Сирена

«Когда море стирает границы между телами, остаётся только одно — позволить себе быть найденным».

Чимин упрямо сопротивляется, в то время как Намджун, напротив, не намерен этого терпеть. Юноша извивается в его руках, стремясь вырваться к лазурной дали, к безбрежному морскому простору, но мужчина остаётся всё столь же непреклонен. Боцман ощущает вину, ведь именно он по собственной воле впустил его в свой дом, но отпускать морское создание более не желает. Он не стремится казаться благодетелем и не требует платы за кров, пищу и уют. Всё, казалось бы, построено на взаимном согласии и равноправии. Однако это лишь его восприятие ситуации. Сирена жаждёт исчезнуть из памяти людской, словно мимолётное видение. Призрачный мираж, мелькнувший на мгновение и растаявший, когда к душе его прикоснулись, когда до сердца смогли добраться. Он не может позволить себе этой слабости, ведь ребёнку Протея нельзя любить смертного и вместе с ним вести быт людской. Это противоестественно. Бунт против законов мироздания, но внутри всё клокочет и мечется, не отпуская. Они входят в особняк, где, казалось бы, можно наконец вдохнуть полной грудью и расслабиться, но напряжение так и не спадает. Намджун, стоящий рядом, излучает раздражение. Боцман гневается на его дерзость и на ту сцену, которую он осмелился устроить вместе с Тэхёном на чужом вечере. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Он изо всех сил старается сдержаться, чтобы не причинить боль сильнее, не сказать обидных слов, которые оставляют маленькие, но глубокие царапины на чужой душе. Но Чимин, будто намеренно, выводит его из себя, испытывает на прочность, ждёт и не дождётся момента, когда чужое терпение, наконец, иссякнет до нитки. Но он не отвечает, умышленно уклоняется от вопроса и дальше идёт по тёмным коридорам, словно не замечая никого и ничего вокруг. Чужие вопросы, обращённые ему в спину, намеренно игнорирует, скользя взглядом по старинным гобеленам, украшающим стены. Дойдя до библиотеки, он останавливается, прекрасно понимая, что от этого разговора не уйти. Не уйти так же, как и домой. К морю и островам Архипелага Тирэ, где его ждут бескрайние просторы, манящие шёпотом прибоя. Он стоит неподвижно, спиной к Намджуну, и только едва заметное движение плеч выдаёт в нём ураган чувств, разрывающий изнутри. — Ты молчишь, значит, всё понял, — голос мужчины срывается в глухой хрип, будто эти слова причиняют боль ему самому. Он не знает, как говорить, чтобы быть услышанным, как удержать, чтобы не сломать. — Повернись. Но его безмолвие режет слух сильнее всякой брани. Мужчина подходит ближе, чувствуя, как гнев постепенно сменяется отчаянием. Он протягивает руку, собираясь коснуться плеча, но останавливается, боясь снова обжечься. Вся сущность сирены кричит о неприкосновенности. О грани, которую нельзя переступать. — Я не стану повторять дважды. — Что я натворил? Развеселил почтённую публику? — медленно и неохотно юноша поворачивается, подчиняясь «приказу», но в голосе, несмотря на видимое повиновение, слышится острая, почти болезненная ирония. — Или оскорбил твой безупречный вкус? — Ты поставил под угрозу не только меня, но и себя. Ты понимаешь, что о тебе скажут? Что скажут о всех нас? — Неужели боишься пересудов? Ох, а я-то думал, что ты смелее, — лепечет, приближаясь вплотную. — Или твой безупречный облик важнее всего? Презрение обжигает сильнее пощёчины, которой не последовало, но заставило отшатнуться. Мужчина пытается унять дрожь в руках и удержать ускользающее самообладание. Этот мальчишка, дитя морской стихии, одним лишь словом способен уничтожить всё, что он так долго строил. — Ты думаешь, тебе всё позволено. Думаешь, я проглочу всё, что ты швырнёшь в меня, но ты не прав. Он резко приближается, забывая обо всех границах, которые давно утратили хоть какое-то для них значение. Рука взмывает в воздух, но не для удара, а чтобы схватить за запястье. Кожа под пальцами пульсирует в такт его собственному сердцу. Он притягивает юношу к себе, а их дыхание моментально сливается, переплетаясь в единое целое. — Я предупреждал тебя не провоцировать меня. — Иначе что? — шепчет Чимин, подаваясь навстречу. — Ты накажешь меня? Запрёшь в одной из своих комнат? Или, может быть, отправишь обратно в море? Слова звучат как насмешка, а в его тоне таится уверенность: мужчина не осмелится сделать ничего подобного из предложенного. Он читает его, как открытую книгу, видит все его слабости, всё, что тот старается скрыть, и использует это для своего же блага. — Ты заигрался, — рычит он, обжигая чужое лицо. — Думаешь, я не вижу твоих уловок? Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься? — А чего я добиваюсь? — притворно удивляется сирена, приподнимая бровь. — Неужели твоей любви? Или, может быть, твоей ненависти? Что из этого доставит тебе больше удовольствия? Он вырывает запястье из его хватки и замечает новые алые следы на своей коже от грубых прикосновений. Не чувствуя боли, он отступает и отворачивается, чтобы не видеть чужого лица, скрывая в себе кипящий, нестерпимый внутренний конфликт. Сирена пытается выдохнуть, но воздух вдруг становится слишком густым, и вместо этого закрывает глаза, не в силах больше смотреть в сторону того, кто не даёт ему покоя. Тьма за веками становится единственным укрытием, но даже она не может скрыть то, что происходит внутри. — Ты сам впустил меня сюда. Ты сам предложил мне своё гостеприимство. Теперь не жалуйся на то, что я не оправдал твоих ожиданий. Намджун чувствует, как его терпение лопается, и вот эта буря, долгое время накапливавшаяся внутри, наконец вырывается наружу. Его грудь поднимается и опускается под тяжёлыми вздохами. Смесь разочарования, гнева и беспокойной пустоты, что сверлит нутро и терзает душу. — Довольно! Я больше не намерен терпеть твои выходки! Он хватает юношу за плечи и поворачивает лицом к себе. И Чимин может поклясться, что видит в чужих глазах настоящую борьбу двух противоречивых личностей: одна — сильная, уверенная, привыкшая к беспрекословному подчинению; другая же — ранимая, измученная, ищущая тепла и душевной близости. — Что ты собираешься делать? Ударишь меня? Выгонишь вон? Или просто закроешь в своей комнате, чтобы я не позорил тебя перед гостями? Без какого-либо предупреждения боцман обрушивается на его губы, охватывая их с жаром и такой свирепостью, что тот практически теряет сознание. Этот поцелуй больше, чем просто жест. Он жгучий, требовательный, словно мужчина пытается вырвать из его тела всю сущность, подчинить себе, не оставив ни малейшего пространства для сопротивления. Сирена пытается оттолкнуть его, но не может. Руки Намджуна, как железные оковы, удерживают его в этом поцелуе, не дающем ни передышки, ни спасения. Чимин пытается отстраниться. Он бьёт его по груди и плечам, а губы продолжают жечь от поцелуя, не прекращающегося несмотря на все усилия. Он не понимает, что происходит. Злость, которая только что переполняла его, растворяется, уступая место чему-то большему и сложному. Ненависть, что всегда жила в нём, растворяется в этом пламени, а тело вдруг начинает требовать ответа. Он сжимает зубы и намеренно ломает себя, чтобы не поддаться. Плотина рушится, когда руки, что ещё секунду назад били и отталкивали, теперь сами тянутся к плечам Намджуна, обвивая их, притягивая. Мужчина прижимает его к себе, ощущая, как сирена сдаётся. — Отпусти… — он выдыхает, не сдерживая сдавленного стона, но в голосе больше нет той уверенности, с которой он только что бросал вызов. Ещё минуту назад он был уверен, что всё это — лишь игра, но теперь она превращается во что-то большее. Боль, страсть, непонимание. Всё смешалось в его душе, и он больше не знает, что из этого принадлежит ему. Сирена продолжает бить его там, где только может достать. Ладони трясутся от ярости и страха, и он отталкивает его так сильно, что тот отшатывается. Голос срывается до потери звучания, волосы растрёпаны, а губы распухли от чужой жестокости. И всё же в следующую секунду он неосознанно тянется обратно, словно мотылёк к пламени, которое не сожгло его дотла. Боцман улавливает его движение, будто с самого начала знал, что оно неизбежно, что сирена сам потянется к нему. Он резко прижимает его к книжным полкам. Они мгновенно содрогаются от удара, а несколько книг с глухим стуком падают на пол. — Это твой последний шанс, — выдыхает Намджун хриплым, надломленным от сдерживаемого желания и внутреннего разрыва голосом. — Не вынуждай меня переступить черту, за которой мы оба уже не сможем вернуться. Его руки скользят вниз, освобождая чужие плечи. Отрывисто дыша, он задерживает взгляд ещё на секунду и с усилием отступает на шаг назад. — Я дал тебе выбор. Второго раза больше не будет. Он разворачивается и стремительно направляется к двери. Не оборачивается, не бросает прощального взора. Просто исчезает за порогом, оставляя за собой тягучую, давящую пустоту. Чимин остаётся стоять на месте. Он видит, как фигура мужчины удаляется, и делает робкий шаг к нему, а затем ещё один, но с каждым движением решимость, что так долго копилась внутри, уходит вместе с затухающим эхом шагов. Колени предательски подгибаются, и он оседает на пол. Он опускает голову и прячет лицо в тени собственных ладоней. Пальцы дрожат, касаясь висков, а затем судорожно сжимают пряди волос, впиваясь в них до боли, превращая в тугие, беспорядочные узлы. — Сволочь… — выдыхает он едва слышно, но с такой злостью, что это слово кажется готовым разорвать всё вокруг. — Сволочь. Он шепчет это снова и снова, словно заученную фразу, которая не приносит облегчения.

✧✧✧

Злополучная субботняя ночь осталась позади. Всего несколько дней, а покоя на душе как не было, так и нет. Каждый раз, когда Тэхён пытается закрыть глаза, сон упрямо ускользает. Организм изнывает от усталости, но даже он не способен усыпить его. А когда, наконец, удаётся хоть немного забыться, его накрывают кошмары. В них морские щупальца тянут его в бездну, на самое дно, где тёмные воды безжалостно поглощают всё живое. Он проваливается в сон лишь под самое утро, когда дом начинает оживать, и прислуга берётся за свои обязанности. В первый день он заставляет себя проснуться, встать и начать новый будничный день, но на второй капитан Деверо приказывает не тревожить сирену, пока тот сам не пробудится и не покинет комнату. Синяки под глазами, бледность кожи и явное изнеможение не могли остаться незамеченными, но все попытки предложить помощь были решительно отвергнуты. Чонгук возлагает на Адриана заботу о юноше: приносить ему еду в комнату, обновлять постель свежим бельём, помогать с выбором новой одежды. Но в один день всё меняется, и Сирену будит настойчивый стук в дверь. Он с раздражением переворачивается на другой бок, пытаясь скрыться от звука, и безжалостно зажимает уши большими шёлковыми подушками, надеясь, что они станут преградой между ним и этим надоедливым шумом. Однако, не дождавшись разрешения, дверь открывается, и в комнату входит слуга. Стремительными шагами он подходит к занавешенному окну. — Господин, прошу прощения за беспокойство, но вам необходимо поторопиться. Яркие лучи безжалостно проникают в комнату, обрушиваясь на сонное и угрюмое лицо, вырывая из объятий сна. Свет проникает в каждый уголок, рассеивая мрак, заставляя сирену отвернуться и закрыть глаза. Тем не менее, Адриан этого не замечает, продолжая молча трудиться в одиночестве и не позволяя никому другому войти в спальню. — В чём дело? Чонгук вернулся? — Нет, господин. Матушка господина Деверо скоро прибудет. Слова, словно ледяная вода, обдают сознание, лишая сна и тепла. Он поднимает голову, щурясь на залитую солнцем комнату, а затем морщится от боли в висках. Пальцы стискивают край подушки, но от неверия ослабевают, и подушка беззвучно соскальзывает на холодный пол. Адриан же, не произнеся ни слова, распахивает гардероб, вытаскивая из глубины шкафа свежую рубашку и отглаженный жилет. — Вам лучше умыться, господин, — спокойно произносит он, проходя мимо ширмы к мраморной тумбе, где уже стоит кувшин с прохладной водой и фарфоровый таз. — Я подготовлю всё необходимое. — Сколько у нас времени? — Не более получаса. Я распорядился подготовить гостевую комнату и велел подавать чай с лавандовым мёдом, как предпочитает госпожа Селина, но она всегда приходит раньше назначенного времени. Он кивает в ответ, принимая предложенное одеяние. Пуговицы ловко застёгиваются, а ткань льнёт к уставшей коже. В зеркальном отражении видна лишь бледная тень былой красоты, и сирена аккуратно, почти заметно проводит ладонью по щеке, пытаясь вернуть утраченный румянец. — Почему Чонгук не предупредил меня? — Он пока сам не знает, — спокойно, с лёгким оттенком извинения отвечает слуга, пряча руки за спиной. — Весть о приезде госпожи Селины пришла с утренней почтой. — Полагаю, мне следует показаться перед ней в лучшем виде. Он поворачивается к Адриану и наклоняет голову, позволяя слуге завершить последние штрихи в его облике. Слуга достаёт из выдвижного ящика серебряную расчёску и, приглаживая непослушные пряди, заправляет тонкую золотистую прядь за ухо. — Если вы готовы, господин, позвольте вас проводить, — произносит он, уже отворяя дверь и впуская солнечный свет в коридор. С каждым шагом тревога нарастает, словно тугой узел затягивается где-то в области шеи. Там, где кожа открыта, и ничто не должно причинять дискомфорт. Спускаясь по широкой лестнице, он замечает оживлённую суету: прислуга спешит туда-сюда, поправляя вазы с цветами и расставляя стулья. В воздухе смешиваются ароматы свежей выпечки, крепкого чая и лаванды. В гостиной его взору предстаёт дама с безупречной осанкой, восседающая в кресле у камина. Селина Деверо излучает тепло и умиротворение, а её уверенная рука скользит по страницам книги в кожаном переплёте, но при появлении Адриана она откладывает чтиво и с улыбкой приветствует слугу. — Адриан, благодарю за гостеприимство. Как поживает мой сын? — Господин Чонгук в добром здравии, госпожа. Он будет рад вас видеть, как только завершит свои дела. Позвольте предложить вам чаю и угощения. Едва слуга произносит последние слова, внимание женщины невольно устремляется за его спину. Она замечает Тэхёна, стоящего в дверях, и её брови невольно приподнимаются в удивлении, а на лице всплывает растерянность, оттенённая любопытством. — Простите, я не сразу заметила. А вы, должно быть, новый помощник Адриана? В её словах нет ни укора, ни надменности, ни стремления подчеркнуть своё положение. Вопрос звучит просто, почти по-домашнему, будто она действительно хочет удостовериться, не нарушая ничьего покоя. Но сирена теряется в догадках: что ответить? Как представиться? Каким статусом себя обозначить? Все часы, потраченные на изучение манер и заучивание этикета, теперь кажутся напрасными. Правильные слова ускользают, а уроки и репетиции превращаются в прах перед живым, простым жестом, полным искреннего ожидания. Но прежде, чем юноша успевает подобрать слова, Адриан деликатно вмешивается в разговор. — Господин, позвольте представить вам госпожу Селину Деверо, мать нашего уважаемого капитана. Госпожа Селина, это… — Тэхён, — произносит он, перебивая слугу, и делает несколько шагов вперёд. — Я гость в доме капитана. Для меня большая честь познакомиться с вами. Он чувствует, как давление постепенно сходит на нет, уступая место покою. Матушка Чонгука оказывается совсем не такой, какой он её себе представлял. В его мыслях она была строгой и властной, привыкшей к безусловному подчинению, но перед ним сидит женщина, излучающая удивительное спокойствие и доброжелательность. — Тэхён, какое прекрасное имя, — говорит она, грациозно взмахивая рукой, приглашая его сесть напротив. — И как долго вы гостите в доме моего сына? Надеюсь, он хорошо о вас заботится. — Благодарю, госпожа. Капитан очень гостеприимен. Я здесь совсем недолго, но уже успел оценить красоту этих мест. В непринуждённой паузе после его слов Адриан подходит с подносом, украшенным изящными чашками и блюдцами. Он аккуратно разливает янтарный напиток, наполняя комнату ароматом лавандового нектара. Селина берёт чашку и делает небольшой глоток. — Мой сын всегда отличался великодушием, — говорит она, ставя фарфор на столик. — Но мне приятно знать, что он окружает себя достойными людьми. Расскажите же, Тэхён, немного о себе: чем увлекаетесь? Что привело вас в наш край? Сирена смущается под таким прямым вниманием, но вовремя собирает волю в кулак. Ложь с усилием соскальзывает с губ, но тем не менее он рассказывает о своей страсти к путешествиям, искусству и музыке — словно это его настоящее призвание. О своей истинной природе он умалчивает, тщательно скрывая, кто он есть на самом деле, и представляет себя лишь как странствующего менестреля, ищущего вдохновение в новых краях. Селина кивает, откидывает серебряный локон с плеча и вновь опускает глаза на чашку. Жест, который не выглядит утомлённым, а скорее служит моментом для сбора мыслей и внутреннего сосредоточения. — Путешествия... — произносит она не спеша. — Я всегда верила, что путь в чужие края открывает новые горизонты. Правда, не всегда они бывают радужными, но именно вдали от привычного человек может обрести что-то по-настоящему важное для себя. Тэхён улыбается и кивает в ответ, соглашаясь с её мыслями. В её тоне звучит беспокойство, будто она думает о чём-то далёком и сокровенном, о чём боится говорить вслух. Молча она снова приподнимает чашку, но не делает глотка, задумчиво взвешивая, как продолжить этот разговор. — Что привело вас именно в этот край? Сердце учащённо колотится, перебирая в голове всевозможные ответы, которые мог бы выдать за правду, но выдавить из себя ничего так и не получается. Но в этот момент дверь резко распахивается, и в комнату входит запыхавшийся Чонгук, нарушая давящее молчание. Кажется, Посейдон услышал его зов. — Матушка, — восклицает он, задыхаясь и тут же устремляясь к женщине. — Не знал, что ты планируешь навестить меня сегодня. — Я решила немного повидать тебя. Время для встреч с семьёй бывает таким редким, не правда ли? Особенно когда ты занят важными делами. Капитан подходит к ней и расправляет руки, приглашая в крепкие объятия. Он по привычке касается губами её виска, едва ощутимый поцелуй, полный заботы и ласки. Этот жест так естественен и знаком, что возвращает их в те мгновения, когда не было ничего важнее, чем просто быть рядом. — Я рад, что ты пришла. Ты всегда найдёшь время, даже если его и нет. Тэхён, сидя в кресле, внимательно наблюдает за этой сценой, осознавая, что за кажущейся простотой их отношений скрываются годы, наполненные важными событиями. Он замечает мелькнувшую на лице Селины печаль, но она тут же сменилась улыбкой. Всё в её поведении говорит о том, что этот момент для неё гораздо значительнее, чем это, кажется, на первый взгляд. Капитан отстраняется, и его внимание останавливается на Тэхёне, словно он только сейчас осознал его присутствие. Лёгкая тень смущения проходит по его лицу, когда он понимает, что юноша стал свидетелем их семейной сцены. — Если ты не против, мне бы хотелось сегодня вечером увидеть твою команду. Ты смог бы пригласить их на ужин? — Конечно, если ты настаиваешь. Думаю, они будут только рады. Я сообщу Адриану. Он всё подготовит. — Тогда я, пожалуй, оставлю вас. Мне нужно немного отдохнуть перед вечером. До скорой встречи. Чонгук провожает её до двери, а затем он оборачивается и подходит к Тэхёну, сбрасывая с себя маску официальности и почтительности, которую сохранял перед матерью. Его глаза, ещё недавно полные сыновней ласки, теперь пылают внимательным, пронизывающим огнём. — Не думал я, что ты вот так скоро познакомишься с моей семьёй. — Это была случайность, — произносит он тихо, опуская свой взор. — Я не ведал о её визите. — Моя матушка редко проявляет интерес к гостям, особенно к тем, кто не является частью нашей жизни, — он усмехается, сокращая расстояние между ними, глазами задерживаясь на чужих губах. — Что же такого особенного ты ей рассказал? — Лишь то, что показалось ей интересным, капитан. Мы беседовали об искусстве и странствиях. — Искусство… Странствия… — эхом повторяет он. — Ты умеешь плести красивые истории, я заметил. Его пальцы нежно касаются чужого подбородка, приподнимая лицо, чтобы их лица встретились. Мужчина пылает от интереса, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Теперь, оставшись наедине, вся прежняя сдержанность наконец испаряется. — Капитан, говоришь? Не стоит так формально, когда вокруг никого нет, — шепчет он, наклоняясь ближе. Его дыхание касается губ сирены, и те невольно приоткрываются. — Особенно после всего, что между нами было. Он оставляет недосказанность висеть в воздухе, позволяя Тэхёну самому додумать продолжение. Сейчас для него важна реакция и робкое смущение, скрываемое за показной отстранённостью, говорит о том, что сирена помнит те моменты, проведённые вместе. Помнит поцелуи и касания, оставившие отпечаток на его теле, а желание напомнить о прошлом начинает поглощать его целиком. — Сегодня вечером ты будешь блистать, — Чонгук касается губами уголка его рта. — Хочу, чтобы моя матушка наконец поняла, что именно ты занимаешь все мои мысли. Он целует его снова, но в этот раз глубже, чувственнее. Вожделение вырывается наружу, стремясь прочувствовать ответный трепет, бушующий в душе морского создания. Поцелуй становится требовательнее: губы впиваются в чувственные уста, вырывая скрытые желания. Руки капитана, ранее лишь касаясь, теперь крепко обвивают талию, притягивая ближе. Сирена дрожит в его объятиях, и эта уязвимость лишь разжигает пламя в его груди. — Не кажется ли тебе, что я оказываю тебе слишком большое почтение, отзываясь на твои вольности? — шепчет Тэхён в перерыве между поцелуями, ощущая, как его лицо вспыхивает от дерзости собственных слов. — Почтение? Или, быть может, влечение, столь сильное, что ты не в силах противиться? Чонгук, решая подлить масла в огонь, с наслаждением играет с нарастающим волнением. Пальцы, до этого сжимающие талию, скользят вверх, исследуя очертания тела под тонкой тканью рубашки. — Тебе не нужно отвечать. Я и так всё вижу. Он улавливает под пальцами трепетное биение сердца сирены, ощущая, как тот, несмотря на внешнюю браваду, податлив в его руках. Внезапный стук в дверь разрывает волшебную атмосферу, и капитан с неохотой отступает. Лёгкий поцелуй на кончике носа становится точкой в незаконченной фразе. — Господин, простите за беспокойство, — приглушённо доносится голос Адриана сквозь дверь. — Ваша команда готовится к приёму, и необходимо обсудить некоторые детали. Мужчина вздыхает, отдавая себе отчёт в необходимости вернуться к обязанностям, но оторваться от чужой фигуры не в силах. Каждое движение сирены, каждый заметный взмах ресниц остаётся в его поле зрения. Он стремится запечатлеть этот момент в памяти, чтобы потом, в тишине ночи, снова и снова возвращаться к нему. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. Будь уверен, у нас будет предостаточно времени, чтобы узнать друг друга лучше. В его груди волны боли и сомнений разбиваются о внутренние берега, не находя покоя и оставляя после себя пустоту без утешения. Он чувствует себя одновременно смущённым, заинтригованным и напуганным, осознавая, что капитан не просто играет с ним. Он действительно испытывает к нему влечение. Это вызывает что-то новое, ведь он не знает, как справиться с этими чувствами и как ответить на вызов, брошенный ему судьбой.

✧✧✧

Тэхён остаётся в плену спокойствия, нарушаемой лишь шёпотом ветра за окном. Он прикасается к губам кончиками пальцев, пытаясь удержать на коже ещё тёплый след недавнего поцелуя и тут же мысленно ругает себя за эту слабость. Он не знает, как выглядит со стороны в этот момент, но и не может заставить себя отпустить тот трепет, что до сих пор пульсирует в груди. Ему нужно время, чтобы осознать, разобраться, понять, что именно сейчас происходит внутри него. Он поднимается с кресла и подходит к зеркалу, всматриваясь в собственное отражение. На бледной коже отчётливо проступает румянец, а глаза сверкают незнакомым блеском. Приходится признать, что встреча с капитаном принесла утешение. Стоило Чонгуку увидеть его, как что-то внутри сдвинулось, и в этом мимолётном внимании нашлось долгожданное успокоение. Но вместе с тем в мыслях всплывает образ Чимина. Как он отреагирует, если узнаёт? Поймёт ли? Или сочтёт это предательством? Тэхён глубоко вздыхает, осознавая, что пора говорить правду. Он больше не в силах нести её в одиночку. Тем временем в просторном коридоре раздаются голоса. Судя по всему, хозяин дома уже встречает своих гостей. Он открывает дверь и сразу же замечает знакомые лица, которые тут же оборачиваются в его сторону. — Мы уже начали думать, что ты не составишь нам компанию, — первым отзывается Хосок, в голосе которого слышится дружеское поддразнивание. Он входит внутрь и садится на свободное кресло, жестом призывая присоединиться. Тэхён принимает приглашение, и ладонь канонира тут же притягивает его обратно вглубь комнаты. Он успевает заметить, как штурман и капитан ведут свой разговор, в то время как Чимин отчуждённо садится в другом конце комнаты. Гордо задрав подбородок и избегая общения. Эта картина вызывает у него лёгкий смешок, потому как сирена не меняется. Ему всегда будет мало места среди своих, но и среди чужих он никогда не найдёт укромного уголка, где мог бы почувствовать себя по-настоящему своим. Голубоглазый постоянно твердил ему об услужливости, но тот даже слушать об этом не хотел. «Неужели ты всегда стремишься быть таким чувствительным?» — то ли оскорбление, то ли комплимент, который Тэхён так и не мог толком понять. И сейчас, глядя на нахмуренную сирену, он снова погружается в раздумья о своей натуре. Он всегда старался быть чутким, замечать красоту в мелочах и дарить тепло окружающим, но стоило ли это того, если в итоге его воспринимали как слабого? Но он не в силах стать другим и быть кем-то иным, так пусть тогда считают его наивным, пусть видят в нём податливость. Он продолжит оставаться собой, верным своим чувствам и интуиции. Он стряхивает с себя наваждение и делает шаг в его сторону, но тот даже не замечает его приближения. Тэхён присаживается рядом, оставляя между ними небольшое пространство, и внимательно за ним наблюдает, пытаясь разгадать, что же скрывается за этой маской отстранённости. Серебристые пряди волос небрежно падают на лоб, брови сведены к переносице, а губы плотно сжаты. Он похож на каменную статую, застывшую во времени, и от этого зрелища Тэхёну становится по-настоящему не по себе. — Чимин, — тихо зовёт он, надеясь, что тот услышит его. — Всё в порядке? Ответа не следует, и он решает не давить. Просто оставаясь рядом, он даёт понять, что здесь и готов выслушать, если тот решит поделиться своими переживаниями. Невольно интерес обращается к Намджуну. Несмотря на видимую сосредоточенность на карте, разложенной на столе, он краем глаза внимательно отслеживает происходящее. «Неужели снова препираются?» — мелькает в голове, заметив нервозность в движениях боцмана. В тишине, повисшей между ними, раздаётся щелчок дверной ручки и в комнату входит Адриан. — Прошу прощения за беспокойство. Селина Деверо просила передать, что ждёт вас на ужин. Тэхён поворачивает голову к Чимину, ожидая от него хоть какой-то реакции, но сирена по-прежнему сохраняет ледяное спокойствие, не замечая ни вошедшего слугу, ни его приглашения. Намджун, напротив, выпрямляется, откладывая карту, и сдержанно кивает в знак благодарности за сообщение. Адриан, выполнив поручение, не задерживается. Короткий поклон, и он исчезает. — Оставьте нас на минуту, — мужчина внезапно делает шаг вперёд, обращаясь к собравшимся. И здесь сердце сирены не выдерживает. Ему бы сейчас остаться здесь и проследить за каждым движением Намджуна, чтобы тот сирене только хуже не сделал. Но возможно ли? Его вопрос всё мучает: почему же Чимин признаться не может, что тоскует в чужом доме? И неужели придётся просить о помощи Чонгука? Он уверен, тот не против будет, если сирена обретёт временный кров под их крышей. Он в смятении, не зная, как поступить, и это незнание терзает его душу. Собственные переживания тут же на второй план уходят, когда он янтарный взгляд такой, поникший видит. Нельзя теперь отрицать факта, что задержались они у людей, а потому такими несчастными кажутся. Он клянётся себе сделать всё возможное, чтобы избавить Чимина от страданий, вернуть ему радость и безмятежность. И если для этого придётся пожертвовать собственным благополучием, он сделает это без малейшего колебания. Воспоминания накатывают волной, унося в глубины прошлого, где шум прибоя был колыбельной, а бескрайний горизонт — домом. Они вернутся туда, где сердца бьются в унисон с океаном. В их истинную обитель. — Пожалуйста, не будь с ним так строг, — единственное, что он успевает произнести, прежде чем капитан заботливо берёт его под руку и уводит прочь. Намджун воздерживается от ответа. Вместо этого он крепче прикрывает створку двери и возвращается к своему месту, где ещё несколько минут стоит, словно не в силах сдвинуться с места в сторону этого создания. Создания безупречной красоты и неукротимой воли. Сирена объявил забастовку ещё той ночью, когда боцман вновь переступил черту дозволенного. И раз ему теперь позволено прикасаться к нему в любой момент, пусть каждый его жест будет суровым напоминанием о том, что границы существуют не для того, чтобы их пересекать. Он делает неуверенные шаги в его сторону, боясь, что, если Чимину это снова не понравится, в него опять что-то полетит. Но всё же подходит и садится перед ним на колени. Его руки покоятся на бёдрах, а ладони прижаты к ткани брюк, и всё, чего он сейчас хочет, чтобы юноша не прогнал его прочь. — Я не собираюсь уговаривать тебя, — наконец говорит он. — Просто скажи, что нужно сделать, чтобы ты перестал превращаться в лёд каждый раз, когда я подхожу ближе. Сирена молчит. Долгое, почти демонстративное молчание, словно это и есть его ответ. Он старается не смотреть на Намджуна, а потому держит прикованный фокус к одной точке на полу, где свет лампы размывается в золотистом пятне. Он знает, как обычно проходят такие разговоры: сначала — «просто скажи», затем — обвинения и упрёки, и в итоге в нём снова видят капризное существо, лишённое логики. Но он не капризен. Он истощён. А истощение не повод для прощения, даже когда носишь его, как второй слой кожи. — Ты злишься, — продолжает он вкрадчиво, не утверждая, а позволяя ему опровергнуть, если тот только пожелает. — И имеешь на это право. Чимин хотел бы быть тем, кто может спокойно сказать: «Да, я зол» или «Ты причинил мне боль», но ничего не выходит. Всё, что он сейчас чувствует — тугое жжение под рёбрами, словно морская соль на свежей ране, которую почему-то никто не торопится залечить. Он вспоминает первый поцелуй. Тогда всё казалось почти искренним, неожиданным, словно сон, из которого не хотелось просыпаться. Второй же был вырван из ссоры и стал лишь неудачной попыткой примирения. Они оба это знают. — Да, я имею на это право, — слова, сорвавшиеся с его уст, звучат скорее, как признание, чем как упрёк, и он ощущает, как внутри что-то надламывается. Усталость от обид и бесконечной борьбы сменяется желанием покоя и хоть немного понимания. — Не обещай мне того, чего не сможешь исполнить, но прими меня таким, какой я есть. Намджун, услышав эти слова, чувствует, как груз, сковывающий его сущность, начинает отступать. Он поднимается с колен и протягивает юноше ладонь, предлагая свою помощь. — Пойдём, нас наверняка уже заждались. Когда они входят в обеденный зал, их встречает мягкий свет свечей и аромат изысканных блюд. Во главе стола сидит Селина Деверо, и её лицо загорается при виде Намджуна. Она сразу поднимается, встречая его сердечной улыбкой, и на мгновение задерживается на стоящем рядом юноше. Лице, которое видит здесь впервые. Женщина учтиво представляется, излучая искреннее гостеприимство. — Мы как знали, что вы скоро будете. Прошу, присаживайтесь, — говорит она с теплотой, жестом приглашая гостей занять свои места. Чимин нерешительно следует за мужчиной, стараясь держаться ближе к нему, как к единственной точке опоры. Он садится на предложенный стул и быстро осматривает зал. Изысканная сервировка приковывает внимание: фарфор с золотыми узорами, отполированное серебро, хрустальные бокалы, наполненные игристым вином с рубиновым отливом. Атмосфера располагает к неспешной беседе и предвкушению гастрономического удовольствия, а по мере того, как вечер набирает обороты, разговоры становятся всё оживлённее. Он замечает, как Намджун легко вливается в беседу, как уверенно и непринуждённо звучит его голос, как притягательно он выглядит со стороны. Мужчина рассказывает какую-то историю, и команда вокруг заливается смехом. Он теряется в его обаянии и видит его совершенно другим. Не тем суровым боцманом, каким привык, а светским гостем, умеющим очаровывать окружающих. Правда, зачем греха таить. Это он заметил ещё в резиденции лорда Виконта, но упрямство, не желавшее признать очевидное с самого начала, лишь упорнее твердило обратное. Когда разговор вокруг начинает постепенно стихать, Тэхён, сидящий напротив, неожиданно ловит его взгляд. Он кивает, а затем, словно задумавшись, опускает глаза и поджимает губы. Весь его вид указывает на то, что он что-то замышляет. — Чимин, не составишь мне компанию на террасе? — голос звучит непринуждённо, но в голубых глазах мелькает что-то, что заставляет сирену насторожиться. За столом повисает молчание, и Тэхён ощущает на себе вопросительный тон Чонгука, в котором читается невысказанное: «В чём дело?». Прежде чем тот успевает озвучить свой интерес, он спешит заверить, что всё в порядке, и ему просто нужно немного побыть с другом наедине. Капитан хмурит брови, но не возражает, ведь и в мыслях у него нет, что может случиться что-то непоправимое. Когда они проходят через арку, ведущую на террасу, вечерний ветер приносит за собой холодок, а звёзды, затянутые полупрозрачной вуалью облаков, тускло мерцают в небесах. — Знаешь, — начинает Тэхён, опираясь на перила и всматриваясь в спокойное море, что простирается до самого горизонта. — Мне кажется, нам пора возвращаться. — Что ты имеешь в виду? — Мы здесь задержались, разве нет? Мы ведь не можем остаться здесь навсегда. Чужие слова обрушиваются, как гром среди ясного неба, оставляя после себя давящую паузу. Чимин не может поверить в услышанное, а Тэхён в то, что только что произнёс. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это невозможно, — сероволосый обрывает молчание. — Они никогда не отпустят нас, об этом и речи быть не может. — Именно поэтому нам нужно действовать хитростью. Убедить их, что нам здесь хорошо. Сыграть роль до конца, а потом, когда они потеряют бдительность… исчезнуть. — Ты думаешь, это сработает? — он не в силах сдержать усмешку, а руки непроизвольно скрещиваются на груди. Идея кажется рискованной, но в то же время пугающе соблазнительной. В груди вспыхивает крошечная искра надежды, но страх перед неудачей не даёт ей разгореться по-настоящему. — Они не дураки, Тэхён. — Я знаю. Но у нас нет другого выбора. Или мы останемся здесь навсегда, словно экзотические зверушки в клетке, или рискнём всем ради шанса вернуться домой. Чимин смотрит в бескрайнюю водную гладь, где облака отражаются призрачным светом. Вечерний бриз играет с его светлыми локонами, треплет ворот расшитого жакета, пока в душе бушует буря противоречий. Одна часть его жаждет покоя и счастья, которое он начал ощущать рядом с Намджуном. Другая — помнит о долге, о друзьях, ждущих его в глубинах. И Тэхён оказывается прав: они не могут остаться здесь навсегда, даже если бы всей душой этого захотели. Он меняет тему, пообещав обдумать всё позже, и направляет беседу в более светлое русло. Сейчас, когда выпал шанс, он просто хочет насладиться моментом. Этим коротким возвращением в дни былой беззаботности. Настрой голубоглазого собеседника полон молчаливой правды: они ещё долго смогут притворяться, убеждая всех вокруг, что счастливы здесь. Они без труда растворяются в толпе, подстраиваются под ритм чужого мира, но при этом остаются на расстоянии. Чужаками, неспособными до конца понять ни логики человеческих мыслей, ни природы чувств, которые ими движут. И пока эти двое купаются в иллюзии своего маленького триумфа, Адриан, притаившись за дверью, ловит каждое слово их увлекательной беседы двух морских созданий.

✧✧✧

Их возвращение не остаётся незамеченным. Чонгук, до этого оживлённо беседовавший с Селиной, бросает мимолётный жест, полный облегчения. Он не задаёт вопросов и не требует объяснений, только коротко кивает в знак приветствия, впуская их обратно в течение общего разговора. Тэхён возвращается на своё место, стараясь выглядеть максимально естественно, участвуя в разговоре и время от времени вставляя шутливые реплики. «Пока что всё идёт по плану», — думает он, понимая, что это лишь начало, а самое сложное ещё впереди. Но кажется, что за происходящим внимательно следит не только слуга. Боцман, сидящий чуть поодаль, украдкой наблюдает за Чимином. Он замечает, как тот, словно невзначай, касается руки Тэхёна, обменявшись с ним коротким, полным понимания моментом. Что-то не сходится в общей картине и ускользает от логики, но интуиция, отточенная годами службы, настойчиво шепчет: здесь что-то не так. Он старается отогнать недобрые предчувствия, предпочитая пока полагаться на интуицию и позволить себе немного отдохнуть, оставив все волнения на потом. — Помню, как мы впервые встретились, — вдруг говорит Хосок, обращаясь ко всем. Его глаза наполняются тёплым светом воспоминаний. — Это было на одном из приёмов у лорда Дэрби. Юнги тогда умудрился перепутать бокалы и вылил красное вино прямо на платье графини. — Не помню я ничего подобного, — отвечает Юнги с лёгким смущением, и комната взрывается смехом. — О, прошу тебя, — изысканно поддразнивает его Селина, наклоняя голову. — Все были в изумлении, а ты, как ни в чём не бывало, стоял, словно всё происходящее было самым естественным делом. — Молодость, — с лёгким вздохом пожимает плечами, как бы оправдываясь. — Глупость. С кем не бывает, не так ли? — А я, помимо всего прочего, хорошо помню, как Чонгук, решив испытать свою удачу на скачках, — с усмешкой замечает Намджун. — Поставил все свои сбережения на лошадь. — Это был урок, — капитан улыбается и качает головой. — Больше никогда не ставлю на лошадей. — Лошадь, которая не дошла до финиша, — хмыкает штурман, поднимая бокал. — Да, это, несомненно, был урок. Но я бы сказал, что ты был слишком наивен, если думал, что она вообще прибежит, — с ноткой издёвки добавляет он. Чонгук картинно закатывает глаза, притворно вздыхая. Зал наполняется новыми волнами хохота, отголоски которых растворяются под высокими сводами потолка. Селина изящно отпивает из своего бокала, внимательно оценивая каждого из собравшихся, пока её внимание задерживается на сиренах. Материнское чутьё не обманывает. Что-то здесь не так, что-то скрыто под гладью видимости. В этом доме прячутся тайны, и, возможно, именно её внимание поможет вскрыть их, когда они наконец выйдут на свет. Единственный вопрос о том, кого приютил её сын в своём доме, никак не покидает, а боязнь услышать правду лишь усиливает беспокойство. — А помнишь тот случай в Тарневиле? Когда ты умудрился обыграть самого герцога в покер? — канонир подхватывает разговор. Он вновь вспоминает тот легендарный вечер, когда фортуна была на их стороне. — Герцог сам виноват, не стоило ему так отчаянно блефовать, — Юнги с игривостью вспоминает прошлое. — Он был уверен в своей руке, но недооценил меня. В такой игре важно не только уметь держать карты, но и читать соперника по глазам, именно там он и выдал себя. — Блефовать с тобой, Юнги, — вмешивается Намджун, покачивая головой. — Это всё равно, что играть с огнём. Обязательно обожжёшься. — А помните, как мы все вместе отправились в путешествие по Дымному морю? — вмешивается Чонгук, до того молчавший и наблюдавший за их перепалкой. — Мы едва не попали в шторм, и Юнги, бедняга, умудрился потерять все свои вещи за борт. — Это были не вещи! — возмущённо восклицает штурман. — Это была моя любимая шляпа! — О, бедная шляпа, — подхватывает Селина, сдерживая смех и прикрывая рот ладонью. — Вероятно, она уже обосновалась на морском дне, где нашла себе новый дом. И пока остальные предаются воспоминаниям, Тэхён старается поддерживать непринуждённую атмосферу. Он смеётся вместе со всеми, подшучивает над старыми историями, но краем глаза продолжает следить за боцманом. Внимательное наблюдение моряка не ускользает от него, и он ощущает лёгкое беспокойство. «Слишком пристальное внимание, — думает он. — Нужно держать оборону». Смех постепенно стихает, уступая место приятной усталости. Вечер клонится к завершению, и хозяин дома, поднявшись со своего места, предлагает гостям разместиться в подготовленных для них спальнях. — Уже поздно. Не стоит разъезжаться по домам в такой час. У меня достаточно гостевых комнат, чтобы разместить каждого. — Благодарю за любезность, Чонгук, — штурман потягивается на стуле, избавляясь от остатков дремоты. — Однако, полагаю, мне следует отказаться. Дела не терпят отлагательства, да и в родных стенах отдых приятнее. Капитан переводит взгляд на сидящую перед ним женщину, надеясь, что матушка проявит снисхождение, но и она отвечает отказом. Она сдержанно улыбается и объясняет отказ необходимостью раннего подъёма. — Жаль. Однако, я глубоко уважаю ваш выбор. Адриан, выжидавший у порога, подходит проводить отбывающих. Селина мельком окидывает сирен, словно хочет что-то сказать, но лишь тепло улыбается, кивает в знак прощания и направляется к выходу. Члены команды следуют за ней, обмениваясь с капитаном коротким рукопожатием. В зале остаются только хозяин дома и Тэхён. — Что ж, похоже, вечер подошёл к концу, — говорит Чонгук, стараясь скрыть разочарование в голосе. — Как ты? Не утомило ли тебя наше шумное сборище? — Ничуть. Было интересно послушать ваши истории, — сирена отзывается улыбкой, в которой сквозит понимание. Он наблюдает, как мужчина подходит к камину и, не спеша, подкладывает поленья, позволяя языкам пламени жадно охватить свежее дерево. Ему кажется, что в огне отражаются отблески тех далёких странствий, о которых только что рассказывали моряки. Капитан опускается на диван напротив камина и движением руки приглашает его присесть рядом. — Я рад, что тебе понравилось. И я надеюсь, что это не последний наш вечер вместе. Услышанное ранит, точно удар под рёбра, отрезвляя и напоминая: эта секунда может быть последней. Ясный взор Чонгука, полный жизни и тепла, касается его, и мир вокруг замирает. Не поспешил ли он, решив уйти? Навсегда покинуть его и этот дом? Забрать с собой Чимина и вернуться в бескрайние водные просторы. Туда, где его настоящее место. Необъяснимая вина пеленою застилает взгляд, а сомнения грызут его изнутри, подобно голодным крысам, терзающим обшивку корабля. Но разве может он позволить себе слабость? Долг зовёт, а зов предков требует вернуться в стихию, где он был рождён. Он — дитя моря, его плоть и кровь, и бежать от предназначения значит предать самого себя. Но как быть с Чонгуком, с этой внезапной, обжигающей привязанностью, которая грозит разрушить все его планы?

Ruelle — The Other Side

Вместо ответа он кладёт ладонь на его руку, ощущая, как жар кожи проникает в его пальцы. Мимолётное прикосновение, от которого по телу пробегает волна мурашек. Сирена ждёт, что капитан отпустит его и отстранится, но вместо этого он сжимает ладонь в ответ, заставляя сердце сбиться с ритма. Отвага, с которой он отчаянно шёл на этот шаг, улетучивается в мгновение, когда щёки покрываются румянцем. Он опускает взгляд, пытаясь скрыть смущение, но мужчина не даёт ему уйти. Ласково касаясь подбородка сирены, он нежно приподнимает его лицо. — Не прячься от меня, — просит он. — Я хочу видеть твои глаза. В памяти всплывают отрывки старых историй о моряках, нашедших пристанище в объятиях сирен, и на миг он задумывается: не является ли он сам частью этого древнего предания. Он тонет в этом глубоком океане, и не может поверить. Неужели это та самая связь, о которой слагают легенды? Та самая искра во мгле, способная пробудить бурю в самых тихих водах? Чонгук преодолевает последние сантиметры, и их губы встречаются в поцелуе. Он тянется вперёд, увлекая юношу за собой, и, усаживая его к себе на колени, чувствует, как тот, поражённый дерзким поступком, теряет опору, едва успевая восстановить равновесие. Это движение лишает его последнего сопротивления. Кровь пульсирует в висках, а мысли путаются, словно переплетённые водоросли, когда он теряется в ощущении близости, не понимая, где заканчивается его тело и начинается тело капитана. Ладони Тэхёна растерянно скользят по его груди, не находя опоры, но всё меняется, когда мужчина неожиданно вбирает его в свои объятия, крепко удерживая за талию. Трепет пробегает по коже, когда чужие пальцы касаются спины и двигаются вдоль лопаток. В этот момент он теряет всякую веру в слова, обещания и обеты, потому что всё, что имеет значение — это они, эти прикосновения и мгновенная близость, заставляющая забыть обо всём, что было до этого. Мужчина неохотно отрывается от его губ, оставляя дорожку влажных поцелуев, спускающихся к шее. Он приподнимает край его одеяния, обнажая бледное плечо, и внимательно следит, как лишняя ткань падает вниз, открывая линию ключиц. Его вдох становится глубже, а желание ощутимее, когда теснота в брюках начинает давить. Перед ним юное создание, воплощение невинности и изящества. В этом вихре он уже не может отделить желание от дозволенного. Достоин ли он этого морского создания, что покорно восседает на нём, словно на своём троне, излучая неизречённую власть? Имеет ли он право касаться его чистой кожи своими грубыми руками? Желание и восхищение берут верх, и он целует оголённое плечо, чувствуя, как сирена вновь вздрагивает на его руках. Этот трепет горит внутри, сильнее любого пламени. Он осторожно продолжает тянуть за собой ткани, обнажая молодое тело, что ещё не осознаёт до конца всей своей силы и притягательности. Тэхён сам тянется к нему, несмотря на все преграды, которые могли бы возникнуть. Юноша не может сдержать стон, когда горячие пальцы касаются его соска, заставляя грудь затвердеть. Внутри разливается электрический ток, пробегающий по каждой клетке и вызывающий жажду большего. Он приподнимает подбородок, не осознавая свои действия, а нетерпеливые губы сами тянутся к губам мужчины. Чонгук отвечает на желанный поцелуй и крепко обхватывает бёдра, заставляя ноги обвить его торс, и с осторожностью укладывает на поверхность дивана. Пронизывающий, внимательный взгляд смотрит на него сверху вниз, стягивая с себя одежду. Каждое движение размеренно, и Тэхён не может оторвать глаз от линии плеч и рельефа живота, охваченного рваным дыханием. Не спеша, он откидывает рубашку в сторону и, уперевшись ладонями в подлокотники, обрамляет лицо сирены новыми, влажными от губ следами. — Ты знаешь, что делаешь со мной? — спрашивает он, будто самого себя, переходя на хрип. Тягучий, как патока, и столь же медленно оседающий в груди. Он тянется к поясу брюк и тянет их вниз, преодолевая сопротивление изгибов тела. Стройные ноги, изящные руки, грудь, плавно вздымающаяся и опускающаяся с каждым вздохом. Перед ним раскрывается образ, выкованный морем, в своей невинной и первозданной красоте. Чуть раздвигая податливые ноги, опускается ниже, оставляя поцелуи вдоль внутренней части бедра, ощущая, как мышцы под его губами вздрагивают в предвкушении. Тэхён сжимает подлокотник дивана, а когда губы мужчины достигают самой чувствительной точки, он резко выдыхает — звук, полустон и полувсхлип, оседает внизу живота капитана, разжигая его нетерпение. — Смотри на меня. Чонгук вдавливается языком в колечко мышц, заставляя Тэхёна непроизвольно выгнуться. Он не торопится. Ведёт сирену по тонкой грани между покорностью и желанием. Его ласки звучат как призыв к откровенности, к новой главе, которую им ещё предстоит написать. Между ними исчезают прежние барьеры, уступая место взаимному доверию, о котором раньше можно было лишь мечтать. Юноша под ним извивается, выгибаясь в безмолвной мольбе о большем, и тогда он освобождает запястья, подхватывает под бедро и медленными толчками входит в него. Сирена стягивает зубы, хватаясь за подлокотник так, словно он единственное, что держит его на границе между болью и чем-то большим, ещё не осознанным. Каждый толчок осторожен, почти благоговейный, но не теряет настойчивости, и тело, сначала сопротивлявшееся, начинает принимать его всё охотнее, всё глубже. Чонгук прижимается теснее, толкаясь в него чуть глубже, точно зная, когда притормозить, а когда усилить нажим. Тэхён тянется к нему, как к источнику тепла, закусывает губу, пытаясь сдержать звуки, но всё внутри предательски откликается, вырываясь наружу. Бархат дивана чуть поскрипывает под их весом, но этот звук тонет в шорохе прерывистого дыхания и влажных поцелуях, оставляемых на шее и плечах. Сирена обвивает его ногами и прижимает ближе к себе, полностью растворяясь в сладостной истоме. Тогда капитан подхватывает его за талию и усаживает к себе на колени, позволяя ему двигаться самому. Его бёдра плавно скользят вверх-вниз, и каждый новый толчок отзывается размеренным ритмом Чонгука. Капитан крепко держит его, одной рукой поддерживая за поясницу, другой скользя по изгибу спины. Кожа под ладонями натягивается, когда он находит ту точку, которая при каждом движении заставляет юношу приоткрывать рот, теряя голос. — Ещё, — выдыхает сирена, теряя контроль, и его пальцы вцепляются в плечи капитана, оставляя на коже свежие следы ногтей. Мужчина обхватывает его сильнее, и он задыхается, когда тот вжимается в него снизу. Снова и снова, всё настойчивее. Замирая на мгновение, он вдавливается крепче, и напряжение срывается: Тэхён выгибается в коротком, судорожном вдохе, сотрясаемый волной наслаждения. Чонгук сдерживается, но из-за сирены, сжимающегося вокруг него, теряет контроль и впивается губами в его шею. Он ловит его ладонь и прижимает к своей груди, где грохочет сердце, чтобы тот почувствовал: он рядом, он с ним, он весь здесь. Они остаются всё ещё связанными и пульсирующими единым ритмом. Капитан прижимает его к себе, ласково проводит пальцами по спине, замечая, как дрожь постепенно утихает. Сирена, не говоря ни слова, опускает голову на его плечо, позволяя телу отдохнуть в этих крепких, надёжных объятиях. Разум расслабляется, погружаясь в уют и тихую безмятежность. Капитан плавно отводит руку со спины, бережно поднимает его, и тот укладывается на его грудь, вверяя ему себя полностью. Чонгук укутывает нагое тело, скрывая от взглядов, несмотря на пустоту комнаты, и, поднимаясь вместе с ним на руках, направляется в свою спальню. Ровное дыхание и едва слышные бессвязные шёпоты во сне щекочут грудь, пока в спальне царит мягкий полумрак. Бледный лунный свет просачивается сквозь щель в шторах, освещая кровать. Он укладывает его на простыни, стараясь не разбудить, поправляет подушку и накрывает тёплым одеялом, а затем молча ложится рядом и притягивает к себе. Ночь растягивается в неспешном ритме, и впервые за долгое время он не ждёт рассвета. Мысли о грядущем отступают, оставляя место лишь настоящему. Всё, что имеет значение, — этот миг, наполненный теплом и спокойствием, который они разделяют вдвоём.