Сирена

«В плену правил и чужих ожиданий рождается желание быть услышанным, а настоящая свобода — в том, чтобы позволить себе выбрать свой путь, несмотря ни на что».

Неделя начинается так же стремительно, как и заканчивается, и Тэхён уже готов бросить самого себя на растерзание морским чудовищам — лишь бы этот день никогда не наступил. Впрочем, это была далеко не единственная причина его тревоги. Утро встречает его бесконечными примерками причудливых нарядов, спорами о причёсках и утомительных репетиций, где каждый жест и каждое слово должны быть отточены до совершенства. И самое обидное, что всё это ему приходится переживать в одиночку, без капитана Деверо, который теперь всё своё время проводит в порту, не оставляя ни минуты на что-либо иное. Понедельник посвящён обучению светским манерам, вторник — урокам танцев, а среда — изучению истории знатных родов. Голова идёт кругом от обилия имён, дат и сложных правил, но он упрямо старается запомнить каждую деталь. Четверг приносит испытания этикетом: как правильно держать бокал, какой вилкой есть устриц и о чём беседовать с высокопоставленными особами, чтобы не спровоцировать всеобщий переполох. Пятница посвящена миру искусства: его учат понимать язык живописи, скульптуры и архитектуры. И вот, наконец, приближается роковая субботняя ночь. Взгляд со стороны превращается в тотальное изучение: позы, интонации, дыхание. Увековечение образа, стирание каждого следа собственного «я», словно всё, что было прежде, более не имеет значения. Он ловит себя на мысли, что ему хватило бы всего одного слова от Чонгука. Пусть даже мимолётного знака внимания, простого, ободряющего «ты справишься». Но капитан занят. Все его слова обращены куда-то в сторону, и, кажется, он больше даже не замечает самого Тэхёна. Откровенно говоря, лорд Виконт словно нарочно издевается над ними, отнимая всё их время на подготовку к сегодняшнему пышному приёму в своей роскошной резиденции. Сквозь высокие окна льётся солнце, выхватывая золотистые искры в его волосах, пока портной, склонившись в глубоком поклоне, щебечет что-то о безупречности кроя. Тонкие пальцы пожилого мужчины трепетно касаются ткани, подгоняя её под идеальные линии стана. В каждом его движении не просто мастерство, а подлинное искусство, рождённое десятилетиями практики и безграничной преданностью своему ремеслу. Он вкладывает в этот наряд не только умение, но и частицу собственной души, стремясь создать не просто одежду, а воплощение красоты, достойное восхищения. Глаза, затуманенные временем, вспыхивают азартом, когда он видит, как преображается юноша под его руками. Мастер, облегчённо вздохнув, делает последний стежок, поправляет пуговицу и отступает, чтобы полюбоваться своей работой. Тэхён проводит ладонями по ткани, ощущая, как она послушно ложится по линии его тела. Казалось бы, наряд сидит идеально, не стесняет движений, но почему-то он чувствует себя пленником собственной кожи, словно невидимые нити стягивают плечи, ограничивают дыхание и сжимают горло. — Великолепно, господин, — произносит он, и сирена, просыпаясь, наконец, возвращается к реальности. — Осталось только дождаться парикмахера. Парикмахер. Конечно. Как же без него. Он не побоялся устроить настоящий скандал, когда ему сообщили, что придётся распрощаться с его длинными, цвета золота волосами. Одно лишь приближение к этой неизбежности вызывает у него страх, а воспоминания о бурной реакции на новость о предстоящей стрижке всё ещё слишком свежи. Золотые пряди — предмет его гордости и символ индивидуальности — должны стать жертвой придворной моды. Эта мысль кажется ему кощунственной. Дверь плавно распахивается, и на пороге появляется высокий мужчина с серебристыми висками, в безупречно сидящем сюртуке. — Работать с такой красотой — настоящая честь, — улыбается парикмахер, но в голосе его звучит не восхищение, а лишь холодный профессионализм. — Прошу, садитесь. Он подходит к столику, где в утреннем свете блестят гребни, ленты и тончайшие инструменты. Сирена с трудом отрывается от собственного отражения. Он хочет что-то сказать — протестовать, возразить, умолять, — но слова застревают в горле, превращаясь в беззвучный комок тревоги. Подчиняясь, он медленно опускается в кресло. Мужчина проводит пальцами по его волосам, изучая текстуру, и с тихим щелчком приближает лезвие ножниц к прядям. — Должно быть… больно, — вдруг вырывается у Тэхёна, и парикмахер на мгновение останавливается. — Волосы — лишь символ, господин. Настоящая личность кроется глубже. Первая прядь падает на паркет — лёгкая, почти невесомая, но тяжесть утраты болезненно отзывается в груди. За ней следуют вторая, третья. Золотые локоны осыпаются, словно лепестки редкого цветка, сорванного в самом расцвете. Парикмахер работает молча, без вопросов и сочувствия. Для него это просто работа, очередное преображение из тысяч, что он совершал раньше. Для Тэхёна же это целая жизнь, воспоминания о запахе моря и солнца, которые теперь ускользают вместе с каждой упавшей прядью, превращаясь в лишний мусор на паркете. — Готово, — спокойно произносит мужчина, завершая работу. Сирена поднимает голубые глаза, с трудом заставляя себя встретиться со своим отражением. Он замечает, как волосы теперь укорочены и аккуратно подстрижены в соответствии с последними модными тенденциями. — Вам идёт, господин. Новый образ придаёт вам истинное благородство. — Новый образ, — шёпчет он, пробуя эти слова на вкус, проводя кончиками пальцев по коротким прядям, проверяя, действительно ли это его волосы, его голова, его очертания. Внезапно звук открывающейся двери вырывает его из оцепенения. На пороге появляется Адриан, в руках которого небольшая бархатная шкатулка, изнутри источающая таинственный свет. Он склоняется в почтительном поклоне и протягивает её Тэхёну. — Господин Деверо просил передать это вам. Юноша берёт шкатулку с тяжёлым сердцем. Пальцы невольно замирают на мягком бархате, не решаясь открыть её. Чонгук... После стольких дней молчания, пренебрежения и отчуждённости вдруг такой жест внимания. Что это: запоздалое раскаяние, попытка загладить вину или часть тщательно спланированной игры? Он открывает крышку, и комната наполняется мягким сиянием. На подушечке из тёмного шёлка покоится колье из крупных, идеально круглых жемчужин. Каждая бусина, словно застывшая капля лунного света, переливается всеми цветами радуги, притягивая к себе. — Он… сам выбирал его? — не выдерживает и спрашивает он, стараясь скрыть дрожь в голосе, но с надеждой в душе жаждя услышать положительный ответ. — Да, господин. Я лично видел, как он долго рассматривал каждое жемчужное зерно, прежде чем остановить свой выбор на этом ожерелье. Он поднимает колье, ощущая прохладу драгоценных камней на коже. Застёжка легко поддаётся, и нить жемчуга мягко ложится на шею, согреваясь от тепла тела. Он смотрит в зеркало и не может узнать самого же себя. Теперь в отражении на него смотрит юноша, полный достоинства и сдержанной грации, готовый блистать в свете софитов. Адриан наблюдает за преображением с нескрываемым ликованием. Улыбка трогает его губы, когда он видит, как меняется чужое выражение лица. Кажется, подарок господина действительно достиг своей цели. Растопить лёд обиды и вернуть былую надежду. — Позволите помочь с убранством лица, господин? — предлагает слуга, доставая из шкатулки палитру красок и тонкие кисти. — Лорд Виконт настаивал на безупречном образе. Юноша кивает, позволяя опытной руке творить волшебство. Нежные прикосновения кистей, похожие на лёгкие пёрышки, скользят по коже, подчёркивая скулы, выделяя глаза и придавая лицу выразительность и утончённость. — Осталось лишь выбрать аромат, — говорит Адриан, распахивая створки небольшого шкафчика, где в ряд выстроились хрустальные флаконы с разноцветными эссенциями. Он подносит несколько флаконов к носу сирены, позволяя ему ощутить первые ноты и уловить тонкие нюансы. Ароматы сменяют друг друга, кружат голову, унося в мир грёз и фантазий — терпкий бергамот, сладкий жасмин, дымный ветивер. — Этот, — вдруг говорит Тэхён, указывая на небольшой флакон из тёмного стекла. — Он пахнет морем. Слуга кивает, без слов понимая его выбор. Аромат свежего бриза, солёных брызг и далёких странствий. Напоминание о доме, о прошлом, о том, кем он когда-то был. Осторожно открыв флакон, он наполняет комнату прохладной, бодрящей волной. Несколько капель касаются запястий, за ушами, на шее, сливаясь с кожей и преображая юношу. Незаметно наступает вечер. Смирившись со своей судьбой, он в последний раз просит о тишине, чтобы ненадолго остаться в одиночестве, пресекая все попытки Адриана помочь с новой одеждой. Тихий шелест свечей, зажжённых чуть ранее прислугой, отражается в зеркале мягкими бликами, искрясь в глубине жемчужных бусин, ложащихся ровным контуром на тонкую шею. В свете огня короткие пряди мерцают лёгким золотистым отблеском, подчёркивая точёные черты лица. Тэхён, завершивший долгий путь перевоплощения, стоит перед зеркалом, готовый ко всему. На нём кремовая рубашка из тончайшего шифона, которая почти невесомо облегает торс, подчёркивая каждый изгиб. Высокий воротничок едва касается линии челюсти, а на плечах лежит безупречно скроенный в тон пиджак, чья матовая ткань мерцает при каждом движении. Брюки, идеально сидящие на стройных бёдрах, струятся вниз, дополняя образ изящными туфлями с плавным изгибом. Дверь вновь бесшумно распахивается, и в отражении зеркала появляется уже знакомая фигура. Адриан внимательно оценивает проделанную слугами работу, а затем с довольной полуулыбкой делает почтительный шаг вперёд. — Пора спускаться. Господин Деверо уже ждёт вас внизу. Тэхён выдыхает, отпуская последние сомнения. Пальцы привычно поправляют манжеты, проверяя посадку ткани на запястьях, а после он разворачивается, плавно ступая, чтобы выйти из комнаты. Широкая лестница ведёт вниз, окутывая пространство полутьмой, прерываемой лишь светом канделябров. Он замирает на последних ступенях, когда видит капитана. Чонгук стоит у основания лестницы, небрежно прислонившись плечом к деревянным перилам. Тяжёлый, усталый взгляд тёмных глаз обводит его, задерживается на коротких прядях, а затем опускается ниже. К тонкой нити жемчуга на шее. Капитан выглядит безукоризненно, но в его облике есть что-то едва уловимое, что создаёт контраст с окружающей толпой. Его белоснежная рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, открывая соблазнительный изгиб ключиц и загорелый оттенок кожи. Чёрный пиджак сидит идеально, подчёркивая ширину плеч, а рукава слегка закатаны, открывая запястья, украшенные парой серебряных колец. Брюки тёмной ткани облегают фигуру, подчёркивая каждый отточенный изгиб. — Ты ослепителен, — произносит мужчина, подходя ближе. В его голосе звучит искреннее преклонение. — Я невероятно рад быть первым, кто увидел эту красоту. — Надолго ли мы там задержимся? — юноша чуть опускает ресницы, ощущая, как по коже пробегают мурашки, а на щеках появляется едва заметный румянец. — Мы останемся там ровно столько, сколько потребуется. Но я не оставлю тебя одного ни на минуту. Ты можешь на это рассчитывать. — Я надеюсь, — дрожащим голосом произносит он, чувствуя, как трепет пробегает по телу. В его сознании рождается робкая надежда, словно жемчужина на дне морском, такая же хрупкая, как те, что покоятся на его шее, но от этого не менее желанная. — Доверься мне, — говорит Чонгук, беря его под локоть и осторожно направляя к выходу. Каждый шаг отзывается эхом, отмеряя последние минуты покоя перед надвигающимся вихрем событий. Воздух сгущается, предвещая встречу с новым миром, с новыми лицами. — Я не позволю никому причинить тебе вред. Дверь распахивается, и перед ними предстают лакеи в ливреях цвета ночного неба, застывшие в почтительном поклоне, а у крыльца ждёт карета, запряжённая парой вороных коней. Капитан помогает ему устроиться с комфортом, после чего занимает место напротив. На улице пахнет свежестью, смешанной с цветочным благоуханием сада, а лёгкий ветерок играет с прядями волос, дразня морскую душу. Карета трогается, и они отправляются в путь. В самое сердце чужого для Тэхёна мира.

✧✧✧

Экипаж мерно покачивается, унося их прочь от уединения привычного особняка и прямо в эпицентр светской суеты. Постепенно ритм колёс меняется: асфальтированное покрытие сменяется брусчаткой, и карета ощутимо замедляет ход. Тэхён поднимает голову, и первое, что привлекает внимание, это величественные кованые ворота. Они возвышаются, словно двери в иную реальность, за которыми скрывается обширное поместье Верховного Лорда-Канцлера Моря. Проезжая сквозь арку, они оказываются на длинной аллее, усыпанной гравием и обсаженной стройными рядами кипарисов. Аккуратно подстриженные кусты роз рассыпаны по изумрудным газонам, источая дурманящий аромат. Впереди, в лучах заходящего солнца, возникает резиденция. Монументальное здание из светлого камня с высокими стрельчатыми окнами и изящными балконами. Вокруг раскинулся обширный парк с тенистыми аллеями, мраморными статуями и журчащими фонтанами. Всё здесь пронизано богатством, изысканностью и безмолвной властью. Экипаж останавливается у широкой лестницы, ведущей к парадному входу. Чонгук выходит первым, неспешно оборачивается и протягивает Тэхёну руку. Его прикосновение пронзает кожу. Лёгкий ток проходит по телу, заставляя юношу вздрогнуть. Но он принимает помощь капитана, ступает на каменные ступени и сразу ощущает на себе десятки взглядов. Он старается держать подбородок высоко, сохраняя внешнюю невозмутимость, хотя внутри всё сжимается от волнения. Мужчина ведёт его сквозь строй слуг, не ослабляя хватки на руке. Двери поместья распахиваются, открывая роскошный холл. Высокий потолок украшает фреска с охотничьей сценой, а под ногами мозаичный пол, переливающийся оттенками золота и охры. Из глубины дома доносятся звуки музыки, вплетаясь в приглушённые голоса гостей, но капитан уверенно ведёт его дальше. В зал, где уже идёт приём. Там кипит жизнь: дамы в изысканных платьях, мужчины в строгих костюмах, сверкающие в свете канделябров бриллианты и рекой льющийся дорогой алкоголь. Он чувствует себя чужаком в этом мире, как маленькая лодка, затерянная в океане роскоши. Внимание присутствующих обращается на них, когда лорд Виконт, хозяин этого великолепия, выступает вперёд, приближаясь к ним. Тэхён ощущает, как ладонь капитана, до этого крепко державшая его руку, вынужденно отпускает из мёртвой схватки и отходит на шаг в сторону. — Капитан Деверо, для меня честь принимать столь доблестного мужа в своих скромных стенах, — говорит Виконт, беря кисть юноши в свою. От этого прикосновения сирену передёргивает от отвращения, но он не позволяет истинным эмоциям отразиться на лице. Лорд подносит его руку к губам и оставляет лёгкий, будто случайный, поцелуй на костяшках пальцев. — А вас я приветствую с особым трепетом. — Лорд Виконт, благодарю за тёплый приём, — Чонгук прожигает Виконта яростью, едва сдерживаемой под маской сдержанности. Но он вынужден держать себя в руках, помня о цели их визита. Этот жест является верхом неуважения, настоящим вызовом, брошенным ему. — Уверен, мой спутник будет очарован вашим гостеприимством. — Надеюсь, вы оба насладитесь вечером. Для вас приготовлены развлечения, достойные вашей доблести и… красоты, — лорд усмехается, читая между строк, а затем отпускает чужую руку и обводит собравшихся гостей. Он отступает, давая им пройти вглубь зала, а капитан вновь приближается, чтобы впредь не допустить чужой вольности подобных действий. — Не волнуйся, — шепчет мужчина ему на ухо. — Я рядом. Тэхён кивает, пытаясь заглушить дрожь внутри. На него устремлены все взгляды: оценивающие, изучающие, жаждущие. Он настоящий экзотический цветок, выставленный на всеобщее обозрение. Капитан незаметно ведёт его к столу, усыпанному изысканными яствами. Канапе, устрицы на льду, горки фруктов. Всё это кажется нереальным, совершенно чуждым. Он берёт предложенный Чонгуком бокал с искрящимся шампанским, но лишь слегка касается губами напитка, опасаясь потерять ясность в этом змеином клубке. Вдруг мужчина устремляется в дальний угол зала. Тэхён следит за ним и замечает группу мужчин, окружённых вниманием гостей. Среди них Юнги, Хосок, Намджун — члены капитанской команды. Но выделяется иная фигура: изящный юноша с серебристыми волосами и яркими янтарными глазами. Сирена мгновенно понимает. Это Чимин. Забыв о приличиях, любопытных лицах и нависшей опасности, он внезапно рвётся с места и мгновенно оказывается рядом, крепко обнимая опешившего сирену. Лицом он зарывается в серебристые волосы, впитывая родной, такой знакомый аромат. Мир сужается, а стены поместья и светская суета растворяются. Остаются только они, две потерянные души, вновь обретающие друг друга. — Чимин… Я думал… Я боялся, что больше никогда тебя не увижу, — шепчет, не в силах оторваться от него. — Тэхён, я тоже… Мне так не хватало тебя, — голос дрожит от переполняющих эмоций. Он прижимается ближе, чувствуя, как тревога и страх растворяются в тепле их взаимной близости. Мужчины тем временем смотрят на них с тихим пониманием и лёгкой грустью, потому как знают, что означала эта разлука для обоих, как долго они мечтали о этой встрече. Капитан стоит в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдает за этой трогательной сценой с непроницаемым выражением лица. — Ты в порядке? С тобой всё хорошо? — голубоглазый отстраняется, чтобы лучше рассмотреть чужое лицо. Его глаза сияют, словно два драгоценных камня, наполненных безграничной любовью и нежностью. — Да, теперь всё хорошо. Ты здесь, и я счастлив, — Чимин отвечает искренне, ибо каждый день ждал этого воссоединения. Он постоянно допытывался у боцмана о скорейшей встрече с другом, но тот лишь пожимал плечами, избегая конкретики. А теперь они стоят рядом, живые и счастливые. Дети Форкия наконец встретились. Но их уединение нарушает звенящий звон бокала, ударившегося о другой. Лорд Виконт, возвышаясь над собравшимися, привлекает всеобщее внимание, и его голос, пронизанный льстивым ехидством, разносится по залу: — Дамы и господа, прошу минуту внимания! Сегодня я рад приветствовать в своём доме столь уважаемых гостей. Особенно приятно видеть капитана Деверо и его… всеми известную команду, — он протягивает бокал в их сторону, и внимание гостей тут же устремляется к ним. — В честь нашего знакомства предлагаю поднять бокалы за дружбу и процветание! И, конечно же, за ту красоту, что вдохновляет нас на великие дела. Зал взрывается аплодисментами и одобрительными возгласами. Тэхён ощущает, как в нём нарастает волнение, но Чонгук вовремя делает движение навстречу, оказываясь рядом. Его взгляд — пылающий огнём ярости — устремлён прямо на Виконта. Кажется, он вот-вот сорвётся с места, сметая всё на своём пути. Челюсти крепко сжаты, пальцы сжимаются в кулаки, а едкая интонация лорда и его игра на публику заставляют кровь закипать сильнее. — Ваше гостеприимство безупречно, лорд Виконт, — говорит капитан, держась на тонкой грани между учтивостью и неминуемым вызовом. Он быстро гасит вспышку гнева, распрямляет плечи и скрывает раздражение хищной усмешкой. — Думаю, этот вечер действительно станет запоминающимся. — Танец Масок! — Сокджин, кружась рядом с лордом и озорной улыбкой глядя на них, объявляет о развлечении. Он весь светится от предвкушения. — Забава, достойная этого вечера! Правила просты: тем, кто вытянет карту с королевской печатью, предстоит выбрать партнёра и выйти на паркет. Он извлекает из резной шкатулки колоду карт с золотым тиснением, добавляя интригу. Карты быстро разлетаются по рукам, и лица вокруг наполняются любопытством. Каждый в зале мечтает вытащить карту с золотым трезубцем, символом власти Посейдона над морями. Все хотят испытать удачу, выбрать партнёра сами и стать центром внимания в танце, но только Тэхён чувствует холодок, пробегающий по спине. Он старается не смотреть в сторону лорда, но не может избавиться от ощущения его пристального внимания. И вот наступает момент истины: Виконт торжественно поднимает руку, демонстрируя карту с королевской печатью. — Осмелюсь пригласить вас на танец, прекрасный юноша, — его слова звучат как приговор. Он крадётся к так называемой добыче и незамедлительно протягивает руку. — Будете ли вы столь любезны разделить со мной этот момент? — Тэхён… — лица мужчин и женщин вновь устремляются к нему. Все смотрят на него как на чужака, Но среди этого бурлящего моря лиц он различает только одно. Лицо Чимина, полное тревоги и беспокойства. Сердце рвётся броситься к другу, укрыться в его объятиях, но ноги предательски не слушаются и остаются неподвижны. — Я настаиваю, — Виконт непреклонен. Нагло и без всяких манер он открыто пялится на него, и от этого Тэхёну хочется удушить самого же себя. Он понимает, что отказаться значит навлечь беду не только на себя, но и на всех остальных в его окружении. Он переводит обеспокоенные голубые глаза на капитана, но тот только едва заметно кивает, говоря: «Я рядом». — Для меня большая честь, лорд Виконт, — собрав остатки самообладания, он глубоко вдыхает и принимает протянутую руку.

Lana Del Rey — Young and Beautiful

Тэхён чувствует, как чужая хватка сковывает его, ведя к центру зала, где первые аккорды вальса наполняют пространство. Мелодия проникает под кожу, заставляя сердце биться чаще. Лорд бесцеремонно обнимает его за талию, и от этого прикосновения пробирает неприятная дрожь. Он старается не замечать ни любопытных глаз, ни насмешливых улыбок, но грубые, навязчивые движения партнёра не дают расслабиться. Правда, в очередном повороте ему всё же удаётся на мгновение отвлечься. Он замечает Чонгука. Тот кружится в танце с незнакомой девушкой в алом платье. Её яркие, пухлые губы напоминают пролитое вино, а руки без смущения ложатся ему на плечи. И вдруг внутри него что-то болезненно сжимается. В груди вспыхивает странное, жгучее чувство, как укол тонкой иглы, впрыскивающей яд с каждым ударом сердца. Что это такое? Он видит его отточенные движения, притягивающие её в танце, и желанный, заворожённое лицо спутницы, устремлённое лишь на него. — Вы отвлеклись, мой дорогой, — голос Виконта змеится у самого уха, заставляя его вздрогнуть. Тэхён резко возвращается к своему партнёру, но внутри всё ещё бурлит это странное, неясное чувство, не дающее покоя. — Простите, — выдавливает он, когда тот крепче сжимает его пальцы, возвращая в реальность. Сирена старается собраться, выпрямляется, но не может удержаться и бросает ещё один, последний взгляд на капитана. — Вы трепещете. То ли от волнения, то ли от страха. — Возможно, от холода. — Ах, юный господин, вы очаровательны в своём притворстве. Однако у меня складывается ощущение, что ваш холод избирателен, — насмешливо протягивает мужчина, ведя его в следующем шаге. — Интересно, он всегда так внимательно следит за вами? Или это только сегодня? Сирена не сразу понимает, о чём и о ком он говорит, но чужие пальцы нарочито сжимаются на его талии, разворачивая так, чтобы он вновь оказался лицом к Чонгуку. В этот момент лорд наклоняется ближе, едва касаясь его щеки тёплым дыханием. — Как трогательно, — Тэхён на сие действие не отвечает. Но внутри всё рушится, опускаясь тяжёлым камнем в бездонную, чёрную воду. Он ощущает чужое влечение. Слишком близкое, слишком пристальное, слишком жадное. — Капитан, кажется, совсем не радуется вашему новому партнёру. — Вы ошибаетесь. — О, мой дорогой, я в этом не сомневаюсь. Завидное владение собой, но всё же... Что болит сильнее: мои руки на вашей талии или чьи-то другие руки на талии вашего капитана? — Мне льстит ваше внимание, лорд Виконт, но я предпочитаю не строить догадки, — спокойно отвечает он. Сирена пытается сосредоточиться на ритме вальса, на плавном скольжении шагов, на переплетении пальцев в чужой руке, лишь бы заглушить то, что поднимается внутри. — О, не стоит скромничать, дитя морей. Искры, которые летят между вами и капитаном, невозможно не заметить. Это… очаровательно. Я вижу на вашем лице то, что вы так отчаянно пытаетесь скрыть. Желание, страх и ревность. Он вздрагивает, потому как чужие слова бьют точно в цель, обнажая его самые сокровенные чувства. Лорд наслаждается его замешательством, упиваясь властью над ним. Танец превращается в настоящую пытку, в унизительное представление для забавы алчного и беспринципного вельможи. И мужчина за счёт своих действий смелеет. Его ладонь на тонкой талии становится настойчивее, и Тэхён ощущает, как его прижимают ближе, чем того требует приличие. Чужие пальцы ползут вверх по спине, лаская гладкую кожу. Он задыхается от ужаса и возмущения, но замирает, не в силах вырваться из крепкой хватки. Его голубые глаза в панике ищут помощи в толпе, но никто не посмеет вмешаться, пока лорд сам этого не позволит. — Ведь вы же знаете, что я лишь любуюсь вашей красотой, — от этого дыхания на щеке по телу разливается волна омерзения, а затем он чувствует, как чужие руки цепляются за край его рубашки, готовые в любой момент сорвать её. — Не стоит так переживать, юный друг. — Мне не нужны ваши комплименты. — Неужели? — усмехается. — А я думал, все сирены так падки на лесть. Это делает вас ещё более желанным в моих глазах. — Ваша «любезность» неуместна, — выдыхает он, теряя дыхание от одного лишь прикосновения там, где никому не позволено его касаться. Это осквернение. Посягательство на личное пространство, клеймо, выжженное на его душе. Он готов провалиться сквозь землю, лишь бы избежать этой мерзкой близости и липкого взгляда, прожигающего насквозь. — О, не стоит так церемониться. Мы ведь оба знаем, чего вы хотите на самом деле. — Лорд Виконт, — Сирена не успевает ничего ответить, ловя спасительный звук среди гула музыки и шёпота толпы. Сердце стучит громче скрипок, а по телу пробегает волнение, стоит лишь обернуться. — Кажется, пора сменить партнёра. Таковы правила этого танца, не так ли? Виконт, не желая замечать его смятения, не спешит ослаблять хватку. Его пальцы впиваются в нежную кожу запястья, оставляя жгучий след, а выражение лица полно хищного разочарования. Мысль о том, что из его рук вырывают желанную, ранее никем не тронутую драгоценность, кажется ему невыносимой, и осознание, что капитан Деверо одерживает верх, отравляет и без того тягостный вечер. Мужчина не двигается и не отводит глаз, а напряжённое молчание ложится тяжёлым грузом на всех присутствующих. — Как опрометчиво с моей стороны, — наконец, с насмешкой произносит Виконт, разжимая пальцы. — Конечно, капитан, забирайте. Тэхён едва успевает осознать происходящее, как уже оказывается в других руках, которые вырывают его из цепких когтей Лорда-Канцлера Моря. Чонгук спасает его от неминуемой гибели. Музыка меняется, становясь более тягучей, и теперь их танец звучит совсем иным повествованием, нежели тот, что был прежде. — Ты дрожишь. Крепкая ладонь касается талии, но в этом прикосновении нет ни грамма собственничества, ни тени того липкого влечения, что сковывало его до этого. — Я… — Тэхён не в силах закончить фразу. — Тише, — Чонгук склоняется к нему, сокращая расстояние до минимума. — Я рядом. Сирена цепляется за эти слова, как за спасательный круг, позволяя себе прикрыть глаза. В объятиях капитана всё становится чуть проще, чуть реальнее. Запах кожи и моря, такой знакомый и родной, успокаивает израненную душу. — Смотри на меня, — голос звучит, как тихий прибой, ласкающий берег. Сирена поднимает голову, и тут же тонет в бездонном океане чужих тёмных, скалистых зрачков. В них он видит отражение собственной уязвимости. — Только на меня. И он послушно следует просьбе. Музыка обволакивает их, унося прочь от суеты и интриг светского общества, а танец становится безмолвной исповедью. Чонгук ведёт его всё ближе к краю бального зала, к открытым дверям, за которыми раскинулось мрачное небо, усыпанное мерцающими звёздами. Он чувствует его намерение: оба жаждут глотка свежего воздуха, тишины и долгожданного уединения. Они выходят из зала, и только тогда юноша облегчённо выдыхает, ощущая, как скованность покидает его тело. Мужчина же, не отпуская его руки, ведёт его по широкой террасе. Воздух наполнен ароматом ночных цветов, и они останавливаются у парапета, любуясь ночным пейзажем. — Спасибо, — произносит Тэхён, не отрываясь от мерцающей глади. — Не стоит. Скажи мне, что он сделал, но только не лги мне. И тогда плотина рушится. Сирена изливает всё, не утаивая ни одной детали, ни малейшего прикосновения, ни единого слова. Он говорит о навязчивом внимании Виконта, оскверняющем его, о цепких руках, от которых хотелось бежать без оглядки, о страхе и унижении, отравляющих каждый вздох. Капитан слушает молча, сжимая кулаки. В нём плещется буря ярости, но он подавляет её, боясь причинить морскому созданию ещё большую боль. — Ты больше никогда не окажешься в его руках, — выдыхает он, позволяя гневу утихнуть, прежде чем снова заговорить. Он не может позволить ярости взять верх, не сейчас, когда Тэхён так хрупок, так беззащитен перед ним. Приходится смягчиться и подавить желание вернуться в зал и задушить лорда своими же руками. Он желает стереть невидимые следы, оставленные мерзкими прикосновениями Виконта. — Я обещаю. Никто больше не посмеет прикоснуться к тебе без твоего согласия. Мне жаль, что я не смог огородить тебя от этого. Сколько раз за этот вечер ему приходилось сдерживать эмоции, прятать тревогу и гнев под равнодушной маской? И почему вообще его это так заботит? Он знает ответ, но не смеет произнести его вслух. Не время, когда любое его слово может обернуться катастрофой. Внутри него пробуждается нечто новое и неизведанное, словно сам Левиафан, древний глубинный зверь, проснулся после многовекового сна. Это чувство жжёт изнутри, заставляя кровь стремительно бежать по венам, а сердце биться в безумном ритме. Забота. Не мимолётное сочувствие, а глубокая, всепоглощающая забота, граничащая с чем-то большим. Тем, что он всегда считал слабостью, уделом глупцов, но что теперь, как наваждение, пленяет его разум. Он капитан, привыкший повелевать стихией и держать судьбу в своих руках. Ему чужды сантименты. Но сейчас, глядя на хрупкий силуэт юноши пред собой, он осознаёт, что готов отдать всё, чтобы уберечь эту уязвимую душу от жестокости мира. Эта мысль пугает, но вместе с тем дарит пьянящее ощущение невидимой связи, крепче любых клятв и уз. Он осматривает изящную линию шеи, плечи, скрытые под тонкой рубашкой, и он с трудом подавляет вспыхнувшее желание прикоснуться, почувствовать шелковистую кожу под пальцами. Важнее одно: успокоить, заверить, залечить раны, нанесённые чужой бесцеремонностью. Мужчина смотрит на Тэхёна, словно впервые. Голубые глаза блестят, наполненные неоплаканных слёз, и волосы, развевающиеся на ветру, создают образ нечто потусторонне прекрасного. Что-то такое, что Чонгук боится нарушить своим прикосновением, но всё же осторожно касается локтя. — Я верю тебе. Сирена рассматривает мужественный профиль мужчины. Обнажённая шея, сильные руки, выглядывающие из-под закатанных рукавов белой хлопковой рубашки. В этот момент он скорее напоминает морского бога, нежели капитана дальнего плавания, особенно с расстёгнутым воротом, открывающим вид на смуглую кожу и ключицы. Сирена чувствует, как жар поднимается к щекам, заставляя немедленно отвернуть лицо, но сделать это оказывается не так просто. Чонгук словно магнит притягивает его к себе, не давая отступить. Он делает шаг вперёд, сокращая между ними пространство до предельно близкой дистанции. — Ты прекрасен. Не позволяй никому говорить тебе обратное, — он проводит большим пальцем по его щеке. — Я хочу поцеловать тебя. И сам не верит в то, что говорит. Забывает про все рамки приличия и дозволенности, потому как более сдерживать себя не может. Не может увести свой взор от манящего лица, от хрупкости тела, что навсегда отпечатались в его памяти. — Но только если ты позволишь. Тэхён не знает, как реагировать, что ответить на это откровенное признание. Его губы приоткрываются в немом изумлении, но слова застревают где-то в горле, так и не находя выхода. Он боится поверить в искренность этого порыва, в возможность того, что капитан действительно испытывает к нему нечто большее, чем просто сочувствие. Нечто, что не сводится к желанию притянуть поближе, подчинить или согреть ложными словами ради собственной выгоды. Чтобы насытиться его телом, скрывая за видимой заботой хищный, алчный интерес. Эта мысль оставляет на коже липкий, мерзкий налёт, и он почти слышит, как сердце бьётся где-то в горле, не зная, бежать ли или остаться, надеясь поверить в обманчивую доброту, которая может обернуться чем-то грязным и болезненным. Сирена делает крошечный шаг вперёд, едва заметно кивая в знак согласия и этого достаточно. Чонгук воспринимает это движение как позволение, как зелёный свет на пути к его сердцу. Он смотрит на его губы, такие мягкие, обманчиво сладкие, и, осторожно приподняв лицо, возносит бесценное сокровище в ладонях к самим богам, прося их благословить этот трепетный миг. Поцелуй неуверенный, почти боязливый, словно сам капитан не до конца верит, что имеет на него право. Его губы касаются чужих так легко, так осторожно, будто боятся спугнуть реальность этого момента. Чонгук углубляет поцелуй, стремясь уверить его в искренности своих намерений. Его язык мягко обводит линиию губ, испрашивая разрешения на большее, и Тэхён, поддавшись напору захлестнувших эмоций, приоткрывает рот, впуская в себя обжигающую волну страсти. Мужчина бережно обнимает его за талию сильными руками, притягивая ближе, и он покорно тянется навстречу, ощущая твёрдость его тела. Тонкие пальцы сирены зарываются в густые, чёрные пряди, отвечая на поцелуй с неожиданной для него смелостью. Он чувствует, как ноги подкашиваются, становятся ватными, и только крепкие руки капитана удерживают его от падения в бездну захлестнувшего наслаждения. Эти руки скользят по спине, очерчивая изгибы талии, поднимаясь выше к лопаткам, заставляя тело вздрагивать от каждого прикосновения. Юноша не в силах сдержать тихий стон, который мужчина тут же ловит своими губами. Губы капитана опускаются к шее, оставляя за собой влажные дорожки, и сирена откидывает голову назад, позволяя ему без препятствий наслаждаться его податливостью. Их взгляды встречаются, когда Чонгук отстраняется, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет он, и его дыхание опаляет щёку Тэхёна. Вдали доносится звук скрипки. Мелодия, пронизанная грустью, ускользает сквозь приоткрытые двери на террасу, напоминая о реальности, которая всё ещё существует где-то за гранью их прикосновений. — Нам стоит вернуться. Сирена кивает, и в тот же миг капитан берёт его за руку. Вместе они покидают террасу, возвращаясь в мерцающий мир бального зала, где их уже ждут остальные.

✧✧✧

Lana Del Rey — Ultraviolence

В это время в зале, где царит атмосфера изысканного праздника, Намджун приглашает Чимина на очередной танец. Сирена робко принимает протянутую ладонь, и они постепенно вливаются в круговорот новообразовавшихся пар. Сирена позволяет увлечь себя в плавные движения вальса, ощущая уверенную хватку боцмана на своей талии, прекрасно понимая. Любое сопротивление привлечёт нежелательное внимание. — Я вижу, как тебе не хочется находиться здесь, но прошу перетерпеть, иначе на моём месте окажется кто-то другой. Ты знаешь, что я не смогу отказать из-за правил данного развлечения. — Плевать я хотел на людские развлечения, пусть только дотронутся до меня, — янтарные глаза ввысь поднимает, чтобы с чужими встретиться и ядом прыщет. Предупреждение своё даёт. — Живым не дамся. Мужчина ощущает укол вины, встречая в них неприкрытое презрение. Он понимает — для сирены этот танец — унижение, насилие над его сущностью. Желание прекратить всё немедленно гложет его, но долг и обязательства перед капитаном не позволяют, и он лишь крепче сжимает чужую ладонь, ведя его в очередном па. — Я понимаю твою ненависть, — произносит Намджун, стараясь смягчить резкость своих слов. — Но поверь, я не хочу тебе зла. Я лишь хочу, чтобы ты был в безопасности. Сквозь полумрак зала, среди ряби свеч и бликов на полированных поверхностях, янтарный взгляд встречает того, кто отзывается в памяти болью. Штурман стоит немного в стороне, наблюдая за происходящим с ленивой, почти безучастной усмешкой. Рядом суетливо переминается придворная дама, вплетающая в разговор лёгкие, ни к чему не обязывающие реплики, пытаясь отвлечь его внимание и смягчить повисшую в воздухе неловкость. Жжение в плече становится почти ощутимым, словно старая рана, оставленная его рукой, вновь вспыхивает под одеждой. Юнги беззастенчиво ловит его взгляд и на короткий миг опускает глаза, случайно задерживаясь на той самой линии плеча, скрытой под изящной тканью сиреневого наряда. Там, под нарядной рубашкой, алое клеймо прошлого напоминает о содеянном и не даёт забыть. Юноша сильнее сжимает ладонь мужчины, цепляясь за единственное, что удерживает его от порыва броситься к штурману. Его движения остаются плавными, следуя ритму музыки, но за каждым жестом скрывается нервное напряжение, переходящее в ярость. Намджун ощущает это. Как меняется ритм дыхания, как заметно дрожат пальцы. И он не отпускает. — Не сейчас. Я не позволю тебе рваться в бой, пока вокруг люди. В ответ сирена лишь презрительно кривит губы. Он ненавидит эту беспомощность, эту зависимость от чужой воли. Злость бурлит внутри, требуя выхода, но сейчас он вынужден сдерживаться, скрывая гнев за маской покорности. — Тебе легко говорить. Ты не знаешь, каково быть игрушкой в чужих руках. — Успокойся, — тихо просит, усиливая хватку на талии сирены. — Не говори тех слов, о которых потом станешь жалеть. Сирене хочется сорвать с себя этот наряд, выбежать прочь, броситься в объятия океана и раствориться там, где не будет ни рук Намджуна на его талии, ни предательского жара, разгорающегося в груди. Он снова смотрит на боцмана и встречает там привычное спокойствие. — Тебе ведь нравится, — выплёвывает Чимин, язвительно прищурившись. — Ты так искусно прячешь за словами свою силу. Думаешь, я не вижу, как тебе это по вкусу — держать меня здесь, вынуждать, заставлять глотать обиду под музыку? Боцман мрачнеет, а в глубине его зрачков плещется тень обиды, потому как слова сирены ранят его, обвиняя незаслуженно в том, чего он не совершал. — Прекрати себя так вести. Хватит испытывать моё терпение. Юноша видит в лице боцмана не врага и не преграду между собой и свободой, а человека, который лично связан цепями обстоятельств. Он слышит не угрозы и приказы, а попытки уберечь, удержать от безрассудного шага. И от этого становится не по себе. Насколько зверино рвётся его гнев на того, кто, несмотря ни на что, остаётся на его стороне. Он вымещает боль и ненависть на человеке, не заслужившем ни одного из этих ударов. Но остановиться невозможно. Каждое движение мужчины, каждая попытка удержать и защитить становится для него лишь новым поводом для боли. Он захлёбывается в этом замкнутом круге, ненавидя того, кто держит, ведь проще ненавидеть близкого, чем столкнуться с настоящим врагом. «Он не враг…» — пронзает мысль, и сирена ощущает разрыв между тем, что должен сказать, и тем, что срывается с губ. Ему стыдно за эту несправедливость, за то, что он втаптывает в землю единственного, кто хоть как-то старается помочь. Но эта ненависть слишком давняя, слишком живая, чтобы просто так утихнуть. Она ищет выход и находит его в Намджуне. — Тогда отпусти. Если ты не враг… Если хоть что-то во мне видишь, кроме пленника… Отпусти. Позволь мне решить за себя. Но вместо ожидаемого ответа последовал резкий рывок. Мужчина крепко подтягивает его ближе, стирая расстояние до опасной черты, когда дыхание начинает касаться кожи. — Не путай, — хрипло, будто сквозь комок в горле, говорит боцман, в глазах которого плещется всё то же вечное, непоколебимое самообладание, что так злит сирену. — Если бы я хотел тебя удержать, ты бы уже не танцевал, а стоял на коленях. — Вот бы посмотреть, как ты это сделаешь, — слова больно жалят, а губы кривятся в усмешке. — Добей. Не хочу больше вот так. Мужчина чувствует, как нить, удерживающая его самоконтроль, постепенно истончается. Ярость сирены оказывается заразительной, пробуждая в нём глубоко зарытые, тщательно подавляемые тёмные стороны. Он сглатывает и крепче сжимает тело юноши, пытаясь в этой маленькой борьбе вернуть себе контроль над ситуацией. Внезапно музыка становится оглушительной. Каждый звук режет по нервам, усиливая чувство беспомощности в этом напыщенном зале. — Я не твой враг, — рычит он в самое ухо, отчего по позвоночнику пробегает стая мурашек, — Но, если ты ещё раз попытаешься свалить на меня свои старые раны, я действительно заставлю тебя встать на колени. В подтверждение своих слов Намджун с яростью перехватывает чужие запястья, когда сирена пытается отстраниться. Чимин чувствует, как его тело принудительно возвращается к близости, и эта вынужденная интимность лишь разжигает его возмущение. Он поднимает глаза, намереваясь возразить, но теряется, забывая о ненависти и ярости, видя в этом человеке отражение собственной усталости. Мужчина тяжело дышит, а его лицо кажется умиротворённым лишь на первое время. Тот, кто умеет читать между строк, замечает нервные подёргивания жевательных мышц на скулах и как морщится переносица. — Не заставляй меня быть жёстким, — говорит он, резко притягивая юношу к себе в новом повороте. Движение выходит намеренно чуть грубее, чем нужно, чтобы встряхнуть и сорвать с лица эту издевательскую улыбку. Он склоняется и тихо, почти сквозь зубы, добавляет: — Все свои претензии оставь до дома, а здесь, будь добр, изобрази невинность и веди себя как достойный спутник. — Мне кажется, ты переоцениваешь мои возможности, — произносит Чимин, стараясь придать голосу хоть малейшую стойкость. — Я не умею притворяться. — Тогда научись, — отрезает Намджун, наконец отпуская его руки. — Сейчас не время для твоих капризов. Музыка в зале тонет в золотистом мареве свечей, растворяясь в мерном шорохе шагов по мраморному полу. Танец заканчивается, и пары постепенно распадаются. Боцман почти тянется, чтобы сказать что-то. Извиниться за резкие слова, за то, как держал его, за собственное раздражение, но вовремя отступает, позволяя сирене уйти первым, оставляя между ними лишь недосказанность. Янтарь больше не пылает прежним огнём. Он гаснет, превращаясь в тлеющий уголёк, скрытый за завесой равнодушия. Они расходятся, растворяясь в толпе, словно этого и вовсе не было.

✧✧✧

Тэхён, всё ещё ощущая на губах привкус недавнего поцелуя, идёт рядом с Чонгуком. Их шаги звучат в унисон, а пальцы капитана всё так же крепко сжимают его руку. Он мельком смотрит на него и замечает, что в этих тёмных глазах больше нет того прежнего безумного голода. Молчаливое признание того, что отпустить теперь будет куда сложнее, чем когда-либо прежде. — Прости, я не хотел тебя ставить в такое положение. — Всё в порядке, — он поворачивает голову и замечает скрывающуюся макушку серебряных волос. — Я найду тебя позже. Он пробирается сквозь зал, ловко лавируя между фигурами гостей, и замечает Чимина у дальней колонны. Тот стоит, облокотившись плечом о холодный мрамор, стараясь остаться незаметным в этом укромном уголке. Лёгкий румянец на щеках, сбившееся дыхание, запястья, то прячущиеся в складках одежды, то нервно сжимающиеся. Всё это Тэхён замечает мгновенно. — Я заметил, как тебя отпустил Намджун. Что случилось? — Ничего особенного. Просто небольшое недопонимание. — Пошли, — юноша, однако, не выглядит убеждённым в его ответе. Он тянет Чимина за собой, не давая времени на отказ. — Этот вечер слишком прекрасен, чтобы тратить его на грусть. Сирена безоговорочно доверяется, позволяя увлечь себя в центр зала, где музыка вновь набирает силу, наполняя пространство звенящими аккордами. Его ладонь спокойно лежит в руке Тэхёна, а их движения сплетаются в странный, почти вызывающий танец. Под этим напором на второй план уходят колкие слова боцмана и обида, скребущая душу. Это не по правилам бала, не по законам приличий, но в этом есть что-то слишком живое для этого чопорного зала, где всё выверено до малейшего жеста. И если сначала лишь немногие смотрят на смельчаков, то вскоре любопытство берёт верх. Кто-то решается повторить па, кто-то вносит свой штрих и вот уже весь зал охвачен новой волной стихийного движения. Бал оживает, освобождаясь от сковывающих пут этикета. Смех, шёпот, удивлённые возгласы сливаются в едином вихре эмоций, и кажется, даже люстры над головой начинают покачиваться в такт новой мелодии, рождённой двумя сиренами. На краю зала боцман вместе с капитаном, скрестив руки на груди, внимательно наблюдают за парой, которая привлекла всеобщее внимание. — Что ты думаешь? — Они рушат все правила, — констатирует Намджун, не отрываясь от Чимина. — И ты знаешь, это прекрасно. — Иногда нужно позволить себе немного безумия, — добавляет Чонгук, оправдывая собственные мысли. — Иначе жизнь становится слишком пресной. Боцман смотрит на происходящее, ощущая, как внутри него что-то меняется. Застывшая строгость сползает с лица, уступая место мимолётной улыбке. Чонгук рядом слегка хмыкает, заметив перемену в настроении старшего товарища, и, поддразнивая, толкает его плечом. Боцман в ответ отмахивается, не обращая внимания, и полностью сосредотачивает всё своё внимание на этом зрелище. Капитан же предпочитает не разглашать, как сильно он жаждёт сейчас оказаться в самом центре этого хаоса. Рядом с Тэхёном. Он хочет разделить с ним этот миг свободы и беззаботности, почувствовать тепло его ладони в своей. Но пока же он остаётся наблюдателем, хранящим в сердце тайну своего влечения. Но точно ли это остаётся тайной? Странное щемящее чувство зарождается под рёбрами. Оно разрастается, цепляется за грудную клетку, и, возможно, именно оно заставляет его сделать шаг вперёд, нарушая собственные границы хотя бы мысленно. — Им завидует весь зал, — произносит Чонгук, глядя на пару и на тех, кто, вдохновлённый их смелостью, присоединяется к танцу. — А мы с тобой стоим здесь, как два старых пирата, не решаясь пуститься в пляс. — Они не избегут поучительной беседы и напоминаний об осторожности. Но сейчас… пусть наслаждаются. Это их единственное и, возможно, последнее безудержное веселье. В это время, на балконе верхнего яруса, скрытая фигура мужчины с интересом склоняется над перилами. Тонкая, лениво-хищная улыбка играет на губах лорда, тогда как глаза следят за танцем сирен. За тем, как под звон хрусталя и отблески серебра рушатся правила. Как ночной пир выходит за границы задуманного. Он не вмешивается. Пока.