовой кошки. Минхо не отрывает глаз от камня, проглядывающего в просветы между его пальцев.              — Я видел.              Вернув пресс-папье на место, Кихен откидывается на кресле. Минхо вновь переводит взгляд на экран — курсор все еще мигает.              — Попросишь у Тхэяна квитанции за тубы с клеем для копыт? Я еще не прикрепил их к книге.              Минхо жмет на пару клавиш, и Кихен поднимается с кресла.                     —                     Между Санбансаном и Халласаном простирается целое поле лицеи — желтое, будто недра земли. Именно там однажды, лежа в лимонном сиянии раннего лета или поздней весны, Минхо зарылся лицом в свой пятнадцатилетний локоть и прошептал порам своей кожи тайное признание. Кто-то стер с яблочек его щек желтую пыльцу тысяч и тысяч хрупких стражей, а затем поцеловал его в макушку. Было ранее лето, а может, поздняя весна, и Минхо чувствовал себя солдатом, готовящимся к смерти — словно обещанный тому, кто уже отправился на войну. Хотя, возможно, он и драматизировал. Их разделяла половина океана, но Минхо по-прежнему держал эту руку в своей, будто утопающий в воде стебель бамбука.                     —                     Минхо вновь встречает его, бегущего по песчаной тропинке на краю поселка, в рассветной дымке раннего утра. Вершина Кыморыма уже совсем скрылась в тумане. Интересно, бежит ли он по своим же старым следам, задумывается Минхо, затем, сложив ладони у рта, зовет его по имени:              — Чан!              То тут, то там над полосой тумана мелькает копна осветленных кудрей. Грудь Минхо вздымается, словно подступающий прилив, и, хотя тот вовсе не одет для бега, он все равно пускается следом. Бледно-желтое облачко замечает его по звуку шагов. Разглядев наконец-то его лицо, его свекольно-красные губы и нос, Минхо тут же разражается смехом.              — Чан, — вновь повторяет он. Внезапно все вокруг начинает его веселить.              — Минхо, — вторит ему Чан. Его серая толстовка насквозь мокрая от пота.              Взгляд Минхо опускается на его кудри. Завивающиеся у самых корней, с такого близкого расстояния они кажутся какими-то дурацкими. Через экран телевизора же он всегда выглядит абсолютно безупречно — с гладкой, словно камень, кожей. Минхо втягивает воздух сквозь зубы. Где-то вдалеке за его спиной кричит петух. Внезапно Минхо охватывает жуткий холод, и он вздрагивает. Чан дергается вперед, но тут же останавливает себя.              — По-прежнему бегаешь? — спрашивает Минхо, затем, шморгнув, вытирает нос.              Чан усмехается.              — Растрачиваю тут отгулы.              — А в новостях говорят совсем другое.              — Веришь всему, что говорят по телевизору? — Чан вопросительно склоняет голову к плечу. Такой нелепый. Такой блондинистый. Такой сухой. — Это на тебя не похоже.              В воздухе между ними сгущаются минувшие долгие года. Чувствуя всю их тяжесть, что давит ему на брови, Минхо не отрывает взгляда от Чана, но тот лишь ускользает, будто цветущая лоза.                     —                     У Минхо в шкафу, на самом его дне, лежит свернутая рубашка, прослоенная салфетками. Она ему совсем не в пору, уже много лет как; розового цвета, с ярким рисунком: три кролика в поле, их пронырливые носики выглядывают из-за высокой травы, которая так и просится под нож. Однажды ее и правда покромсали (Это же модно!), и теперь на майке, прямо над пушистой мордочкой Пышки, красуются два разреза, будто глаза какого-то чужеземного бога, что говорит на языке, которого на острове никто не знает.                     —                     Кружка чая остывает, зажатая у Чана между коленей. Hоски его сползли к самым щиколоткам. Знаменитый продюсер скрывается от глаз публики, и ради чего? Чтобы кубарем скатиться с холмов Кыморыма прямо в дом Минхо, где между Сеулом и Сиднеем они ютились два лета подряд, пока материк не призывал кого-то из них обратно в свои объятия. Именно там все и началось для Чана. Именно туда и лежит его путь.              — Мама поехала в город, вернется где-то к вечеру, — Минхо тоже попивает чай, надеясь, что Кихен сегодня справится без него.              Чан улыбается ему. Теперь его нос уже не настолько красный.              — А-а.              Ступни Минхо начинают зудеть в толстых носках. Он совсем не знает, что можно предложить Чану. Сводить его в сельский бар? Взобраться вместе на Кыморым? Он выглядит хорошо отдохнувшим, будто уже отпустил все заботы и укутанный морской солью островной воздух уже успел стереть отпечатки города с его губ.              Минхо слегка ерзает в кресле. Отставив едва тронутый чай на столик, Чан поднимается на ноги.              — Думаю, мне пора идти, — он по-прежнему улыбается так, словно смог примириться с чем-то настолько гигантским, что и в комнату не втиснуть.              Желая его проводить, Минхо тоже встает. Уже в дверях он произносит:              — У меня есть кое-что для тебя.              Розовая рубашка с кроликами повидала вчера внутренности сушилки и до сих пор источает тепло меж ладоней Минхо. Удивленно ахнув, Чан вновь широко улыбается и осторожно берет ткань в руки, тут же начиная беспомощно смеяться, когда под его пальцами сначала стирается хвостик Пышки, а затем и голова Помпушки. Он поднимает глаза на Минхо и протягивает к нему руку, но та замирает в воздухе, словно не зная, куда же ей пристроиться, — совсем малютка, впервые увидевшая свет и до ужаса нерешительная. Минхо берет ее и опускает к себе на плечо. Ладонь Чана оказывается такой же теплой, как и ткань на его бедрах. Минхо глубоко вздыхает.              — Ты сохранил ее, — шепчет Чан и снова смеется, когда пальцы его стирают одному из кроликов заднюю лапку.               И тут его рука поднимается вдоль шеи Минхо, укладываясь ему на щеку, будто клубящаяся в воздухе пыльца.              — Я хотел тебе рассказать, — произносит Минхо, чувствуя, как ладонь Чана двигается вместе с его кожей. — Хотел рассказать, что твои кролики умирают. Что рисунок твой оказался хреновым.              Чан вглядывается ему в глаза. Обхватив его руку, Минхо отводит ее от своего лица. Тот едва слышно просит прощения, чем вызывает у Минхо лишь смех. Разорванная на части Помпушка покоится у Чана под ногтями, когда он придерживает Минхо за подбородок и целует. Теперь все кролики умерли.