Сирена

«Сирена поёт не для тех, кто её слышит, а для тех, кто уже никогда не вернётся».

Море перед ними кажется зыбким, почти стеклянным, так тихо и ровно оно расстилается под килем корабля. Но тишина не приносит облегчения; напротив, она тянется и обволакивает, как невидимая сеть, сжимая грудь тревожным предчувствием. Крики чаек, обычно верных спутниц у берегов, здесь не раздаются. Только Нереид скользит вперёд, рассекая гладь воды, нарушая запретную границу. Чонгук не сводит глаз с очертаний Архипелага Тирэ. Теперь, когда расстояние сокращается, скалы приобретают чёткость и величественную суровость. Вершины пронзают тучи, укутанные серыми дымками, а в узких расселинах между ними виднеются тёмные провалы, напоминающие входы в иные миры. И всё же есть в этом пейзаже странная красота. Дикая и необузданная, будто сами морские боги здесь по своим мнимым законам живут. — Штурман, что по глубине? — Пять саженей… Четыре… — Юнги, не поднимая головы, проверяет измерения, а его голос едва слышен на фоне скрипа снастей. — Дальше становится мельче. Три сажени… — он замирает, когда фрегат двигается вперёд, пробираясь сквозь узкий морской коридор. Вода здесь странная, густая и с серебристым отливом; она блестит под тусклым светом, запоминая каждое движение корабля. Вот так, медленно и бесшумно, Нереид продолжает путь, становясь частью этого чуждого, никем не покорённого, заброшенного мира. Ветер здесь почти не ощущается, только лёгкое, едва заметное дуновение, холодное, как дыхание глубин. Скалы приближаются, и чем ближе фрегат к Архипелагу, тем сильнее молчание давит на уши, и даже море, кажется, замерло, боясь потревожить неведомую силу, спящую в сердцах этих каменных громад. Чонгук стоит у поручня, не отрываясь от извилистого прохода между скалами. Его пальцы сжимают отполированное дерево, но напряжение выдаёт прямая линия плеч. Здесь, в этих водах, любые легенды могут оказаться правдой. Они давно слышали рассказы о сиренах, что охраняют проходы, об исчезнувших кораблях и о голосах, что зовут с глубин, предлагая сладкое забвение. И вот теперь, когда с каждым мгновением вода становится мельче, а скалы выше и мрачнее, эти сказания уже не кажутся бреднями пьяных моряков. А старинные книги, написанные про морских нимф в воплощении изумительно красивых дев, чьи глаза светятся в полумраке, всплывают в памяти яркими образами. Их пение, молвят сказания, способно затуманить разум и заманить даже самого стойкого мореплавателя в свою пучину. — Две сажени, — голос Юнги едва различим. Он стоит у лота, цепляясь за привычную работу, чтобы не поддаться непрошеной панике, но даже его спокойствие не способно рассеять напряжение, нависшее над палубой. Корабль дрожит, проходя над чем-то, быть может подводным рифом, а быть может чем-то иным, что прячется в подводных мирах. На миг кажется, что сама вода сгущается вокруг киля, не желая пропускать их дальше. Серебристый отлив на поверхности мерцает странным светом, и этот манящий блеск наводит на мысль: а не наблюдает ли кто-то за ними из мрачных разломов между скал? Чонгук ощущает невидимый, но ощутимый взгляд, который оценивающе скользит по кораблю. Он поворачивает голову, вглядывается в воду, но там лишь зыбкие отражения, тени, что дрожат и тут же ускользают. И всё же в груди нарастает тревога, ибо приближается что-то, чего они никогда не смогут понять или объяснить. — Штурман, держи курс, — капитан передаёт штурвал напарнику, а сам подходит к фальшборту, чтобы посмотреть на морские просторы, что их окружили. — Есть, — мужчина кивает, не поднимая глаз. Внезапно с левого борта раздаётся всплеск. Необычный звук, что издаёт море. Глубже. Тяжелее. Будто кто-то или что-то поднялось с самого дна. Чонгук оборачивается, но видит лишь гладкую воду, и всё же сердце пропускает удар. Он знает: они здесь не одни. Но, может, и нет никаких сирен на этом белом свете, нет чудищ морских, что за ними наблюдают. Может, души людские дев морских с Тритоном путают — что земли свои охраняет и уйти просит из своих озёр в открытое море обратно, где бушуют штормы и играют дельфины, а те не слушают, продолжают нарушать покой глубин. Потому и наказывает их Тритон, пробуждая древние силы, скрытые под толщей воды. Возможно, легенды всего лишь плод больного воображения, разыгравшегося под влиянием луны и солёного ветра. Слева, в дальнем горизонте, на краю туманной дымки, появляется тёмное пятно. Нечто вроде непонятного образования, что растворяется в облаках. Мужчина не может точно понять, что это, но что-то в нём замечает эту странную фигуру. Он морщится, пытаясь сосредоточиться, но не может отделаться от ощущения, что это не просто мираж. — Штурман, ты уверен, что всё в порядке с курсом? — голос боцмана звучит напряжённо, хотя он, как и все остальные, пытается всячески скрыть своё волнение. Юнги, не поднимая глаз, положительно отвечает. Они не отстали и не свернули туда, куда не надо было. Шумный треск, что только что пронзал тишину, внезапно затихает, а гладь воды вновь становится такой же неподвижной. Кажется, что она может поглотить фрегат целиком, не оставив даже и следа от них. Чонгук не отрывается от того пятна на горизонте. Туманного, зыбкого, что растёт, постепенно набирая форму в его сознании. Всё вокруг сжимается, и этот взгляд в тёмные дали вызывает ощущение, что небо и море, до этого неразделимые своим расстоянием друг от друга, теперь начинают существовать воедино. С взаимным согласием. — Штурман, держи курс, — повторяет капитан, но его голос звучит уже не с той уверенностью, что прежде. Это уже не просто команда, а скорее сдержанная просьба, почти неслышная, словно сам океан умоляет отступить. Юнги на секунду поднимает лицо, встречая беспокойные глаза мужчины, но потом вновь опускает его, чтобы сосредоточиться на приборе. Всё более и более частые замедления дают о себе знать. Тревожные замирания воды вокруг, будто чьи-то невидимые руки тянутся из глубины, обвивают днище и удерживают корабль, не давая ему двигаться вперёд. Скалы, скрытые в густом тумане, становятся всё мрачнее, словно они не просто объекты природы, а живые древние сущности, наблюдающие за фрегатом с печальным, безмолвным любопытством. Чонгук ощущает это. Его мысли, потерявшие ясность, беспокойно скачут от одной картины к другой, а иногда кажется, что он видит на горизонте силуэты, которые не могут существовать в реальности. Не может быть их здесь, в этом месте, но они есть. Образы, скользящие по воде, живые, как и корабль, так же реальны, как и его команда. Сердце сжимается, и он в первый раз ощущает, что они не просто путешествуют через эти воды. Они вторгаются в чуждую, запретную, абсолютно непознанную территорию, которая кем-то охраняется. Но лёгкие колебания воды вновь начинают становиться всё ощутимее. Он замечает, как вода вокруг корабля начинает странно колыхаться. В этом молчаливом и опасном приближении появляется неуловимый звук. Странный, почти животный, как будто кто-то, скрытый за горизонтом, на мгновение пробудился и вот теперь хочет дать знать о себе. Это не шум и не крик, а нечто большее, глубокое и тягучее. — Что это было? — голос Юнги срывается, напряжённый, он стоит у штурвала, словно невидимая сила принуждает его следить за каждым движением корабля, за каждой мелкой деталью вокруг. Все на борту сохраняют молчание, чтобы вслушаться в эти неразборчивые звуки. Правда, ответ не приходит. Всё слишком странно, слишком неестественно, слишком неясно. И вот, когда кажется, что воздух вокруг них вот-вот исчезнет, реальность начинает расшатываться, а вода начинает пульсировать, сама реагируя на их присутствие. Она, покрытая едва заметным серебристым блеском, продолжает отступать, уступая путь всё более утончённому давлению под килем. Далеко впереди, за горизонтом, где тусклый свет начинает тонуть в морской бездне, снова появляется неясная тень. Вновь размытая, но теперь она, кажется, больше и значительнее. Вокруг начинают мерцать тени. Тени, что скользят по поверхности, извиваясь, как живые существа, обвивая судно и не давая ему пути назад. Каждое движение воды теперь порождает невообразимые формы, которые становятся ощутимыми даже в этом смертоносном молчании. Вскоре Чонгук начинает слышать его. Не слова, не звуки, но какой-то неуловимый зов, который эхом отдаётся в его груди.

Claudie Mackula — Solitude

— Вы слышите это? — Хосок с задней части палубы подходит ближе к команде и поверить не может в то, что сейчас слышит. Тени становятся всё более выразительными. Они показываются через свечение моря, которое тянется вдоль корабля, сливаясь с зыбкой поверхностью воды.Они, кажется, ждут, что кто-то откроет дверь в их мир, но из этого мира потом не выйти ни живым, ни мёртвым. И только тогда, когда воздух становится настолько густым, что кажется, в нём можно утонуть, Чонгук слышит её. Ту самую тонкую мелодию, которую невозможно никогда будет забыть. Она не громкая, не обрушивается на него с яростной силой, но проникает в душу, в самые глубокие уголки его сердца. Это не звук, а ощущение, что в этом песнопении скрыта некая бездна. Лёгкое, воздушное пение, но пронизывающее до самых костей. Шёпот невидимой сирены, которая поёт не для того, чтобы заманить, а чтобы напомнить о себе, заставить задуматься, что их путешествие не случайно, а предначертано судьбою. Струящиеся мелодии переплетаются с шумом волн, но они такие нежные, что можно было бы подумать, что это не угроза, а нечто далёкое. Отголоски забытых цивилизаций, покоящихся на дне. Намджун внимательно наблюдает за водой, следя за каждым движением её поверхности. Он не знает почему, но начинает чувствовать, как его тело тянет в ту самую бездну, к которой оно было приковано, как часть чего-то, что ни в коем случае не следовало бы искать. Силы невидимой природы стремятся к их судну, и их молчаливое приближение становится невыносимым. Он не может оторваться от горизонта, где из тумана всё чётче проступает зловещая тень. Они начинают танцевать по воде, становятся всё живее, а их силуэты принимают причудливые формы, почти неотличимые от фигуры человека. Капитан чувствует, как этот призыв входит в его кровь, будто не вода, а сама земля теперь поёт для него единственного. В её мелодиях нет злобы, нет жестокости. Есть что-то более пугающее: то самое невозможное спокойствие, которое наступает перед штормом. — Это... это не просто силуэты, — Хосок произносит эти слова тихо, боясь нарушить эту тонкую атмосферу. И вот, как по воле чего-то невидимого, весь корабль останавливается в центре Серебряного моря, где не существует времени и пространства. Из самых глубин океана раздаётся пение. Сирены. Капитан не ошибается. Он чувствует, как эти голоса проникают в его сознание, касаются самых интимных уголков разума, заставляя его волей-неволей прислушиваться к этим сладким, но смертельным мелодиям. Это не просто песня, это приглашение, и оно не предназначено для того, чтобы они остались живыми. Это приглашение, чтобы они пришли, чтобы они стали частью этих вод, этой туманной пустоты. Намджун, потерявшись в туманной дымке, не видит, как его руки начинают дрожать. Он не слышит своих мыслей — только пение, чувствует, как оно проникает внутрь, как его тело уже начинает становиться частью этой воды, частью чего-то большего, того, что невозможно контролировать. Зов уже не мягкий и не нежный, он становится отчётливым и властным. Он слышит, а может, чувствует, как его имя эхом разносится по водам, подхватываемое множеством голосов, теряясь где-то вдалеке. Это оно зовёт его. Зовёт его лично к себе, и тело послушно начинает действовать самостоятельно, не в силах остановить этот процесс. Боцман уже не может отличить, где заканчивается его воля, а где начинается воля того, что зовёт его. Тёмные фигуры на воде, их силуэты уже не просто тени. Это уже не просто игра света и отражений. Это чудовища, сирены, живые существа, вытянувшиеся из самих морских глубин к ним навстречу. Их глаза горят, и, хотя их фигуры скрыты во мраке, их присутствие ощутимо, а их зловещие очертания начинают опутывать судно. Они не нападают сразу, они просто ждут. Ждут, пока мрак не опустится, пока туман не затянет всё пространство, пока морская бездна не проглотит всё вокруг. — Намджун, — Хосок подходит ближе. Его глаза полны растерянности, потому как видит, как изменяется его друг. — Ты слышишь это? Ты... ты не должен. Но боцман не слышит его. Он не способен ощущать ничего, кроме этого призыва, этой песни, которая побуждает его двигаться вперёд, идти во тьму, в самое сердце этого ужасающего создания, которое манит его к себе. Он делает шаг вперёд, и его ноги, подчиняясь этой безумной силе, ведут к воде. Боцман почти не осознаёт, что он уже покидает палубу, как если бы море его принимало, растягивая свои чёрные объятия. В глазах нет рвущейся к свету искры, там лишь полное смирение перед скорой погибелью. — Намджун! — голос Хосока взрывается в тишине, а его пальцы вцепляются в плечо друга, только тот не реагирует. Он уже наполовину пересёк границу реальности, там, где властвует иное. Взгляд пуст. Глаза затянуты серым туманом, словно они смотрят не на корабль, а сквозь него, в глубины, что зовут его. Сирена стоит на самой кромке воды, едва различимая среди остальных призрачных фигур. Его силуэт странный и нечеловеческий, и всё же в нём есть что-то неотвратимое. Длинные серебристые волосы струятся по его плечам, а кожа мерцает мягким, бледным сиянием, будто сама луна соткала его из своих грёз. Тонкие пальцы протягиваются к боцману, и губы, едва касаясь друг друга, продолжают напевать ту самую низкую, щемящую песню, от которой сердце сжимается в груди. Его глаза две бездонные пропасти, в которых можно утонуть, и именно в них мужчина находит ответ на зов. — Иди ко мне… — голос растворяется в крови, наполняет собой каждую жилку. Шаг. Ещё один. Намджун больше не чувствует холода ночи, не слышит криков своих друзей, только уповающий голос. — Нет! — канонир срывается с места, хватая боцмана за руку. Он тянет его назад изо всех сил, чувствуя, как что-то невидимое сопротивляется, удерживает их обоих на грани. — Не слушай их! Но мужчина не слышит или уже не хочет слышать. Юнги, сжав зубы, бросается к ним, а его пальцы находят вторую руку. Трое мужчин сцепляются, и на мгновение кажется, что они смогут вытянуть его обратно, но сирены этого не позволяют. Вода взрывается всплеском, и из неё появляются остальные фигуры, такие же гладкие, с изогнутыми телами, сотканными из самой ночи. Они не похожи на мифических красавиц, ибо лица их лишены человеческой мягкости. Узкие глаза горят льдистым светом, а острые когти сверкают, когда один из них тянется к Хосоку, обвивая его руку гибким хвостом. — Не отпускай его! — кричит Юнги, когда ещё одна сирена всплывает с другой стороны. Его мокрые волосы облепляют лицо, а губы растягиваются в хищной ухмылке. Вторая сирена бросается к ним, и Хосок успевает увернуться, но не замечает, как третья, более быстрая и сильная, хватает за лодыжку одного из юнг. Молодой парень вскрикивает, но звук тут же тонет в пении. Он цепляется за поручень, а ногти царапают дерево, оставляя за собой кровавые следы. — Держись! — кричит Юнги, но сирена сильнее. Её когти глубоко вонзаются в плоть, и она, не торопясь, тянет его вниз, в чёрную воду. — Нет! — Чонгук пытается дотянуться до него, но слишком поздно. Последний вздох и юнга исчезает под волнами, уносимый в ледяные объятия. Громкий треск раздаётся над их головами, и в этот момент канониру удаётся дёрнуть Намджуна с такой силой, что они оба падают на палубу. Он тяжело дышит, его губы шепчут что-то невнятное, а в глазах всё ещё плещется тень того зова. Сирены не отступают. Их едва различимые силуэты продолжают скользить по воде, кружась и выжидая, пока страх и усталость не сломят последних, кто ещё держится за этот фрегат. Пение меняется, становясь настойчивым и режущим слух. Каждый новый звук притягивает к себе, разрывая границу между реальным миром и тем мраком, где царствуют они. Намджун лежит на палубе, а его грудь судорожно вздымается. Губы беззвучно шепчут слова. Он по-прежнему слышит голос рядом с собой, а руки дрожат и тянутся обратно к воде, но Хосок не ослабляет хватку. Его пальцы вцеплены в плечо боцмана до белизны суставов, и он не позволит тому снова оказаться на краю. — Вернись, чёрт тебя побери, — его голос срывается на хрип. Юнги стоит на коленях, его пальцы крепко сжимают рукоять кинжала, а всё его внимание сосредоточено на воде. Он видит, как одна из сирен поднимается ближе — та самая, что звала Намджуна. Её фигура яснее других. Волосы цвета серебра, струящиеся по плечам, прилипают к коже, а её губы неустанно всё ещё шепчут ту самую мелодию. Взгляд янтарных, бездонных глаз скользит по палубе, останавливаясь на мужчине, который не может отдышаться. — Он мой… Штурман не колеблется. Одним движением он бросается вперёд, и кинжал вспарывает воздух, но сирена оказывается быстрее. Её тонкие пальцы хватают мужчину за запястье, и на мгновение его тело пронзает холод. Не обычный, а тот, что иссушает силу и гасит волю. Когти впиваются в кожу, оставляя кровавые порезы, и он сжимает зубы, не позволяя себе вскрикнуть. — Помогите! — его голос глухой, но капитан уже оказывается рядом с ним, чтобы помочь. И пока Чонгук с силой удерживает существо, Юнги выдёргивает руку из цепкой хватки и с силой вонзает кинжал в плечо сирены. Остриё проходит глубоко, разрывая её светящуюся плоть. Сирена издаёт низкий пронзительный крик. Не человеческий и не животный, совершенно чуждый, не похожий ни на один звук из мира живых. Тело вздрагивает, но она не отпускает. Напротив, тянет их обоих ближе к краю палубы. — Удержи его! — штурман сжимает рукоять кинжала, проворачивая его глубже, и замечает, как сирена дёргается в агонии, но не сдаётся, пока вторая рука удерживает Намджуна, который всё ещё не пришёл в себя. — Чонгук, тащи сеть! Быстрее! Юнги пытается разжать пальцы сирены, но её железная хватка не даёт ему это сделать. Тонкая, хрупкая на вид, она оказывается сильнее, чем любой из них мог подумать. Капитан, не теряя ни секунды, бросается к борту, хватает рыбацкие сети и бросает их на неё своими трясущимися руками. Тяжёлые верёвки с грузами падают прямо на сирену, накрывая её скользкую, блестящую кожу. Она дёргается, но теперь её движения скованы. — Есть! — он натягивает сеть, и Чонгук с Хосоком вместе тянут её на палубу. Но едва они успевают поймать первую, как вторая сирена вырывается из воды. Её когтистая рука вцепляется в лодыжку капитана, и он срывается с места, падая на колени. Лицо одновременно ужасно и прекрасно. Ледяные голубые глаза, губы, искривлённые в алчной улыбке, и длинные зубы, сверкающие в лунном свете, тащат его к краю. Он чувствует, как холод пробирается под кожу. — Держись! — канонир подбегает, хватает его за рубаху и оттаскивает назад, но сирена не отпускает свою добычу. Её хвост извивается, обвивая чужую ногу, и тянет сильнее. — Юнги! — Чонгук кричит, пытаясь вырваться, но его голос тонет в оглушительном пении. Штурман подхватывает второй кинжал и, не теряя времени, наносит удар. Лезвие вонзается в хвост, и сирена на мгновение ослабляет хватку. В облике вспыхивает чуждость, и существо бросается на него, с силой ударяя в грудь. Штурман отлетает к мачте, задыхаясь от боли. — Тяните сеть! — Хосок не отпускает Чонгука, удерживая его изо всех сил. Капитан, стиснув зубы, хватает второй конец сети и бросает её на вторую сирену. Его тело покрыто слизью, но он накидывает петлю на шею и крепко её стягивает. Сирена визжит, пытается вырваться, но верёвка не даёт ей сдвинуться с места. — Держим! Две сирены бьются в сетях, а их голоса становятся злобными и искажёнными. Пение утихает, но в глазах всё ещё горит голод. Вода вокруг корабля бурлит, словно глубина пытается забрать обратно в свои своды родных детей. Сирены, извиваясь в сетях, продолжают бороться, но узлы держатся крепко, и каждое их движение только сильнее стягивает верёвки. Их шёпот угасает, сменяясь низким, яростным рычанием, никогда не слыханным ранее. Боцман всё ещё лежит на палубе. Глаза его широко распахнуты, а зрачки расширены. Он смотрит не на мачты и паруса, а сквозь них. В другой мир, куда тянет его неумолимый зов. — Намджун, очнись! — голос Хосока дрожит, но не ослабевает. — Ты здесь, слышишь? Мужчина вздрагивает, будто возвращается обратно домой из далёких берегов. Губы его всё ещё шепчут неразборчивые слова, но руки больше не тянутся к воде. Пение сирен слабеет, и канонир чувствует, как напряжение уходит из чужого тела. Он жив. Пока ещё жив. Юнги переводит дыхание, ладонь всё ещё сжимает рукоять кинжала, а капли крови стекают по запястью, оставляя алые следы на деревянных досках. Хосок с Чонгуком утаскивают Намджуна прочь, но штурман не отрывается от сети, в которой бьются две сирены. Их тела, светящиеся призрачным блеском, извиваются, но каждая попытка освободиться лишь сильнее затягивает узлы. Сирены низко рычат — с той первобытной злобой, что пробирает до костей. Их чёрные глаза горят холодной ненавистью, и, даже пойманные, они не выглядят сломленными. Одна из них — та, что тянула Чонгука, — вновь пробует вырваться, но Юнги с силой опускает каблук сапога на её запястье, пригвоздив к палубе. — Ещё одно движение и я перережу тебе горло, — шепчет он, склонившись ниже. Существо замирает, но в его глазах нет страха, лишь ледяная, жгучая жажда убить и насытиться чужой плотью. Хосок же, убедившись, что Намджун в безопасности, возвращается к ним и кивает на трюм: — Надо спустить их вниз. Пока не поздно. — Поднимай. Штурман чувствует, как поднимается холодный ветер. Сама Глубина пришла за их смертью в ответ на то, что они осмелились тронуть её детей. Волны бьются о борта, а вода становится ещё темнее. Он помогает Хосоку ухватиться за сеть, а капитан, несмотря на жгучую боль в плече, вновь оказывается рядом. Втроём они волоком тащат тела сирен к люку. — Не расслабляйтесь, — предупреждает штурман. — Они не остановятся, пока не утянут нас всех на дно. Канонир открывает люк, и тяжёлый запах сырости поднимается вверх. Внизу темно, только колышется слабый свет фонаря, отбрасывая на стены неясные контуры. Когда они скидывают первую сирену в трюм, тело падает с влажным, тяжёлым звуком, а искажённый и злобный голос срывается на шипение. Вторая же извивается до последнего момента. Когтистая рука почти касается ноги Юнги, но он ловко отступает и захлопывает люк. — Закрывай! — Чонгук опускает засов, и в трюме воцаряется напряжённая тишина. — Эти твари... — Юнги с силой сжимает челюсти. — Мы с ними ещё не покончили. — Не здесь, — Хосок оборачивается к тёмной воде. — Не сегодня. Капитан поднимается на ноги. Его лицо бледно от потери крови, но он не даёт себе замедлиться. Волны бросают корабль, и каждый толчок напоминает, что опасность всё ещё рядом. Из темноты появляется юнга. Он едва держится на ногах от пережитого. — Докладывай, — голос Чонгука жёсткий и вновь собранный. Теперь он уже не тот, кого влекла в пучину сирена, а командир, которому нужно знать каждую деталь своего корабля, пережившего эту опасность. — Двое пропали за бортом. Ещё трое ранены. Боцман... ему лучше, но он пока не отвечает. — Присмотрите за ним. Если он снова начнёт слышать это пение, привяжите его. Понятно? Капитан сжимает губы в тонкую линию. Потери. Всегда есть потери, когда имеешь дело с тем, что не должно существовать. Юнга кивает и спешит обратно, оставляя их троих наедине. — Как думаешь, они придут за ними? — спрашивает Хосок, на миг задержавшись на люке, где заперты сирены. — Если придут, — штурман медлит с ответом, но его пальцы до боли сжимают рукоять кинжала. — Я не отступлю и в этот раз. И перережу им глотки. Чонгук обречённо обводит палубу: потемневшая от крови древесина, обломанные снасти, мокрые следы, оставленные чешуйчатыми хвостами... Всё это служит напоминанием о том, что море не прощает дерзости.

✧✧✧

Ночь опускается, и мрак за горизонтом становится гуще. Звёзды гаснут, скрываясь за завесой облаков, а ветер стихает, оставляя лишь глухие удары волн об корпус фрегата. Небо затягивает в свою паутину, скрывая следы, и кажется, что вот-вот над кораблём нависнет новая, неведомая опасность. На палубе изредка слышатся редкие и осторожные шаги. Хосок и Юнги устроились рядом. Усталые, но не позволяющие себе расслабиться. Пропавшие, раненые, боцман, чьи глаза не могут больше смотреть в тёмные воды. Всё это перекликается в их сознании с приглушённым, но не исчезающим шёпотом сирен, тем зовом, который раздаётся даже во сне. Чонгук отходит от них. Он поднимает воротник мундира не столько для защиты от холодного воздуха, сколько чтобы оградиться от самой мысли, что в его трюме находятся настоящие сирены. Существа, что должны остаться усмирёнными. Потому что это его корабль и его люди. Скрип люка слышится в полной тишине. Мужчина спускается вниз, совсем не думая об опасности. Он останавливается, осматривая мрачное пространство. Фонарь отбрасывает дрожащий свет, который отражается в каплях воды, стекающих по стенам и полу. Они скользят по старому дереву, разрывая безмолвие своим тихим стуком. Однако в трюме его ожидает нечто совершенно неожиданное. Сирены, запертые за решёткой, исчезли, а на их местах — в углах, на грязном полу — лишь тела. Тела юношей. Голые, полностью обнажённые в том, что было когда-то их человеческой оболочкой. Мягкие, нежные лица с детской улыбкой на губах. Их волосы спутаны, а глаза закрыты. Мужчина сжимает кулаки, не зная, что чувствовать. Сердце сжимается, а слабое колебание света заставляет их тела казаться живыми, но это не жизнь, а образ. Образ, что знает только один приказ: забрать и утащить в морские глубины. Он ступает вперёд, и один из юношей, что лежит рядом с решёткой, поднимает голову. Его голубые глаза открываются, и капитан не может отвести своего взгляда. Чонгук попросту не смеет этого сделать. Они по-прежнему кристально чисты, как бирюзовые воды в безоблачный день, но столь же беспощадны и холодны, как самые потаённые глубины. Он не знает, как поступить, но молодой человек, словно откликнувшись на его терзания, слегка приподнимает голову На его лице появляется едва заметная улыбка и она больше не кажется угрожающей. Это скорее улыбка испуганного ребёнка, который потерялся в чужом, незнакомом ему мире. Сам ребёнок Нерея перед ним сидит и наготу свою пытается прикрыть, чтобы чужие очи на него смотреть перестали. Он тянет руки к себе, словно желая спрятаться от сосредоточенности капитана, опасаясь, что его оголённость — не физическая, а душевная — обернётся ещё большим страхом и болью. Чонгук видит, как его пальцы неуверенно скользят по воздуху. Юноша пытается найти невидимую ткань и скрыть своё тело, скрыть свою сущность… но разве это возможно? Мужчина знает, что он видит не просто юношу. Он видит нечто большее. Морское создание, которое носит в себе всю бездну океана. Он видит чистый страх, и что-то внутри сжимается болью, отзываясь глухим эхом в груди. Его шаги звучат глухо по мокрой древесине, когда он, не говоря ни слова, разворачивается и уходит наверх. Ледяной воздух ночи обрушивается на него, когда люк с тяжёлым скрипом открывается, но внутри всё ещё тянет чем-то неприятным. На палубе Хосок оборачивается на него, но прежде, чем тот успевает что-то спросить, Чонгук коротко бросает: — Подожди здесь. Он не объясняет, потому как не может. Нащупывает плотную ткань в сундуке у капитанского мостика: простые тёмные рубахи, штаны, старые плащи, которые давно вышли из употребления. Хватает первое, что попадается под руку, и снова скрывается в темноте трюма, где холод добирается до глубины души. Тела юношей почти не шевелятся. Тот, кто смотрел на него, по-прежнему сидит у решётки, а второй неподвижно лежит в углу. Он замечает это, когда бросает одежду им к ногам. Его глаза тут же останавливаются на втором сирене. Бледном, слишком бледном. Даже в тусклом свете фонаря он видит, как тонкая кожа натянулась на ключицах, а губы утратили свой прежний яркий цвет. Едва заметное дрожание пробегает по слабому телу и этот знак тревожит его больше, чем могло показаться. — Надень это, — голос капитана звучит сдавленно, тише, чем он сам того ожидал. Юноша с голубыми глазами поднимает голову, и их взгляды снова встречаются. На этот раз в глазах сирены нет прежнего вызова. Пальцы послушно касаются брошенной одежды, и какое-то мгновение он будто не понимает, что с ней делать. Чонгук сжимает челюсти, борясь с желанием вмешаться… но именно в этот момент бледный юноша едва слышно вздыхает и оседает, не в силах держаться на руках. Тело второго сирены опадает к полу, и этого оказывается достаточно, чтобы мужчина сделал шаг вперёд. Не раздумывая, он опускается на колено и, не дожидаясь сопротивления, начинает укрывать его плащом, чувствуя, насколько ледяна кожа под пальцами. Юноша с голубыми глазами наконец шевелится. Его руки дрожат, но он помогает с натянутой на плечи рубахой и тканью, закрывающей худые ноги своего друга. — Держи его, — Чонгук говорит это почти приказом, но его голос мягче, чем он бы хотел. Юноша поднимает голову, и что-то в нём меняется. Не благодарность, нет, но... доверие. Хрупкое, словно морская пена, исчезающее от малейшего прикосновения. Он подхватывает бледное создание и прижимает его к себе. Мужчина не медлит. Он встаёт, в последний раз оглядывает их двоих — слишком человечных в своей слабости — и уже собирается развернуться, ведь помощь свою уже указал, но останавливается, когда слышит тихий, почти неразличимый голос: — Пожалуйста... — Едва различимое слово тонет в скрипе корабля, но капитан слышит его. Он не отвечает, не позволяет себе задержаться, но, когда возвращается на палубу, голос звучит в его голове настойчиво и неумолимо. — Хосок, вниз быстро! Юнги, иди с ним. И возьмите воды. Они живы, но... — Он не договаривает, потому что в холодном воздухе всё ещё звучит тот слабый шёпот. И он не позволит морю забрать их. Не этой ночью. Глухие шаги возвращают его к реальности. Штурман появляется с кувшином воды и чистыми тряпками в руках, а канонир идёт следом. — Они... — Юнги не заканчивает, ныряя в темноту трюма первым. Внизу всё почти так же: слабый свет фонаря выхватывает силуэты двух фигур, сжавшихся друг к другу, но теперь бледность второго сирены, кажется, ещё более пугающей. Юноша с голубыми глазами прижимает его к себе, согревая так, как может, но по напряжённым пальцам видно, что он слабеет вместе с ним. Штурман не теряет времени, опускается на колени и протягивает кувшин. — Дай ему выпить. Сирена колеблется, но Чонгук делает шаг вперёд. Его твёрдость велит исполнить приказ и этого достаточно. Юноша осторожно принимает воду, поддерживая друга, и прижимает край кувшина к его губам. Первые глотки даются тяжело. Он слабо дёргается, но потом всё же расслабляется, и вода наконец скользит в горло. — Ещё, — коротко велит Юнги, готовя ткань, чтобы промыть рану, которая теперь видна сквозь разорванную кожу на плечах бледного сирены. — Он может не дожить до рассвета. Штурман молча и методично промывает рваную рану. Вода темнеет, стекая по коже, и каждое прикосновение кажется слишком резким на фоне болезненной хрупкости. Сероволосый вздрагивает, когда мокрая ткань касается обнажённого плеча, но больше не отстраняется. Сил на это уже не остаётся. Капитан видит, как юноша с голубыми глазами не отпускает его, даже когда пальцы начинают дрожать сильнее. И всё же, несмотря на старания, бледность второго сирены становится только глубже. — Он дышит, — голос Хосока звучит тихо, но в нём нет облегчения. Он приникает ближе, оценивая состояние существа, и обычно тёплое выражение лица на миг становится отстранённым — Но долго не протянет, если кровь не остановится. — Не позволю, — Чонгук отвечает глухо, и в этих словах звучит не только обещание, но и нечто большее. Клятва, которую он не позволит себе нарушить. Пока штурман работает, его пальцы уверенно движутся по ране, сжимая края, чтобы остановить кровотечение. Капитан замечает, как осторожно и сосредоточенно он действует, но даже это не может скрыть правду: состояние сирены хуже, чем кажется на первый раз. Ещё немного и даже вода перестанет помогать. — Ему нужно тепло, — канонир вскидывает голову. — Больше, чем могут дать тряпки и чужие руки. Если он остынет окончательно... Он не договаривает, но и без слов ясно, что в трюме становится всё холоднее, а значит времени у них всё меньше. — Я знаю, — капитан сжимает челюсти, борясь с чем-то, что жжёт изнутри. Он непрерывно смотрит на юношу с голубыми глазами, который всё ещё не произносит ни слова. Он всё говорит сам за себя: страх, упрямство и ещё что-то неразгаданное, спрятанное глубоко под слоем осторожности. — Помоги ему. Делай что угодно, но не дай ему уйти. Юноша кивает. Ещё мгновение и он сильнее прижимает друга к себе, накрывая его своим телом, чтобы хоть как-то согреть. Его золотистые волосы касаются бледного лица, и Чонгук замечает, как тонкие пальцы осторожно гладят его по щеке. Жест, слишком бережный для того, кто привык к холодным морским глубинам. — А ты? — Юнги оборачивается, его голос срывается на низкий, напряжённый тон. — Не будешь сидеть сложа руки, капитан Деверо? — Уже не сижу. Держите их живыми. Я принесу то, что может помочь. Он не смотрит назад, когда поднимается по скрипучей лестнице. Палуба пустынна, лишь огоньки фонарей дрожат где-то у борта, отражаясь в бескрайней воде. Волны тихо лижут обшивку корабля, но даже океан кажется затаившим дыхание, ожидающим исхода. Капитан знает, что искать. Он направляется к кормовой части судна, где находится надёжно спрятанный ящик. Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком, и его пальцы находят то, что нужно: запечатанный сосуд с густой, пахучей настойкой. Редкое средство, что согревает тело и душу, если использовать правильно. Дорогое, почти мифическое снадобье, добытое во время далёких плаваний и, возможно, единственное, что сможет вытянуть сирену из лап смерти. Когда он возвращается в трюм, в груди всё ещё пульсирует то самое «пожалуйста», что не даёт забыть, почему он делает это. Почему не отпускает? — Держи его крепче, — Чонгук опускается на колени, открывая колбу. Тёплый, тёрпкий запах разливается в воздухе. — Это поможет. Если он выдержит. Юноша с голубыми глазами смотрит на него так, будто готов вот-вот накинуться и разорвать, если что-то пойдёт не так, но лишь молча кивает. Мужчина осторожно подносит сосуд к губам раненого сирены и, удерживая его за подбородок, вливает несколько капель в приоткрытый рот. Первые мгновения ничего не происходит. Только тяжёлое дыхание срывается с бледных губ. Но затем слабый, почти неощутимый толчок, словно жизнь цепляется за тело, не желая уходить. Пальцы существа дрожат сильнее, когда он крепче обнимает седоволосого, и мужчина видит: цвет возвращается к его губам. Слишком медленно, но возвращается. — Он справится, — произносит он, и в голосе больше уверенности, чем он чувствует. — Пока ещё не время прощаться. Где-то в темноте трюма звучит ещё одно тихое слово, почти неразличимое, но Чонгук вновь ловит его. — Спасибо.

✧✧✧

В трюме всё ещё пахнет солью, кровью и чем-то неуловимо чужим и морским. Слабое тепло возвращается к телу бледного юноши. Его неровное дыхание, граничащее с жизнью и смертью, становится чуть глубже. Юноша с голубыми глазами не отпускает его, продолжает держать близко, как если бы одно это прикосновение способно было удержать жизнь на тонкой грани. Чонгук поднимается на ноги, когда убеждается, что худшее пока позади. Весь его фокус задерживается на двух фигурах у решётки, слишком слабых и слишком чужих для человеческого мира. Правда, ещё не время для вопросов, не сейчас. Он разворачивается и поднимается обратно наверх, туда, где ночь уже начинает светлеть, и на горизонте появляется серая полоска света. — Они живы, — говорит он, и в его голосе звучит не облегчение, а лишь наступившая усталость за весь этот путь. — Но один из них еле держится. — Они не должны быть живыми, — Юнги подходит ближе. Его голос звучит ровно, но в глазах полыхает ярость, что горит ярким пламенем. — Если они ещё дышат, значит, смогут дотянуть до Морской канцелярии, а там уж сами решат, что с ними делать. — Ты хочешь отдать их на растерзание? — Я хочу, чтобы этот корабль остался на плаву, — штурман резко отвечает, не сводя с капитана пристального взгляда. — Ты сам видел, на что они способны. Эти существа не люди, и если они решат, что мы для них угроза нам не выжить, даже если они сейчас слабы. — Что с ними? — На палубе появляется Намджун, а его бледное лицо ищет капитана.Он решает поинтересоваться судьбой сирен, останавливаясь рядом с ним. — Они… изменились, — мужчина подбирает слова, стараясь передать увиденное. — Они больше не похожи на тех чудовищ, которых мы нашли. Они выглядят как люди. — Не стоит обманываться их внешностью, — он хмурится, не понимая, а штурман, стоящий неподалёку, только злобно усмехается. Его голос полон сарказма: — Под этой оболочкой всё те же опасные существа, что на нас напали. Чонгук отвлекается на тёмное море, которое начинает тускнеть в свете раннего рассвета. В его груди тяжесть от понимания: всё, что казалось невозможным, стало вдруг реальностью. Эти создания были чем-то далёким, почти мифологическим, но теперь, когда их тела на краю смерти, они становятся чем-то более человеческим. Их глаза, похожие на океан — то тёмные, то светлые — отражают миры, которые им не суждено понять и завоевать. — Ты не думаешь, что они могут нас обмануть? Мы с тобой, капитан, давно привыкли быть на шаг впереди, но это… нечто большее, и ты сам это видишь. Мужчина пожимает плечами, не уверенный в своих же собственных словах. Он чувствует, как внутренний конфликт рвёт его на части. Эти существа, с их человеческими чертами и звериным нутром, не могут просто так исчезнуть. Невозможно поверить в то, что то, что они пережили, было случайностью. — И что ты предлагаешь? Поставить на них крест и забыть, что они когда-то были чем-то живым? Или держать их в клетке до тех пор, пока не придут люди Морской канцелярии и не решат за нас, кто они и что с ними делать? — Я предлагаю не терять бдительности, потому как, если эти твари вырвутся, никого из нас не пощадят. — Они не вырвутся, — наконец он заключает, будто говорит о самых очевидных вещах. — Я прослежу за этим. Юнги скалится. Коротко, безрадостно, в его глазах горит сомнение, но он не спорит. В конце концов, капитан ещё жив, а корабль на плаву. Шаги отдаляются, и рядом остаётся только боцман, который пытается переварить в себе всю ту новую информацию, которую он получил. Он, так же, как и все остальные, стоит настороже, чтобы не оставить всё случившееся безрассудство без присмотра. Его присутствие похоже на лезвие, натянутое между долгом и страхом. — Если они очнутся и решат, что мы им мешаем, мы не успеем среагировать. — Я знаю, — в словах капитана нет сомнений, но внутри всё сжимается от чувства, которое он не может до конца понять. Что-то не отпускает его с момента, как он впервые увидел их. — Но пока они живы, я не позволю прикончить их только потому, что нам страшно. — Страх удерживает нас здесь, капитан. И если ты забудешь об этом, то пойдёшь ко дну вместе с ними. Он уходит, оставляя после себя скупое эхо шагов. Капитан снова остаётся один, а его ладони всё ещё помнят чужую кожу. Холодную, влажную, слишком лёгкую для чего-то, что только что вырвали из морской бездны. В памяти вспыхивают глубокие глаза, напоминающие бескрайнее море. Внизу, в трюме, юноша с голубыми глазами не двигается. Его пальцы всё ещё касаются чужой руки. Он боится, что без этого прикосновения чужая жизнь может ускользнуть у него прямо перед носом. Раненый внезапно шевелится, едва заметно, почти неощутимо, но достаточно, чтобы голубоглазый затаил дыхание. Веки приподнимаются, и на него смотрят глаза, лишённые всякого выражения, совсем пустые, словно их ночное поприще Тихий скрип доносится снаружи, а посторонние шаги возвращаются, но в проёме двери стоит не капитан — Намджун, отмечающий две фигуры у решётки. Боцман смотрит внимательно, оценивая их состояние, взвешивая на невидимых весах опасность и жалость. Он присаживается на корточки, не приближаясь и сохраняя дистанцию, и начинает изучать раненого: бледная кожа, искусанные губы, влажные от пота виски. В этих чертах, искажённых болью и слабостью, проскальзывает что-то неуловимо притягательное, пугающе красивое. Голубоглазый, заметив его интерес, лишь крепче сжимает чужую ладонь, словно оберегая от посягательств. В его ясных глазах вспыхивает немой упрёк, смешанный со страхом. Боцман отворачивается, чувствуя, как смятение проникает в его душу. Он помнит ледяную хватку, тянувшую его в бездну, отчаянную попытку утопить в солёных волнах, и теперь, видя перед собой это измученное существо, он не может до конца понять, где заканчивается ненависть и начинается жалость. — Как его зовут? — он тихо спрашивает, стараясь смягчить свой голос. Юноша с золотыми волосами опускает лицо, будто решаясь доверить что-то сокровенное незнакомцу, что пристально на них глядит. — Чимин, — шепчет он. — Его зовут Чимин. Намджун повторяет это имя про себя, пробуя его на вкус. Чимин… Оно звучит как шёпот прибоя, как далёкий крик чаек. Он снова смотрит на раненого, вглядываясь в его черты, понимая, что в них действительно есть что-то неземное, нечто, что не поддаётся простому описанию. Влажные пряди волос цвета серого жемчуга прилипли ко лбу, подчёркивая бледность лица и тонкость черт. — А тебя? — боцман нарушает тишину, желая разузнать о них абсолютно всё. — Тэхён, — имя звучит мягко, почти неслышно, но мужчина запоминает его. Боцман поднимается на ноги, чувствуя, как в груди поднимается волна смятения. Ему нужно время, чтобы переварить услышанное, увиденное и осознать, что грань между чудовищем и человеком может быть невероятно ощутимой. Он отворачивается и идёт к выходу, но перед тем как покинуть трюм, задерживается на них в последний раз. В глазах Тэхёна читается не только страх, но и какая-то странная мольба, просящая о понимании, о милосердии. И этот взгляд преследует его, когда он покидает помещение, оставляя этих двоих наедине со своими ранами, страхами и надеждами на жизнь. Поднимаясь на палубу, он вдыхает свежий морской воздух, пытаясь очистить мысли от тягостных впечатлений. Утренний свет заливает горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки, а море успокаивается, отражая внутреннее состояние человека. Он смотрит вдаль, туда, где небо сливается с водой, и понимает, что это только начало. Что его ждёт впереди неизвестно, но он уверен в одном: встреча с этими существами изменит его навсегда. Он замечает Чонгука, который, облокотившись на ограждение корабля, смотрит вдаль, и неспеша подходит к нему. — У них есть имена, — тихо произносит, нарушая молчание. — Того, кто ранен, зовут Чимин, второго Тэхён. — Они не такие, какими кажутся, — капитан поворачивает голову. Он ждёт, не перебивая, позволяя боцману высказаться. — В их глазах только ужас и отчаяние, а Тэхён защищает Чимина так, словно он самое дорогое, что у него есть. — Юнги считает, что мы совершаем ошибку, — капитан отворачивается обратно к морю. — Он уверен, что мы должны избавиться от них, пока не стало слишком поздно. — Я понимаю его опасения. Но я не думаю, что они именно те чудовища, с которыми мы столкнулись вначале. — Мы не можем просто убить их. Я не могу. Мужчина кивает, понимая и принимая его чувства. Каждый из них погружён в свои мысли, взвешивая все «за» и «против», пытаясь найти верное решение в этой сложной ситуации. Знает, что это решение непростое, что оно может повлечь за собой непредсказуемые последствия, но он также видит в глазах Чонгука искреннее желание поступить правильно, сохранить в себе человечность в этом жестоком мире. — Я буду следить за ними, — обещает боцман. — Постараюсь понять, чего они хотят, чего боятся. — Спасибо, Намджун. Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Капитан устремляет свой взор на розовеющий горизонт, а боцман остаётся стоять рядом с ним, разделяя его молчаливые размышления. Утро набирает силу, солнце поднимается всё выше, а его лучи заливают палубу золотым светом. Вдали появляется полоска земли. Надежда на спасение, на новую жизнь, на возможность исправить ошибки прошлого. Но прежде, чем они смогут достичь берега, им предстоит пройти через многое. Испытать на себе силу морской стихии и человеческой жестокости, а возможно, и найти ответы на вопросы, которые мучают их сердца.