Сирена

«Он держал его слишком крепко, боясь потерять, и слишком грубо, боясь признаться, что не хочет отпускать».

Густой туман, висевший над водой с рассвета, постепенно рассеивается, обнажая очертания порта. Нереид входит в гавань, и тёмный корпус корабля, покрытый солёными разводами, притягивает взгляды зевак. Слухи о пленённых существах опережают их прибытие. На причале уже с самого утра толпится взволнованный народ. Кто-то шепчется, кто-то кричит, но все они точно жаждут увидеть тех, кто, по бывалым рассказам, вырвался из морской бездны по их головы. На краю пристани выделяется фигура в чёрном камзоле. Лорд Виконт стоит неподвижно, а его руки скрыты за спиной. Рядом стоит Сокджин, чьи светлые волосы пойманы морским ветром, а прищуренные глаза с холодным вниманием взирают на корабль впереди. Оба мужчины окружены стражей в чёрных мундировках, и даже самые смелые горожане не осмеливаются подойти ближе. Чонгук первым сходит по трапу, за его спиной движется Намджун, а где-то выше, на палубе, Юнги остаётся у штурвала, не желая спускаться на сушу. Капитан задерживается на несколько мгновений, оказываясь напротив Виконта. — Капитан Деверо, — голос Лорда встречает его с большим энтузиазмом; в нём всё сквозит интересом и неподдельным детским любопытством. Он хищно потирает ладони и оглядывается за чужую спину, чтобы первым узреть тех, кто не должен существовать на этом белом свете. — Надеюсь, слухи не лгут. Что вы привезли? — Живых, — но капитан, совсем не дрогнув, отвечает, не обращая никакого внимания на его суетливость. — Двое. Они дышат. Сокджин приподнимает бровь, оценивая скрытый смысл этих слов. — Живых… Любопытно. Так покажите же их, раз вы душам морским смогли жизнь сохранить. Боцман кивает капитану и скрывается в трюме. Там, в полумраке, двое пленников всё ещё дышат, сами того больше не желая. Не нужна им такая жизнь более, где их за богов считают, ибо не являются они теми. Они свой дом, свой мир незащищённый покинули, и теперь только сам Посейдон ведает, какая участь их ждёт по прибытии обратно. Тэхён сидит, не разжимая пальцев, сцепленных с холодной ладонью Чимина. Его тело готово вцепиться в любого, кто хоть на шаг приблизится к ним. Раненый не шевелится. Бледный и ослабленный, он хватается за жизнь, которая медленным потоком возвращается в его тело, обдавая едва ощутимым теплом. — Вставай, — боцман шепчет, но даже в этом голосе сталь и приказ звучит, который ослушаться никто не может. — Тебе нужно идти. Голубоглазый медлит, пытаясь взвесить, стоит ли подчиниться, но сероволосый слишком слаб, чтобы сопротивляться, и он понимает, что у них нет выбора. Осторожно поднимаясь на ноги, он помогает другу подняться, и их изящные силуэты выглядят особенно утончёнными на фоне массивных деревянных балок трюма. Они все вместе выходят из тёмного помещения, и сирены едва жмурятся под яркими лучами солнца, когда видят дивный свет пред собою. Они распрощались с ним прошлым днём, кажется, а сейчас по повелению самих людей идут навстречу плену, как навстречу неизбежности, с покорностью в глазах, отражающих блеск морской глади. Толпа на палубе гудит, словно растревоженный улей. Люди теснятся, вытягивая шеи, чтобы увидеть чудовищ, но видят лишь двоих измождённых, израненных юношей, до странности человечных для воплощения страшных легенд. Женщины крестятся, бормоча молитвы; мужчины же, наоборот, подходят ближе, желая рассмотреть пленников получше. Они на своей коже чувствуют десятки взглядов, прожигающих насквозь. Однако что-то в их облике заставляет толпу отступить на шаг: от Тэхёна таится неведомая угроза Протея. Изменчивого стража моря, который не подчиняется чужой воле. — Эти создания? — Сокджин склоняет голову, изучая их с заинтересованностью. — Они больше похожи на людей, чем на морских чудовищ. — Не дайте себя обмануть, — сухо бросает штурман, спускаясь с палубы. — Вы не видели, что они могут. Виконт поднимает руку, заставляя всех замолчать, а его ледяные, изучающие глаза не могут оторваться от морских созданий, что стали сейчас самыми настоящими пленниками суши. — Что ж… — он подаёт знак стражникам. — Заберите их. Грубые руки хватают голубоглазого за плечо, дёргая его грубо и бесцеремонно вперёд. Он вздрагивает, но не даёт себе ослабить хватку на запястье Чимина, пытаясь удержать того подле себя. Слишком много людей, слишком мало воздуха, и каждое прикосновение чужих, грязных рук, словно огонь по коже, разбегается по венам. — Осторожнее, — голос Чонгука раздаётся с краю, не громко, но достаточно твёрдо, чтобы замерли даже самые рьяные из охранников. Он обращает свой холодный взор на эту жестокую картину и непрерывно следит, как стражники волокут сирен по улице. Тэхён едва успевает сделать шаг, когда чьи-то руки резко хватают его за плечи, вдавливая пальцы в тонкую кожу. Ещё мгновение и его рывком тянут вперёд, заставляя споткнуться, но он до последнего не отпускает Чимина, чьи покорные янтарные глаза устремлены на землю. Его пальцы белеют, когда стражник, с другой стороны, пытается разжать их, выкручивая запястье наизнанку. Жестокая сила, не знающая жалости, сдавливает суставы, угрожая сломать их, если он не подчинится. Раненый не сопротивляется. Он слишком слаб, чтобы бороться. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, и каждая новая боль прорезает тело, как раскалённый трезубец. Стражник дёргает его сильнее, а голубоглазый сжимает его руку ещё крепче, не позволяя разделить их. — Быстрее, — рычит один из них, с силой выкручивая ему руку за спину. Сустав неприятно щёлкает, вызывая вспышку боли. Чимин дышит глубже, стиснув зубы, но второй стражник, не желая медлить, хватается за безупречно красивые волосы и резко дёргает голову назад, заставляя его смотреть вверх. На серое небо, в котором не осталось ни тени милосердия. Он чувствует, как по щеке скатывается скупая слеза, растворяясь в общей сырости этого проклятого места. Толпа расступается перед ними, но любопытство не ослабевает. Кто-то шепчется, кто-то насмешливо усмехается, словно видит не живых безупречных нимф, а диковинных зверей, обречённых на показ. Правда, есть и те, кто смотрит с испугом, отступая на несколько шагов, боясь, что появление этих пленников принесёт им беду и наречёт их приказом смерти морских глубин. Шёпот, подобный морскому прибою, то нарастал, то стихал, окутывая их в зыбкий туман. Они воплощение границы, черты между двумя мирами, где безупречность сталкивается с проклятием, а восторг переплетается с первобытным страхом. Ибо кто осмелится прикоснуться к тайне, заключённой в раковине, вынесенной на берег бурей? Кто рискнёт разгадать загадку глубин, зная, что в её сердце может скрываться не жемчужина, а острый осколок разбитой надежды? Лишь отчаянный моряк готов протянуть руку к чуду, не боясь обжечься о его ледяное величие. Капитан Деверо молча наблюдает, как их волокут по каменной мостовой. Его руки сжаты в кулаки, а в глазах застывает холодная, почти безразличная маска, но пальцы предательски дрожат, выдавая самого себя в чужих лицах. Когда стражник снова дёргает Тэхёна, заставляя его упасть на одно колено, он делает шаг вперёд, но лишь властный голос Сокджина удерживает его от вмешательства. — Ещё шаг — и Виконт сочтёт это предательством, — тихо, но чётко произносит он, не отрываясь от пленников. — Ты знаешь, чем это закончится. Мужчина молчит. Ему слишком хорошо известно, каковы последствия, но его грудь что-то сдавливает, когда он видит, как Чимин едва держится на ногах, а Тэхён упрямо не даёт их разлучить, даже ценой собственной жизни. Лорду нравится эта картина. Сломленные существа, которые, несмотря на свою слабость, всё ещё дерзают сопротивляться. Он делает лёгкий жест рукой и стражники, словно звери, повинуются, швыряя голубоглазого на холодный, мокрый камень. Его тело ударяется с глухим звуком, и лишь новый поток жгучей боли сдерживает его от того, чтобы не закричать. — Упрямый, — замечает Виконт, подходя ближе. Его сапоги громко цокают по мостовой, когда он наклоняется, рассматривая лица пленников с хищным интересом. — Думаешь, сможешь защитить его? Наивное создание. Лорд тянется рукой, намереваясь коснуться фарфоровой кожи Чимина, но Тэхён, собрав последние силы, рычит и бросается вперёд, заслоняя его своим телом. Его кулак со свистом рассекает воздух, целясь в надменное лицо, но стражник перехватывает атаку, выворачивая руку за спину с беспощадной силой. — Не стоит тратить силы попусту, сирена, — цедит Лорд, обходя распростёртого на земле голубоглазого юношу. — Твоя магия здесь не властна. Лишь облик твоё оружие, и даже он вскоре потеряет былой блеск в сырой темнице. Мужчина опускается на корточки возле сероволосого, а его грубые и властные пальцы сжимают нежный подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. Янтарные очи встречаются с безжалостным, оценивающим взором, в котором нет ни капли сострадания. Лорд смотрит на него как на диковинную вещь, предмет обладания, лишённый собственной воли. — Какая красота пропадает впустую, — шепчет он, проводя большим пальцем по влажной щеке. Юноша вздрагивает от отвращения, но не может вырваться из стальной хватки. Страх парализует его, лишая всякой возможности дать отпор. — Какая ирония. Существа, рождённые в водной стихии, теперь лежат в грязи, взывая к милосердию. — Милосердие... — капитан остаётся отстранённым, ему нет дела до всего происходящего, но в голосе скользит нечто неуловимое, что заставляет Виконта обратить на него внимание. — Пожалуй, это редкая роскошь для вас, милорд. Виконт лениво поднимает голову, не выпуская подбородок раненого из своей хватки, а тёмные брови взлетают вверх. Его забавляет дерзость мужчины. — Ты смеешь читать мне лекции о милосердии, капитан? — насмешливо отзывается он, наконец отпуская измученное лицо сирены. — Мне нужна аудиенция. Лорд внимательно осматривает лицо, что выражает спокойствие, напряжённые плечи и кинжал, который тот даже не пытается схватить. Неспеша распрямляется и вытирает пальцы о дорогой батистовый платок, будто прикосновение сирены оставило на них нечто постыдное. — Аудиенция? — он усмехается. — И где же ты хочешь её провести? Чонгук не отворачивается, не колеблется ни на секунду. — В соборе Святого Августина. На улицах повисает тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом голосов. Удивлённый шёпот прокатывается по толпе, замирая под высокими сводами. Каменные стены этой святыни являются незыблемым оплотом, где даже облечённые властью вынуждены склоняться перед вечными законами. Здесь, в пределах этого священного пространства, даже всемогущий Лорд должен чтить границы, ибо нарушение повлечёт за собой неизбежные последствия. Виконт усмехается, потому как не ожидал такого поворота событий. Лёгким кивком головы он соглашается на предложенные условия. — Пусть будет так, — произносит он с ленивой снисходительностью, словно делая одолжение. Он коротко кивает стражникам и отдаёт последний приказ: — Уведите сирен в казематы. Я найду время, чтобы заняться ими позже. Чимин невольно вздрагивает, чувствуя, как страх новым ледяным потоком сковывает его тело, а Тэхён, движимый импульсом, делает резкий выпад вперёд, намереваясь защитить друга, но внезапный удар в живот обрывает его движение. Он, согнувшись от боли, падает обратно на колени, не в силах что-либо предпринять. Капитан стискивает кулаки до побелевших костяшек, но остаётся неподвижным, понимая, что любое необдуманное действие может лишь только ухудшить ситуацию. Он должен сохранить хладнокровие. — Завтра, на рассвете, — бросает ему Виконт, даже не удосужившись обернуться. — В соборе. Стражники грубо хватают сирен и уводят в непроглядную тьму. Капитан до последнего неотрывно следит за ними. Но необходимо успокоиться и собраться с мыслями, ибо завтрашний день станет для многих решающим.

✧✧✧

Ночь опускается на город, напоминая собой бархатную завесу. В сердце капитана Деверо бушует шторм. Ярость, словно дикий зверь, рвётся наружу, требуя немедленного возмездия, но холодный разум старается держать его в узде. Он стоит у окна, глядя на тусклый свет фонарей. В голове роятся мысли, но ни одна из них так и не приносит облегчения. Ему необходимо найти выход. Разорвать порочный круг, в котором оказались эти невинные создания. Создания, что пытались утащить его самого и целую команду в царство Посейдона. Мужчина отворачивается от окна и неспешным шагом подходит к столу, заваленному картами и свитками. Он берёт в руки старый потрёпанный кодекс, ища утешение в древних текстах, но находит лишь отголоски былого величия и горькие уроки истории, где каждая линия, каждый символ насмехаются над ним, напоминая о его бессилии. Риск велик, но он готов поставить на кон всё, чтобы вырвать сирен из лап тирана. На заре Чонгук встаёт с кровати, ощущая себя измотанным и опустошённым, ведь ночь не принесла ни сна, ни покоя. Нет, она наградила его, но только лишь мучительными раздумьями и бесконечными планами. На нём безупречный камзол тёмно-синего оттенка, расшитый серебряной нитью. Плотная ткань подчёркивает силу фигуры, а высокий воротник скрывает шею. Волосы аккуратно уложены назад, но несколько непослушных прядей всё же выбиваются на лоб. Он покидает свой особняк, оповещая прислугу, что вновь прибудет к закату. Собор возвышается над мирской суетой, а его шпили пронзают небесную высь, заставляя с трепетом смотреть вверх. Массивные ворота из чёрного дуба, покрытые чеканкой, хранят историю морей. Изображения бурь, тонущих кораблей, ангелов, спасающих утопающих, мерцают в утреннем свете, отбрасывая отблески на мостовую. Это место, где богатыри духа склоняют головы перед высшей волей, где даже сама жестокость вынуждена соблюдать закон. Мужчина останавливается перед входом, вглядываясь в мозаичные окна, что переливаются тысячей оттенков золота и лазури. Под сводами витает эхо шагов, шёпот молитв, а слабый запах ладана смешивается с влажным холодом камня. Высокие колонны, оплетённые барельефами древних легенд, тянутся к небесам, подражая молитвенно сложенным ладоням. Он делает глубокий вдох и устремляет свой взор вперёд, где в самом центре зала, возвышаясь над всеми, стоит статуя Святого Августина. Его суровый, исполненный благодати лик обращён вниз, к фигуре тонущего моряка, который, распростёршись у его ног, взывает о спасении. Грубый серый камень передаёт напряжение сцены: вода уже жадно вцепилась в тело, но благословляющая длань святого не даёт стихии одержать победу. Скрип массивной двери за спиной заставляет его замереть. В собор входит новый посетитель, переступая порог величественного свода. Виконт шагает внутрь с ленивой грацией человека, привыкшего властвовать. Шлейф его тёмного плаща тянется по каменному полу, напоминая тень морского змея, готового сомкнуть кольца вокруг своей добычи. — Ты действительно привёл меня сюда, — с тихой усмешкой констатирует он, сокращая дистанцию между ними. — В святыню, которая не терпит лжи? — Здесь тебе не удастся спрятаться за своим титулом. Здесь правит не твоя власть, а законы, которым ты не посмеешь противиться. Виконт поглаживает чётки, висящие на его запястье. Жест, лишённый истинной благочестивости, но исполненный показной наигранности. — Забавно. Ты полагаешь, что я страшусь Божьего возмездия? — Нет, — капитан тут же парирует. — Но ты боишься людского осуждения. Безмолвный отголосок разносится среди колонн, взмывая к куполу, где ангелы, запечатлённые во фресках, взирают на этот спор с беспристрастным спокойствием. Здесь, где вечность встречается с бренностью, где молитвы переплетаются с тишиной, разворачивается драма человеческого непонимания. Чонгук делает ещё один шаг вперёд, ощущая, как внутри него поднимается волна негодования. Его присутствие прожигает Виконта насквозь, заставляя того невольно отступить. В этой обстановке, под сенью высоких сводов, где веками возносились молитвы, ложь ощущается особенно остро. — Ты похитил их, — чеканит он каждое слово. — Без суда, без следствия. Сирены — не твои марионетки, чтобы потакать своим прихотям и тешить самолюбие. — И что ты собираешься сделать? Читать мне проповедь? — Проповеди оставлю тем, кто верит, что слово способно искупить грех. Я же предпочитаю действия. — И каким же образом ты намерен привести свой приговор в исполнение? Чонгук не отвечает сразу, вместо этого он приближается к массивному алтарю, за которым пылают десятки свечей. Он кладёт ладонь на край резного постамента и прислушивается к безмолвному свидетельству тех, кто здесь молился, клялся и искал искупления. Он даёт молчанию заполнить пространство между ними, позволяя каждой секунде звенеть ожиданием, прежде чем заговорить вновь. — Ты хочешь знать, каким образом я приведу свой приговор в исполнение? — его голос понижается, будто сам собор нашёл в нём свои уста и заговорил его голосом. Он не торопится, ибо пусть Лорд сам ощутит вкус неопределённости. Пусть его собственное воображение дорисует картины, более страшные, чем любое им сказанное слово. Капитан наслаждается моментом, когда надменный владыка вынужден бороться со своими страхами. Когда проблеск сомнения закрадывается в его душу, отравляя её ядом бессилия. Игра только началась, и он уверен, что финал будет восхитительным. — Сегодня на рассвете твой галеон был замечен в порту, — наконец произносит. — Слухи разлетаются быстрее ветра, Виконт. Люди видели, как твои приспешники поднимали на борт тех, кого ты прячешь под полами своей резиденции. Лорд одаряет его слабой улыбкой, но она не трогает внутреннего мира, не достигает глубины души. Осознаёт, к чему клонится беседа, к какому финалу движется их партия. — И что с того? — произносит он с презрительной насмешкой, склоняя голову набок так, будто рассматривает собеседника с незнакомой, внезапно открывшейся ему стороны. — Ты уповаешь на суд людской молвы? — Я уповаю на торжество справедливости, — Чонгук делает шаг вперёд, сокращая разделяющее их пространство. — И, если ты не освободишь их по доброй воле, я сделаю так, что у тебя не останется иной возможности. Его холёные пальцы всё так же небрежно перебирают чётки из слоновой кости, а взор становится острым — как у человека, внезапно осознавшего, что играл в шахматы, не подозревая, что его король загнан в смертельный угол. — Ты угрожаешь мне? — спрашивает он тише, чем прежде. — Я предупреждаю тебя. Твой галеон находится под пристальным наблюдением. Достаточно моего знака, и трибунал явится с ордером на обыск. Уверяю тебя, никто не посмеет воспротивиться, когда речь зайдёт о работорговле. — Это низко, Капитан Деверо, — произносит он мягко, почти шёпотом. — Привлекать людскую толпу к своим делам… — Так же низко, как пытаться обогатиться за счёт тех, кто не может себя защитить? — в голосе капитана проскальзывает нотка сарказма. Виконт выдыхает, а его ноздри едва заметно расширяются. Он взвешивает все возможные варианты развития событий и понимает, что выбор невелик. Если его тайна всплывёт, даже принадлежность к знатному роду не защитит его от гнева народа и правителей. Плаха будет ждать незамедлительно. Чонгук не оставляет ему пути к отступлению. Тонкая надменная усмешка исчезает с его лица, когда он замечает статую святыни. Кажется, его каменные глаза укоризненно смотрят на него, напоминая о добродетели и покаянии, о пути истинном, который он так бессовестно покинул. В его душе поднимается буря противоречивых чувств: страх разоблачения, горечь поражения и странное, почти забытое чувство стыда. — Ты действительно не оставляешь мне выбора, — сдавленно произносит он, каждое слово выталкивая с усилием. — Именно, — капитан расправляет плечи, позволяя себе лёгкий намёк на торжествующую улыбку. — Сегодня, до заката, они должны быть свободны. Без лишней огласки. Без кровопролития. Виконт колеблется, не желая признавать своё поражение, но в конечном итоге кивает, принимая неминуемое. — Ты побеждаешь, — признаёт с неохотой. — На этот раз. Но мужчина ничего не отвечает. Он разворачивается и уходит, хорошо понимая, что таких, как Лорд, невозможно перевоспитать увещеваниями, но сегодня — пусть даже только сегодня — он разорвал цепь беззакония. И это, маленькая, но значимая победа.

✧✧✧

В сыром полумраке казематов время замирает, утопая в глухой пустоте, нарушаемой лишь каплями воды, что лениво стекают по каменным стенам. Сквозь тяжёлые решётки едва пробивается дрожащий свет факелов. В дальнем углу камеры, где стены увиты налётом вековой влаги, притаились они. Существа, что некогда свободно скользили в пенных гребнях волн. Их дыхание надрывно, а на их запястьях кандалы из осквернённого серебра, впивающиеся в кожу, оставляя следы и сковывая силу. Спутанные волосы растрёпаны, а блёстки морской пыли едва заметно переливаются в тусклом свете. Чимин и Тэхён сидят на каменном полу, облокотившись спиной о холодные прутья. Голубые глаза, обычно мерцающие, как лунный свет на воде, потемнели от собственного бессилия. Он внимательно осматривает темницу, пыльные цепи, свисающие с крюков, напоминая о судьбе тех, кто осмелится бросить вызов власти. Скрип петель выворачивает внутренности наизнанку. Тяжёлая дверь поддаётся с натужным грохотом, впуская во внутрь чуждый, почти насмешливый свет. В проёме появляется Лорд. — Какое очаровательное зрелище, — его голос, подобно бархатной ленте, сначала нежно окутывает горло, а затем сдавливает его до удушья. — Легендарные создания, запертые в грязных казематах, лишённые своего величия. В этом есть некая поэзия, не находите? Он приближается, позволяя себе не сдерживаться и наслаждаться чужой бессилием после собственного же поражения. Свет факелов играет на его лице, подчёркивая резкие скулы и тонкие губы, на которых застывает полуулыбка. Чимин вскидывает голову. Его мерцающие в полутьме глаза не двигаются, а лишь призрачно смотрят себе под ноги. В его облике пропало то великолепие, с которым он бороздил морские просторы, а рядом сидевший Тэхён напоминает неподвижный монумент. Напряжённая, притаившаяся фигура выдаёт готовность к бою, даже если сражаться ему позволено только взглядом. Виконт, не спеша, снимает перчатку, обнажая большие драгоценные перстни на запястьях, а затем тянется к раненому сирене, мягко заправляя прядь светлых волос ему за ухо. Мужчина усмехается. Он проводит пальцем по линии его подбородка, внимательно изучая, любуясь и смакуя новые ощущения, нарочито игнорируя чужое желание вырваться. — Такое зрелище недостойно запертых стен. Вольные существа, закованные в железо… Как трогательно. Ты ведь создан не для тьмы, не так ли? — слова понижаются до интимного шёпота. — Я могу предложить тебе свободу, если ты научишься быть… послушным. — Коснись его ещё раз, и я вырву тебе горло зубами, — раздаётся низкий, сиплый голос со стороны. Лорд замолкает, а его губы изгибаются в усмешке. Он поворачивается к говорившему, не скрывая вожделения, понимая, что совсем не хочет с ними прощаться. — Ты всё ещё умеешь рычать, даже когда твои когти связаны, — замечает он с ленивой насмешкой, отводя руку и отступая на шаг. — Это похвально… Хоть и бесполезно. Чимин чувствует, как напряжение в теле Тэхёна достигает предела. Как его мышцы подрагивают, готовые сорваться в безрассудную ярость, но это не та борьба, что дарует свободу, а та, что оставляет лишь горький привкус подавленности. Лорд знает это. Он умело играет, наслаждаясь собственным превосходством, ожидая, когда их гнев уступит место отчаянию. — Я бы предложил тебе сделку, — продолжает он, обращаясь теперь к голубоглазому. — Но мне куда будет интереснее смотреть, как ты сам будешь молить меня о спасении. Лорд отходит и вскидывает руку, отдавая безмолвный приказ своим стражникам. Те, не мешкая, распахивают дверь темницы ещё шире, впуская в мрачное пространство полосы тусклого света. Их грубо выводят из камеры, толкая в спину, совсем не обращая внимания на то, как серебро впивается в израненную кожу. Они скользят по каменным коридорам, повинуясь чужой воле. Больше не сопротивляясь, зная, что любое усилие лишь усугубит их положение. Виконт наблюдает за ними с холодным равнодушием, словно оценивая товар перед продажей, которую он так и не успел совершить. Процессия покидает мрачные подземелья, выбираясь на поверхность. Здесь, у стен высокого каменного сооружения, их ждёт повозка, запряжённая вороными конями. Кучер, одетый в ливрею с гербом Лорда, терпеливо ждёт, держа поводья в руках. Сирен заталкивают внутрь, словно мешки с зерном, не проявляя ни малейшего уважения к их былому статусу. Дверь захлопывается, и кибитка трогается с места, увозя их прочь от темницы, прочь от Лорда, к новому месту заточения. Извилистая и ухабистая дорога подбрасывает повозку из стороны в сторону, а юноши, прижавшись, ищут защиты в близости друг друга. Они молчат и даже не смотрят друг другу в глаза, погружённые в собственные мысли, переполненные горечью. В голове всплывают воспоминания о былой свободе. О бескрайних просторах океана, о весёлых играх на волнах, о том, как солнце ласкало кожу, обветренную солёными брызгами. И в этой тряске, в этом молчании, в этом мрачном ожидании они чувствуют, как угасает их юность, их свобода, их само достоинство. Наконец повозка останавливается, и дверь распахивается, впуская ветер, который обдувает лица прекрасной красоты. Они прибыли в порт. Перед ними виднеется пристань, уходящая в тёмную глубь вод, и уже знакомый фрегат, покачивающийся на волнах. На причале, среди низких фонарей, фигурирует силуэт высокого мужчины. Намджун лично встречает их, и на его лице отражается сочувствие, смешанное с тревогой. Он быстро осматривает пленников, замечая следы усталости и унижения на их телах, и жестом останавливает конвой, сопровождающий их. — Я провожу их сам, — произносит он твёрдым голосом. Мужчина направляет сирен на палубу, но задерживается на Чимине, который не в силах сдвинуться с места. Он хромает на левую ногу, а ладонью крепко держится за перебинтованное плечо, что продолжает кровить из-за отсутствия надлежащей помощи. Боцман тянет руку, но сирена, ощутив прикосновение, резко отшатывается, неловко балансируя на шатких ногах. В его глазах застывает нечто первобытное. Инстинкт беглеца, затравленного зверя, что видит в каждом движении угрозу. — Позволь помочь, — голос звучит без приказа, без принуждения. Он не торопится, давая юноше возможность принять решение, и не прикасается к нему, пока тот не сделает свой правильный выбор. Чимин не доверяет и не верит в протянутую руку, но что-то останавливает его, заставляя веки дрожать на ветру. Осторожно перенося вес на здоровую ногу, он пытается сделать шаг вперёд, но цепи на запястьях звякают. Болезненное ощущение пронзает раненое плечо, и он теряет равновесие, но Намджун не даёт ему упасть. Его крепкие руки подхватывают сирену в последний момент, уверенно и бережно поддерживая его дрожащую, ослабленную фигуру. Взгляд янтарных глаз вспыхивает протестом, но даже сквозь завесу собственной же слабости он понимает, что в этом прикосновении нет ни насмешки, ни грубой силы. Только трескающее терпение к его несдержанному нраву. Тэхён тут же оказывается рядом, вздрагивая от готовности рвануться вперёд и защитить, несмотря на то, что его собственное тело уже на грани изнеможения. Но боцман не делает резких движений и лишь слегка ослабляет хватку, позволяя сирене выбрать, принять помощь или всё-таки её отвергнуть. Несколько долгих секунд, и сирена разбито выдыхает, позволяя себя поддержать. Мужчина аккуратно поднимает его на руки и несёт, уверенно шагая по скользким доскам трапа, словно вес на его руках совершенно не ощущается. Морской ветер вздымает полы его длинного кафтана и бросает солёные брызги на лицо, но он не моргает и не сбавляет шага. Всё его внимание сосредоточено на юноше, чья голова бессильно склонена на его плече. В его руках он, кажется, легче пёрышка, но он чувствует, насколько натянуто тело. Как напряжены мышцы, готовые вырваться, стоит только ослабить хватку. Чимин не сопротивляется, но и не смиряется. Он замер, стиснув зубы, позволяя чужой силе нести себя, позволяя усталости взять верх хоть на этот короткий миг. Чонгук стоит у перил, а его чёрные глаза сверкают в свете фонарей. На несколько мгновений он затаивает дыхание, цепляясь за их фигуры, не веря в происходящее. С трепетом он ждёт тех, кого лично отобрал у Лорда. Его внимание задерживается на Тэхёне. Потускневшие волосы, исцарапанные запястья, тени под глазами, но живой и невредимый, насколько это возможно. Юнги, стоящий неподалёку, цепляется за картину: Тэхён сжимается от собственных страданий, а Чимин, всё ещё сохраняя непокорность, почти не замечает, как опирается на чужое плечо, позволяя незнакомым рукам быть опорой, но не полагаясь на них полностью. В его лице таится скрытая неопределённость, и ему трудно сдерживать раздражение, несмотря на все усилия сохранять спокойствие. — Ты всегда так драматичен, или это особый случай? — его голос звучит с лёгким сарказмом, но в нём уже нет той злобы, что прежде кипела в его жилах. Теперь он просто наблюдает, пытаясь скрыть свою беспокойность, которая, несмотря на все усилия, просачивается в его слова. Боцман, всё ещё поддерживая сирену на своих руках, не спешит отвечать на язвительные слова в свою сторону, чтобы не перенести этот разговор в очередной между команды конфликт. — Я не думаю, что это было хорошей идеей, — он продолжает, а его слова звучат, как стон, сдавленный в груди, и они обращены скорее к самому себе, чем к кому-либо другому. — Нам нужно поддержать их, — Хосок даёт о себе знать, мягко кладя руку на его плечо. Он сам понимает, что это возвращение действительно не будет простым для всех, но есть что-то в теплоте его жеста, что успокаивает штурмана, несмотря на всю тяжесть ситуации. — Да, это не то, что мы хотели, но сейчас нам стоит объединиться. Все мы... Мы должны быть рядом. Тем временем, на другом конце палубы капитан неспешно наблюдает за происходящим, пытаясь разобраться в своём внутреннем состоянии. Его глаза неотрывно следят за Тэхёном, и он ощущает, как сердце сжимается от того, насколько измучен сирена. Чонгук не может оставаться спокойным. Ему хочется помочь, будто сама Амфитрита ему через волны своё послание передаёт. Солёный ветер треплет его волосы, вторя смятению в душе. Он слышит зов морской богини и шёпот прибоя, молящий о милосердии для чужой души. Желание помочь заблудшему созданию становится почти осязаемым, внутренней необходимостью, продиктованной самой глубиной его существа. И в этот самый момент капитан понимает: больше оставаться в стороне нельзя. Он должен действовать, повиноваться зову моря и своим Богам. — Он будет жить в моём доме, — уверенный голос приковывает к себе внимание, звуча не как вопрос, а как твёрдое заявление. Мужчина смотрит прямо на своего первого товарища, и в нём не видно ни малейшего колебания. Он не заботится о том, как это отразится на будущем, и не испытывает страха перед последствиями этого решения. Он просто знает, что это должно именно быть так. — И Чимин тоже. Боцман слегка поднимает бровь, оставаясь с неизменным выражением лица, но в его внимании чувствуется попытка понять скрытые намерения капитана. Он вздыхает, размышляя, и затем молча кивает, соглашаясь с этим предложением. Всё происходящее кажется не таким уж случайным, и даже в этом жесте есть нечто важное. — Ты не будешь возражать, если я оставлю Чимина у себя? — он обращается к Юнги, чьи глаза теперь, кажется, едва ли не читают его мысли. Вопрос звучит почти дружелюбно. Вид штурмана становится непроницаемым. Он некоторое время молчит, обдумывая услышанное, но в итоге верх берёт рациональность и нежелание перечить воле капитана. — Делай, что считаешь нужным, — хрипло роняет, отворачиваясь ото всех. В его голосе сквозит признание поражения в невысказанной борьбе.

✧✧✧

Чонгук подходит к Тэхёну, и его движения неожиданно наполняются нежностью, почти несвойственной суровому капитану. Он берёт его ладони в свои. В этом прикосновении звучит безмолвное извинение за всё пережитое, клятва опёки и защиты. Неспеша, боясь спугнуть ускользающую хрупкость, он освобождает запястья от холодных оков, позволяя крови свободно приливать к посиневшим конечностям. Звон цепей, падающих на палубу, звучит погребальным гимном былому рабству. Покинув фрегат, они ступают на землю, где их ожидает крытый экипаж, запряжённая парой гнедых коней. Мужчина помогает юноше забраться внутрь, усаживая его на мягкие подушки, а сам располагается рядом, позволяя сирене опереться на его плечо. Дорога до поместья капитана пролегает через узкие улочки прибрежного городка, сменяющиеся полями, усыпанными полевыми цветами. Сирена, утомлённый дорогой и пережитым, закрывает глаза, впервые вверяясь заботе людской души. Карета останавливается перед величественными воротами, коваными из тёмного металла. За ними открывается вид на просторный двор, усыпанный гравием, ведущий к каменному особняку, покрытому дикими растениями. Капитан выходит из экипажа первым, стараясь не нарушить только что обретённое морским созданием спокойствие. Поправляя полы своих одежд, он невольно поворачивается к юноше и молча подаёт ему знак выходить. Протягивает руку, но держит дистанцию, не приближаясь слишком близко, пытаясь не нарушить той невидимой границы, которая образовалась между ними. Голубоглазый, сделав несколько шагов, останавливается и оглядывается вокруг. Всё кажется новым и чужим: двор, укрывающий от внешнего мира, особняк и запахи, звучащие как успокаивающая мелодия. Он замечает, что капитан остаётся позади, всё так же внимательно контролируя ситуацию, но сдерживая свою близость. Подсознательно чувствуя, что для морского создания этот момент слишком важен, чтобы его нарушать. Молчание долгое время висит между ними, но в нём нет отчуждённости. Это молчание понимания, когда слова не нужны, чтобы ощущать присутствие чего-то важного между ними. — Ты здесь в безопасности, — капитан неспешно подаёт низкий и тихий голос. Он не ждёт ответа, но знает: эти слова для сирены важны. Он не говорит о времени, не говорит о будущем и не говорит о том, что будет дальше, потому как всё это сейчас не имеет никакого значения. Сейчас есть только покой, этот двор и этот дом. Чонгук шаг за шагом движется вперёд, не оборачиваясь и не ожидая, что Тэхён последует за ним сразу. Он не торопит его. Он знает, что всё должно идти своим чередом, следуя ритму, заданному этим миром и ветром с Серебряного моря. В каждом его движении чувствуется уважение к чужому процессу принятия и обретения, глубокое почтение к чужой душе. Сирена ступает следом, без спешки, будто ноги отказываются от прежней суеты и хаоса, постепенно привыкая к новому, пока ещё неизведанному миру, постепенно отпуская прошлое. Когда они входят в дом, их встречает прислуга. Несколько людей, незаметных, но преданных своему делу и господину. Они приветствуют капитана с почтением, однако внимание каждого чуть задерживается на нём, словно за каждым движением скрывается невысказанный вопрос, который никто не осмеливается задать вслух. Чонгук не теряет времени и отдаёт распоряжение, указывая на лестницу, ведущую на второй этаж. — Приготовьте спальню для нашего гостя, — его голос сохраняет прежнюю властность, смягчённую заботой. — И позовите лекаря. В доме звучит приглушённый шёпот шагов по паркету и отголоски голосов прислуги, занятых приготовлениями. Тэхён робко оглядывается, впитывая новые ощущения. Его внимание притягивают высокие потолки с изящной лепниной, массивные люстры, излучающие мягкий свет, и картины в позолоченных рамах. Морские пейзажи и портреты благородных особ. Всё здесь дышит достатком и уютом, но одновременно чувствуется некая отстранённость, словно дом так долго ждал возвращения своего хозяина. Мужчина замечает чужую растерянность, а потому разворачивается к нему и лишь жестом велит следовать за собой. Они начинают подъём по широкой лестнице, ступени которой покрыты мягким ковром. Голубоглазый чувствует на себе любопытство слуг, но старается не проявлять смущения, крепче сжимая подол своей рубашки, испачканной сыростью и чужой кровью. Он наивно полагает, что на него так смотрят из-за его морской красоты, не догадываясь, что истинная причина заключается в домыслах, рождающихся в головах наблюдателей. Они гадают, кто он такой и какую связь связывает его с хозяином дома, не случилась ли какая беда, не вовлечён ли господин Деверо в опасную игру с людьми, чьи намерения далеки от честных. Внезапно их подъём прерывается, когда молодая девушка учтиво кланяется капитану. — Господин, лекарь, к сожалению, сможет прибыть лишь утром, — произносит она с сожалением в голосе. — Он занят другими делами в городе, но он обязательно приедет к утру. Мужчина сдержанно кивает, скрывая тень беспокойства, мелькнувшую в глубине его глаз. Внешне он спокоен, но внутри что-то сжимается при мысли о том, что помощь запаздывает. Сирена слаб, бледен, и хоть цепи уже сняты, оставленные ими следы ещё пульсируют синеватыми пятнами на бледной коже. Тем не менее капитан продолжает молчать, сдерживая тревогу, и решается задать лишь один вопрос. — Проследи, чтобы ванна была готова как можно скорее, — он обращается к служанке, а та поспешно кивает и скрывается в темноте коридора, оставляя их наедине. — Как ты себя чувствуешь? Но ответа не следует. Сирена молчит, даже не поднимая своего лица. Он кажется погружённым в себя, пытаясь осознать, что его окружает, или, может быть, просто не хочет говорить истину своей печали, что когтями шкрябает его душу. Чонгук не давит. Он привык к размеренному темпу, привык к тому, что каждый человек или даже существо имеет своё время для слов. Поэтому он устремляется вперёд, доходит до просторной комнаты в конце коридора, освещённой несколькими свечами, и без слов распахивает перед ним дверь, пропуская внутрь. Аромат лаванды и чистых простыней наполняет комнату, успокаивая и расслабляя. Тяжёлые бархатные шторы ниспадают до пола, скрывая тёмную ночь за окнами, создавая атмосферу уединения и защиты. В центре комнаты возвышается большая кровать, укрытая мягкими шелковистыми тканями, манящими прикоснуться и утонуть в их нежности. Тэхён делает шаг внутрь, но замирает на пороге, не решаясь углубиться в это убежище или его подобие. Он ощущает, что мужчина ждёт, терпеливо предлагая столько времени, сколько потребуется, чтобы прийти в себя и освоиться в новом месте. Но Тэхён всё так же молчит, оставаясь в тени, а его пальцы судорожно сжимаются. Он пытается справиться с внутренними противоречиями, подавляя желание, которое стремится вырваться наружу. — Если тебе что-то нужно… — начинает Чонгук, но сирена тут же перебивает его, не давая закончить предложение. — Ты же спас меня не из доброты душевной, верно? Капитан замирает, будто ошпаренный. Он обращает внимание на сирену, и в полумраке комнаты он замечает, как голубые глаза сверкают осколками льда, а не привычной ему морской лазури. Его слова звучат тихо, почти шёпотом, но в них слышится нечто острое, колющее, неуловимо ядовитое, что заставляет мужчину напрячься. — Что? — его голос становится жёстче, в нём проскальзывают стальные нотки, но он старается сдерживаться, не переходить грань. — Ты был слишком мягок. Но в каждом твоём движении, в каждом слове я вижу, что ты не тот, кем пытаешься казаться. Под твоей маской учтивости и заботы скрывается нечто иное, не так ли? Капитан сжимает челюсть, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Он хочет возразить, сказать, что это лишь его усталость и страх, что тот ничего не понимает, но слова вязнут в горле. Что-то в тоне сирены заставляет капитана замолчать и впервые усомниться в собственной правоте. — Если ты хочешь разозлить меня, у тебя не получится. — Это не злость. Я просто хочу знать, когда ты покажешь своё истинное лицо. Когда ты перестанешь играть в благодетеля и откроешь свои настоящие намерения. Чонгук ощущает, как внутри поднимается волна. Не гнев в чистом виде, а горькое разочарование, переплетённое с упрямым желанием не признавать ересь этих слов. Он глубоко вдыхает, стараясь удержать эмоции под контролем, и пытается разглядеть в них хоть искру понимания, но встречает лишь непробиваемую стену отчуждения. Он не понимает, с чего всё началось, почему к нему питают такую враждебность. Возможно, усталость делает их обоих озлобленными, заставляет видеть угрозу там, где её нет. Или это страх, который заставляет защищаться и нападать первым. Ему не понять — как бы ни хотелось. Чонгук делает шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство, сокращая дистанцию до предела. — Ты думаешь, я спас тебя ради выгоды? — его голос приобретает пронзительный оттенок, когда он чуть наклоняется вперёд, ещё сильнее сокращая расстояние между ними. — Думаешь, я оставил тебя здесь, в этой комнате, потому что хочу что-то взамен? — он наступает, загоняя сирену в угол, потому что с собой так поступать не позволит. Никто не имеет на это права. Он приближается медленными шагами, оттесняя его к холодной стене, словно хищник, загоняющий добычу в ловушку. Но сирена не дрожит под этим гневом, исходящим от него; напротив, встречает яростный напор с достоинством, удивительным для его положения В глубине зрачков пляшет странный, нечитаемый отблеск, лишённый мольбы или слабости. Дерзкий вызов, готовый принять любой удар, уготованный судьбою. Его спина ощущает давящую прохладу стены, но внутри разгорается пламя, подпитываемое несправедливостью сказанных слов. Он молчит, позволяя этому урагану чувств обрушиться на себя, однако в тишине затаилась буря, готовая вырваться наружу. Чонгук прижимает его к стене всем своим телом, не давая возможности уклониться или сбежать, а его ладони упираются по обе стороны от головы, заключая в плен, в персональную темницу. Ярость чернит лицо, делая его почти звериным, пугающим. Слышит, как отчаянно колотится чужое сердце, вырываясь из груди, и этот сумасшедший ритм оглушительным эхом разносится в ушах. Дыхание мужчины обжигает кожу, напоминая прикосновение раскалённого железа. Он чувствует исходящее от него напряжение каждой клеткой своего тела, осознавая, что лично стал причиной этого шторма. — Не думаю. Я знаю. Недовольство омрачает его лицо. Он хмурится, ощущая, как внутри что-то рвётся с цепи. Больше нет сил сдерживать ярость и горечь, вызванные этим несправедливым обвинением. Ладонь, вопреки воле, сжимается, причиняя мимолётную боль нежной коже. Пальцы непроизвольно охватывают бархатистую шею, оставляя на ней алые следы, которые служат знаками его внутреннего смятения. Горячая кровь приливает к лицу, обжигая щеки и виски, а в голове звучит назойливая мантра, отравляющая сознание: «Неужели он и вправду видит меня таким ничтожным?» — Тогда какого дьявола ты здесь всё ещё стоишь? — слова срываются с губ, словно плевок, полный горечи и гнева, оседая на чужой душе. Впервые за всё время их знакомства Тэхён теряет привычную уверенность. Его дыхание сбивается, а руки отчаянно ищут опору, пытаясь найти спасение из этой проклятой ситуации. Он судорожно пытается вдохнуть, но крепкая хватка мужчины на его шее мешает, лишая необходимого воздуха. Пальцы сжимаются сильнее, подчёркивая власть, которую мужчина держит над ним сейчас. В его глазах мелькает испуг, смешанный с удивлением, ведь привык видеть в этих самых глазах совсем другое, иное этим вспышкам злости. Он смотрит в тёмные глаза, надеясь увидеть там хоть искру понимания или прощения, но находит лишь бушующую бурю эмоций, в которой сам рискует утонуть. — Потому что… Он не успевает договорить. Капитан резко отстраняется, не выдерживая больше этого напряжения. Его присутствия, упрёков и голубых глаз, которые видят насквозь, читают мысли и раскрывают тайные желания. — Отдыхай, — голос его звучит резко и отрывисто, в нём нет и следа былой нежности. — Разговор окончен. Чонгук поворачивается и покидает комнату, оставляя за собой шлейф невысказанных слов и оборванных надежд. Дверь громко захлопывается, и сирена остаётся в одиночестве. Он стоит посреди комнаты, и в глубине души отражаются самые противоречивые чувства, такие как смятение, сожаление и вина. Он не знает, что ждёт его впереди, как исправить содеянное и вернуть утраченное доверие. Пальцы невольно касаются шеи, ощущая лёгкое жжение там, где ещё недавно была окольцована чужая ладонь. Он делает неуверенный шаг в сторону двери, но останавливается, так и не дойдя до неё. Что сказать? Как объяснить свои слова, свои поступки? Он не знает, что теперь будет, не знает, как исправить то, что сам натворил, как вернуть доверие того, кто протянул ему руку помощи в самый трудный момент. Боль сдавливает грудь железными тисками, и он опускается на кровать, чувствуя, как тело пронзает дрожь. Слёзы предательски подступают, но он сдерживает их, не позволяя вырваться наружу. У него нет права на слабость, нет права жалеть себя, потому что сам все разрушил. В это же время Чонгук сидит в темноте своего кабинета, а мысли уносят его далеко от того мира, который он видит перед собой. Он сжимает ладони в кулаки, с горечью вспоминая каждое чужое слово. И теперь он не может избавиться от этого чувства. Чувства, что что-то важное, невообразимо ценное, было потеряно навсегда. В голове пульсирует испуганный сирена. Его дрожащие губы и собственная ладонь, оставившая след на чужой хрупкой коже. Мир вокруг расплывается, теряет свои очертания, превращаясь в хаотичное месиво. Он потерян в этом безумии и впервые задумывается, не сделал ли он слишком поспешных решений, освобождая морских созданий от их уготованной участи.