Сирена

«Иногда прошлое давит так сильно, что кажется, его нельзя вынести, но рядом есть те, кто помогает пережить даже самые мрачные волны души».

Ночь тянется мучительно долго. Чонгук лежит в нагретой постели, а дыхание Тэхёна у его плеча сбивается с ритмом ночи. Простыня прохладна на локтях, но кожа под ней горит изнутри, будто та лампа с коптящей смолой и ядовитым голосом Сокджина всё ещё в нём живёт. Он не шевелится, стараясь не разбудить юношу, хотя сердце бьётся так громко, что кажется, оно может разбудить весь дом. Утро не приносит обещанного облегчения. Глаза тяжёлые, и сквозь мутную пелену он видит, как солнечные лучи просачиваются сквозь плотные занавеси. Рядом лежавший юноша, продолжает спокойно спать, а он аккуратно поднимается с постели, выпуская одеяло из рук. Выходя в коридор, он случайно задевает плечом резной шкаф. Тут же хмурится и что-то бормочет себе под нос, не сомневающийся в том, что день окажется полностью неудачным. Он чуть ёжится от утренней прохлады и направляется в свой кабинет. В углу стоит высокий медный канделябр с погасшими свечами; слуга, очевидно, не зажёг их, считая, что капитан ещё спит. В комнате, которую он считает своим убежищем, царит небольшой беспорядок. На столе лежат раскрытые карты, а подоконник завален папками и чернильницами. Чонгук подходит к столу, отодвигает кресло и опускается в него, устало прикрывая лицо, чтобы не замечать портреты предков, которые, кажется, нарочно источают осуждение. Он не может полностью винить отца, но и оправдать его тоже не в силах. Мысли путаются, а правда, какой бы она ни была, всё ещё где-то прячется. Откидываясь в кресле, он прижимает ладони к вискам, и на мгновение кажется, что сон вот-вот его накроет. Однако шаги на лестнице заставляют его насторожиться. Они тихие, но достаточно, чтобы понять: кто-то, не спеша, поднимается на второй этаж. Мужчина распрямляется и направляет внимание к оставленной приоткрытой двери, где через несколько секунд на пороге появляется Тэхён. Он одет в просторную рубашку, подол которой небрежно смят и наспех заправлен. На тонком подносе перед ним стоят кувшин и две металлические чаши. — Я думал, ты хотя бы позавтракаешь, прежде чем снова закроешься здесь, — говорит он спокойно, но всё равно качает головой, не скрывая своей печали. Чонгук не отвечает. Он смотрит на поднос, на узкие пальцы, обхватившие ручки чаш, и только тогда замечает, как дрожит тонкая поверхность воды в ёмкости. Дрожь едва заметна, но достаточно, чтобы понять: утро выдалось неспокойным для них обоих. Сирена подходит и передвигает стопку бумаг, чтобы освободить место. Настой из цитрусовых корок и мяты сразу же наполняет комнату приятным запахом. Свежий, чуть терпкий, он не вписывается в фон затхлости и морских карт, но удачно вырывает Чонгука из вязкой прострации. Он берёт одну из чаш и долго вертит её, вглядываясь в гладь отвара, словно в зеркало, наблюдая себя со стороны. Единственный вопрос, который с вечера не даёт ему покоя, вдруг рвётся наружу. — Что ты знаешь об изгнанной? Тэхён останавливается, охваченный волной внезапных воспоминаний. Он молчит, переступает через узорчатый ковёр и садится на край широкой тахты у окна. Но Он садится, скрещивая ноги на колене, и беспокойно осматривает комнату, пытаясь уловить что-то среди разбросанных на столе бумаг. — Изгнанная? — повторяет он, изображая, что пытается вспомнить кого-то конкретного. — Ты говоришь о ком-то из знакомых? — Ты прекрасно знаешь, о ком речь, так почему же делаешь вид, будто слышишь об этом впервые? — капитан разочарован от услышанного ответа. Его голос вынужденно приобретает резкие черты, чтобы не оставить сирене выбора. — Я знаю немногое. Лишь обрывки, которые передавали старшие сирены. Резкий хлопок по мебели заставляет Тэхёна тут же вздрогнуть. Чонгук поднимается из кресла, и стул с неприятным скрипом отодвигается назад. Лицо каменеет, а губы сжимаются в тонкую линию. Всё внутри горит адским пламенем от того, что каждый вокруг пытается его защитить и оградить от чего-то, чего он совершенно не просит. Ему противно от мысли, что вместо честного ответа каждый тянет время в свою пользу, стараясь растянуть свой куплет как можно дольше. — Хватит уклоняться. Я уже наслушался всего чего только можно и нельзя. Теперь мне нужно только одно: узнать, что на самом деле произошло. Сирена, не спеша поднимается и подходит ближе, придерживая свободной рукой край рубашки, сбившейся на животе. Капитан же сохраняет тишину, позволяя ему приблизиться. Он наблюдает за тем, как сирена решает, вступить в диалог или снова уклониться от ответа. — У нас запрещено рассказывать. О ней… — он с трудом подбирает слова. — О той, чьё имя заставляли всех нас забыть. Это было задолго до меня, но уже когда я рос, о ней говорили украдкой. Всё, что передавалось, со временем обрастало догадками и искажёнными истинами. А тех, кто не унимался, кто пытался знать больше, жестоко наказывали, чтобы другим было не повадно. Тэхён отстраняется, будто произнесённое вслух напомнило ему о запрете, который он давным-давно смог нарушить. Он делает шаг к окну, и утренний свет, пробиваясь сквозь узкую щель между шторами, ложится тонкой полосой ему на ключицы, придавая фигуре неестественную, почти призрачную красоту, такую, что свойственна лишь морским созданиям, рождённым в глубине. — Она ослушалась запрета. Полюбила человека и выбрала сушу вместо моря. Он опускает голову, стараясь спрятать тяжесть мыслей за густой тенью ресниц. Ему не верится, что он снова услышал о ней, но уже не в рассказах старших сирен, которые дразнили младших, а в словах простых людей. От самого капитана, который как-то связан с этой историей. Он не может поверить, что снова слышит о ней, но не от старших сирен, которые раньше дразнили младших, а от обычных людей. От самого капитана, который, по всей видимости, так или иначе связан с этой историей. Изгнанная стала воплощением перемен, когда осмелилась на поступок, который прежде не решался никто другой. Её выбор навсегда разделил два мира, оставив после себя шрамы и надежду одновременно. Этот поступок некогда вызвал и страх, и восхищение. История о девушке с рыбьим хвостом, нарушающей законы природы и открывающей новую страницу судьбы, как морских глубин, так и земли, превратилась в легенду.

✧✧✧

Yehezkel Raz feat. Sivan Talmor — Deep Blue Sea

Гладь моря становится зеркалом, отражающим темноту приближающейся ночи. В воде виднеется движение. Волны колышутся, словно кто-то осторожно скользит под поверхностью, нарушая покой бескрайней бездны. Сирена плывёт между остовами затонувшего судна, перебирая обломки на своём пути, чтобы добраться ближе. Он осматривает залитые илом доски, среди которых блестят фрагменты поломанных снастей и потускневших монет, являющихся забытыми отголосками прежней жизни людских душ. Корабль, некогда величавый, теперь лежит на боку, расколовшись, подобно гнилой раковине. От снастей остались лишь спутанные канаты и клочья парусины, медленно колышущиеся в придонном течении. Между щелей он находит латунную пуговицу, потускневшую, но удивительно целую. Внезапный звук сзади заставляет тело напрячься, и он оборачивается. Грудь уже наполняется нарастающим звуковым давлением, готовым прорваться. Но перед ним неожиданно возникает Чимин. Тот, изгибаясь в ленивом движении, плывёт между перекладин и ухмыляется краем губ, чуть поворачивая голову. Янтарь под толщей воды весело мерцает, а от звуковых колебаний, исходящих от него, Тэхён чувствует, как внутри сжимается живот. — «Ты снова здесь. Один». — звук резонирует в воздухе и отдаётся в плече, где его едва касается чужой локоть. — «Что ты ищешь в этих обломках?» — спрашивает он, почти прижимаясь к выступающему борту. Голубоглазый молча разворачивается обратно. Волосы колышутся в воде, словно водоросли, и он, касаясь ребра проломленного борта, отталкивается, чтобы сменить позицию. Песок поднимается от движения, и его прозрачные частицы танцуют в солнечных лучах, пробивающих корпус. Он снова опускает руку, ощупывая ящик с выгнутыми стенками. Дерево мягкое от времени, но одна из крышек всё равно с трудом поддаётся, не желая раскрывать то, что хранило в себе долгие годы. Внутри находится моток тонкой проволоки, зацепившейся за крючок, обломанная шпора и медальон без цепочки. Тэхён берёт медальон и сжимает его, одновременно с тем же любопытно разглядывая. На нём нет ни символа, ни имени, лишь гладкая, отполированная поверхность, в которой отражается его лицо, слегка искажённое течением. Вибрация от Чимина вновь касается груди, напоминая шёпот: «Ты не находишь ничего, кроме мусора». Но тот игнорирует. Сирена продолжает обшаривать ящик, пробираясь глубже и раскладывая ветхие предметы по дну. Сероволосый подплывает ближе. Чешуя на нём переливается лазурью и серебром, а тонкие плавники на запястьях едва колышутся, помогая удерживать равновесие. — «Это не мусор», — отвечает Тэхён, отдаваясь звуковой вибрацией в ответ, как будто невзначай. — «Каждая вещь хранит память. Даже если она скрыта под слоем времени и ржавчины». Чимин выпускает тонкие кольца пузырей, поднимающиеся к поверхности и наполняющие пространство тихим, хрустальным звоном. Он не торопится, давая другу продолжить, по его мнению, бессмысленное исследование, но его присутствие напоминает, что время уходит и пора возвращаться домой. Дорога назад ведёт через низкий, сумрачный коридор, зажатый между двумя высокими скалами. Свет исчезает в вышине, становясь недоступным для человеческого восприятия. Тэхён плывёт впереди. Движения плавников создают завихрения, растворяющиеся в густой синеве, а его чешуя, отливающая рыжевато-золотистым оттенком, отражает тусклые искорки, будто фрагменты рассветного сияния. Чимин следует за ним, и его движения оказываются менее осторожными. Он скорее похож на игривого хищника, чем на внимательного разведчика. Вибрации, исходящие от него, легко ощущаются голубоглазым: они текут по коже, принося с собой беспокойство и иронию. Они выходят из ущелья и достигают обширного подводного скопления, где расположена община. Город, вырезанный в кораллах и мраморных глыбах, сияющий полупрозрачными оттенками жемчуга и перламутра. Поток воды уносит песчинки и мелкие обломки, кружащие в завихрениях вокруг жилых структур. Каменные стены украшают разнообразные узоры, отражающие древние легенды. Голубоглазый замедляется, когда впереди появляются фигуры старших товарищей из их общей компании. Их изящные и грациозные тела с длинными хвостами покрыты чешуёй, переливающейся разными оттенками: у одних глубокий синий с серебристыми отблесками, у других зелёный с изумрудным блеском. Они плывут неспешно, оставляя за собой лёгкий шлейф пузырьков. Он опускает медальон в глубину сумки, застёгивая её на прочный ремень, и даёт знак Чимину следовать за ним. Один из них выбрасывает в воду длинную волну звуковой вибрации, насыщенной тонкими полутонами. В этом послании звучит давно запрещённое имя. Тэхён напрягается, а пульсирующие переливы его чешуи начинают меняться от красновато-золотистого до серебристо-янтарного, отражая внутренний трепет. Об изгнанной вновь думает... — «Снова поднимается старая боль. — отголосок Эймара прокатывается подводным коридором. — Помнишь, чем кончаются эти разговоры?» Вдруг одна из фигур с широкой грудью и мощным хвостом, сгустившимся из янтарных и медных оттенков, резко взмахивает плавником. Вибрация пронзает воду, обрывая их разговор. Звук напоминает стук кнута, заставляя заговорившего дёрнуться, а потом испуганно замереть. Тэхён видит, как вокруг начинает сжиматься кольцо, и перешёптывания тут же сменяются глухими командными волнами. Они ещё не успели приплыть, а уже оказались в плену всеобщего внимания. — «Если велено молчать, то следует выполнять приказы, а не пренебрегать ими, — звучит предупреждение. Касания плавников превращаются в захваты, тела быстро сходятся в плотной схватке. Здесь за ошибки наказывают так же строго, оставляя чувство урока, после которого не захочется повторять содеянное. — «Пусть вспомнит наказание». Тэхён инстинктивно отступает назад, стараясь избежать втягивания в конфликт. Вода вокруг него бурлит, охваченная внезапным напряжением, которое мгновенно воздействует на каждую чешуйку на его коже. Его хвост стремительно рассекает толщу воды, а плавники подрагивают в вихре резких движений. Он внимательно наблюдает, как осуждающий взгляд обращается к тому, кто осмелился нарушить запрет. — «Мы все знаем, что в истории есть те, кто нарушил правила», — Излучает старший с хвостом цвета тёмной смолы. Голос его вибрирует в ритмах глубоких звуковых волн. — «Но не для того, чтобы повторять их ошибки. Молчание — наша защита». Тэхён утвердительно кивает, осознавая, что они уже превысили допустимые границы. В компании Чимина он начинает отдаляться, стараясь избежать возможных проблем. Вокруг них простирается великолепие подводного города, однако всё это ничтожно. Будучи детьми моря, они лишены всякого права голоса. Так чем же тогда они отличаются от людей? Сероволосый послушно следует за своим другом, ведомый чувством тревоги и едва заметной тенью сомнений. Поверхность воды между ними всё ещё дрожит, но их движения становятся более размеренными. Шум постепенно стихает, оставляя плеск, сопровождающий их путь назад. — «Нам нельзя забывать», — от Тэхёна расходится слабо ощутимое колебание. — «Каждое слово, сказанное здесь, является брошенным вызовом, который может привести к чему-то худшему». Их маршрут пролегает в стороне от главных улиц общины, где редеют коралловые строения, а скалистые выступы создают затенённые своды. Здесь вода холоднее, глубже и в ней меньше отражений. В сгущающейся тишине внезапно раздаётся короткий, плотный звук, похожий на удар. Он долетает с той стороны, где остались старшие. За ним следуют второй и третий. Чимин дёргается, но не оборачивается, а Тэхён в это время цепляется за каменный выступ. Он слышит характерный звук рассеивающейся волны, рождаемой ударом по телу. С Эймаром никто не станет говорить. Его не уведут в сторону и не станут выражать упрёки. Наказание будет быстрым и публичным. Тело изогнут и будут удерживать в водной спирали, заставляя мышцы сводиться от переизбытка звукового давления, а его длинный хвост изогнётся судорогой, пока каждый сантиметр кожи не станет отдаваться эхом мучений. Старшие разобьют вокруг него замкнутое звуковое поле, где каждый импульс будет глушить сознание. Самое неприятное заключается в том, что они не имеют возможности вмешаться. Им остаётся ждать, пока вибрации утихнут, и кто-то из старших пронесётся мимо, унося с собой истощённое тело. Их укрытие находится в полости между двумя массивными глыбами, где в вымытом временем углублении они однажды хранили находки с обломков. И Тэхён размышляет о том, что его положение ничем не лучше положения изгнанной, потому как любопытство всегда оказывается сильнее любой опасности. Он знает каждый изгиб этого дна. каждую впадину между камней и никогда не боится подниматься выше, даже если понимает, что за этим может последовать. На его хвосте до сих пор остался рубец от нападения одной из сторожевых рыб, но шрам давно потемнел и стал частью узора, неотличимой от перелива чешуи. С Эймаром всё будет решено до захода солнца. Его отправят к окраине общины, где течение едва заметно колышет воду, а стены из обломков древних рифов напоминают о потерянной свободе. Там ему предстоит забыть всё, что он знал, и принять погрузятся как последний долг перед своим расой. Это станет очередным уроком для тех, кто осмелится нарушить порядок и напоминанием о том, что свобода здесь не право, а привилегия, и за её потерю следует забвение.

✧✧✧

Воспоминания о своей прошлой жизни тяготят разум. Они появляются на краях сознания, словно эфемерные силуэты, которые нельзя поймать, но невозможно отпустить. Тогда всё, казалось, далёким и неправдоподобным, как рассказы о привидениях, которым не веришь, пока не сталкиваешься с ними лицом к лицу. Сейчас же эти мифы обретают плоть и кровь, становясь частью его реальности. Дискомфорт в груди говорит о том, что история изгнанной не просто сказка, а отражение их собственной судьбы. Он нарушил клятву верности, которую дал с самого детства, и предал кодекс чести. Его поступок расколол всё, что давало ему опору, и теперь каждое движение и мысль отягощают его. Тэхён прекрасно знал, что любовь к человеку для него была грехом, который не может быть прощён. И всё же полюбил. По-настоящему, без возможности отступить. Ему давно следовало признать эту простую истину, и даже если не Чонгуку, то хотя бы самому себе. Это помогло бы ему перестать мучительно жить на разломе между правдой и притворством. Сирена с силой упирается в стол, сжимая его край, удерживая себя от желания уйти. Он уже никогда не сможет вернуться домой, потому что тот дом остался в прошлом, вместе с тем, кем он был раньше. — Её изгнали, сделали примером того, как не стоит поступать, — он продолжает. — Нам запретили звать её по имени, а те, кто был рядом, отвернулись. Считается, что море само отвергло её. Он замолкает, не рискуя продолжить этот разговор. Отвернувшись, он проходит мимо стеллажа, выравнивая фолиант на полке. Тэхён не решается раскрыть правду, но что-то внутри подсказывает ему, что придётся рассказывать детальнее, чем он планировал. — Та, о ком ты спрашиваешь, сделала то же самое, что и я, — он не может повернуться. Нет, не сейчас, когда его душа буквально выворачивается наизнанку. Однако ему кажется, что если он не скажет это сейчас, то упустит свой шанс и навсегда останется пленником собственных сомнений. — Меня бы изгнали так же, если бы узнали, что отныне моё сердце принадлежит человеческой душе. Он возвращает книгу на место, пока тревожные мысли роятся в голове, рисуя картины грядущего отвержения. На что он вообще мог надеяться, когда так безрассудно раскрыл свои потаённые чувства, и не абы кому, а человеку, который может использовать эту слабость против него? Но как он может сомневаться в Чонгуке, который постоянно доказывал обратное? Отчаяние сдавливает его внутри, не позволяя поверить в то, что спасение может быть реальным. Горькая усмешка пробегает по его губам, но также быстро исчезает, когда он ощущает на своих плечах сильные руки, которые поворачивают его лицом к себе. Он в ожидании ответа, опасается услышать приговор, но капитан хранит молчание, и это молчание кажется ему более болезненным, чем любые признания. Капитан, одурманенный лазурным маревом чужих глаз, не в силах удержаться, а потому притягивает к себе, обхватывая талию. — Забудь про изгнанную. Забудь всех, кто клеймил нас, кто сеял недоверие и вражду. Я желаю видеть тебя рядом со мной. Он не может оторваться от излюбленного тела, а когда сирена чуть наклоняется, позволяя ему поправить выбившуюся прядь волос у виска, в нём и вовсе пробуждается трепетное желание удержать этот миг как можно дольше. — Рядом. Здесь, со мной. Губы сирены дрожат, а дыхание прерывается. Он прикрывает глаза и ощущает прикосновение, опускающееся к затылку и скользящее по линии шеи. Сначала капитан касается уголка его губ осторожным поцелуем, а затем перебирается к уху. — Рядом. Не отпущу. Сладостный шёпот с чужих уст заставляет запрокинуть голову назад, позволяя губам следовать вдоль нежной линии шеи. Тяжёлая мебель, заваленная документами, становится свидетелем их приближения. Чонгук отодвигает в сторону очередную стопку бумаг, освобождая пространство на столе, и Тэхён садится на край, позволяя капитану устроиться между своих ног. Руки находят друг друга снова: одна нежно гладит предплечье, другая сжимает ладонь, подтверждая присутствие и поддержку — Рядом, — повторяет он, теперь уже совсем не слышно, словно это единственное, что имеет значение. Он уверенно обхватывает чужие бёдра и притягивает к себе настолько близко, насколько это возможно. Ткань рубашки натягивается, открывая линию живота, и Чонгук пробирается выше, собирая ткань, чтобы коснуться гладкой кожи. Подушечки пальцев едва касаются слегка влажного от волнения живота, и Тэхён бессознательно вдыхает воздух, прижимаясь ещё ближе. Скрип мебели под их весом, когда капитан меняет позу, устраиваясь удобнее между раздвинутых ног, наполняет пространство комнаты. Сирена сгибает ноги в коленях, упираясь в твёрдый край стола, и наклоняется вперёд. Он, слегка подрагивая, расстёгивают первые пуговицы рубашки капитана. под ней открывается тёплая кожа с темнеющими родинками и мелкими шрамами. Правда, этого недостаточно, и он продолжает исследовать его плоский живот, опускаясь ниже к брюкам. Его ноги всё так же согнуты, пятки упираются в столешницу, колени разведены, а рубашка сдвинулась на плечах, оголяя ключицы и линию груди. Он, красив в утреннем свете, почти нереален, как древний идол, которому молятся в затопленных святилищах. Капитан проводит ладонью от колена вверх, вдоль бедра, останавливаясь у пояса, и подцепляя ткань. Тэхён приподнимает бёдра, помогая, и Чонгук освобождает его от оставшейся одежды, удовлетворённо глядя на оголённое тело. Он кладёт одежду на край стола и устраивается между ног, ближе, плотнее. Руки касаются спины, а пальцы расправляют лопатки, обвивая и удерживая талию. Сирена тянется вперёд, прикасаясь к груди капитана, а мысли о том, чтобы прикоснуться губами, сводят его с ума. Стол тихонько поскрипывает, когда Тэхён приподнимается и с выдохом принимает в себя горячую плоть. Он нежно прикусывает чужую шею, трепетно дыша. Капитан крепко поддерживает его, придерживая спину, а другой ласково скользит по бедру, позволяя телам двигаться в унисон. Волна за волной горячая и неумолимая перекатывается в его теле. Комната наполняется прерывистыми стонами, когда капитан ускоряется, впиваясь в сирену с новой силой. Пальцы осторожно погружаются в волосы, сжимая их у виска, а вслед за этим тянутся губы, оставляя горячие следы на шее. — Сейчас ты мой, и отныне так будет всегда. Я не отпущу тебя в море. Слова обвивают его, словно верёвка, которая всё сильнее сдавливает горло, то ли от переполняющих эмоций, то ли от вздохов, что рвутся наружу, показывая, как ему сейчас хорошо. Он застывает, когда Чонгук проникает в него глубже. Движения ускоряются, и сирена почти теряет способность дышать. Он хватается за затылок капитана, притягивая его к себе и целует вслепую, захлёбываясь в этом поцелуе, как в воде под самой толщей глубины. Капитан оставляет следы на обнажённой шее, которые останутся не только на коже, но и в памяти, на грани реальности и воспоминаний. Тэхён задыхается от этой интенсивности, но не просит прекратить. Он откидывает голову назад, и мужчина касается его груди, накрывая сердце, которое выбрало его. Каждый толчок отзывается в животе, вызывая дрожь вдоль позвоночника и приближая их к пику наслаждения. Они дрожат, крепко цепляясь друг за друга, и, достигнув кульминации, прижимаются лбами, постепенно расслабляясь. — Не отпущу, — проговаривает он, как будто ещё раз заклинает это чувство, не давая ему раствориться. Тэхён не отвечает. Он лишь нежно гладит спину Чонгука, внимательно исследуя каждую впадинку между его лопаток. Мужчина выпрямляется и помогает ему слезть со стола. Деревянные доски пола чуть скрипят под их ногами, когда они ступают на прохладную поверхность, всё ещё не до конца отошедшие от того, что только что произошло. Свет за окнами становится ярче, а это значит, что утро вступает в свои права. Особняк просыпается неохотно: внизу хлопает дверь, и в холле глухо отзываются шаги слуги. — Нужно спуститься, — он подаёт ему одежду. — К полудню я отлучусь в родительский дом. Необходимо обсудить с мамой некоторые вопросы. Сирена надевает рубашку, застёгивает пуговицы и аккуратно разглаживает ткань на груди. Но сзади подходит капитан и помогает расправить воротник, не упуская возможности поцеловать его в плечо. — Случилось что-от серьёзное? — Да. Мне нужно рассказать кое-что, прежде чем я уйду. Не хочу, чтобы ты слышал это от других. Чтобы не понял неправильно, почему я… — он замолкает, подбирая слова. — Почему я молчал до этого момента. — Та изгнанная, о которой ты говорил… Та, чьё имя вам запретили помнить. Это была она, — Чонгук останавливается, проглатывая комок в горле. — Моя мать. Признание, как грозовой раскат в безветрии, пронзает пространство между ними, и сирена чувствует, как мир под ногами отступает. Он не сразу осознаёт смысл услышанного. Мать. Изгнанная. Легенда, запечатанная в запретах, внезапно становится частью плоти, крови его возлюбленного. Он смотрит на него и впервые не знает, что могло бы стать для него утешением. — Советник посвятил меня во все подробности, но я до последнего не хотел принимать это за правду. Думал, он снова путает своё увлечение мифами с действительностью, но оказывается, это не просто миф. — Мы не можем изменить прошлого. Но можем выбрать, кем быть сейчас. Сирена сдаётся под натиском и приближается, нежно касаясь его плеча и ободряюще похлопывая. Его прикосновение будто подталкивает капитана к действию, к тому, чтобы выплеснуть из себя то, что так долго держалось внутри. Он видит, как тот глубоко вдыхает, собираясь с силами, и сразу же помогает, тихо заговорив: — Я здесь, чтобы пройти это вместе с тобой. Она была сильной, но мир не был готов принять такой выбор. Теперь этот мир принадлежит нам, и мы можем строить его по-другому, чтобы прошлое не повторялось. Он поднимается на цыпочки и касается губами уголка его рта. Мужчина закрывает глаза, наслаждаясь поцелуем, который приносит ему долгожданное облегчение и уверенность в том, что отныне всё будет иначе.

✧✧✧

Дом, где Чонгук появился на свет и провёл детство, всегда был для него не просто пристанищем. Это было место, наполненное звуками родных голосов и ароматами домашнего уюта, которые не смогли уничтожить ни течение времени, ни расстояние. Однако почему сейчас ему так сложно принять мысль о том, что он всё же может вернуться туда и вновь ощутить себя в безопасности? Выйдя из экипажа, он не сразу решается войти в особняк. Вековые дубовые двери с характерным скрипом встречают его, и этот звук уже не кажется таким пугающим, как раньше. Напротив, он воспринимает его как знак, оставленный теми, кто жил здесь до него. Неторопливо переступая порог, он ощущает прохладу мраморного пола под ногами. Он замечает вазу с засушенными цветами, стоящую в углу между двумя массивными креслами. Здесь всё остаётся неизменным. Никто не выходит ему навстречу, и он предполагает, что это связано с тем, что слуги заняты подготовкой дома к трапезе. Дальний звон посуды доносится из кухни, где скользят чьи-то силуэты. Он не решается войти в обеденный зал и останавливается у высокого зеркала, висевшего здесь всегда. В отражении он замечает маму. Она стоит у буфета и протирает бокалы, но вдруг замирает, почувствовав, должно быть, чьё-то присутствие. — Мама. Женщина оборачивается, но её лицо не выражает удивления, только небольшая растерянность, быстро скрытая за привычной улыбкой. Смахнув влагу полотенцем, она делает шаг навстречу. — Ты не писал, что приедешь. Всё хорошо? — Просто… решил навестить тебя, — отвечает он, обходя вопрос. Они обнимаются сдержанно, не так, как прежде, и это сложно не заметить. Селина не спрашивает. — Я пойду попрошу, чтобы накрыли на веранде. День солнечный, но воздух немного прохладный. Она уходит почти сразу, оставляя его одного, а он в это время не торопится следовать за ней. Холл остаётся таким же, как в его детстве: у лестницы стоят плетёные корзины, а за стеклом буфета серебряная посудой, которую ему запрещали трогать. Сейчас он дотрагивается до перил лестницы, ведущей в комнаты, где прошла его юность. Но по просьбе матери он направляется к веранде. С дальнего конца сада доносится аромат жасмина и пыльцы. Куст, который весной, когда Чонгуку было девять, посадил его отец, всё ещё цветёт. На круглом столе расстелена белоснежная скатерть, а слуга в строгом сером жилете расставляет фарфоровые тарелки с изящной золотой каймой и чашки. Селина возвращается через пару минут с собранными волосами в пучок. Её лицо светится бодростью, словно она готова встречать гостей ежедневно. Женщина кивает слуге, который тут же исчезает, оставляя их наедине. — Садись. Ты ведь, наверное, устал с дороги, — произносит она, одновременно наполняя чашку чаем. Он садится на стул и поднимает чашку, но не делает глотка. Чай постепенно остывает, а он молчит, не теряя из виду сад, где среди густой листвы яркими пятнами мерцают цветы. Селина действует неспешно. Она делает маленький глоток чая, а затем ставит чашку на блюдце и поправляет ложку. Каждое её движение исполнено грации и спокойствия, но от этого напряжение в груди у Чонгука только усиливается. Он замечает на запястье матери блестит знакомый браслет из зелёного нефрита. Тот самый, что отец привёз из заморской поездки. Он всегда был на ней, но сегодня он как напоминание: здесь ничего не изменилось, только теперь он сам стал чужим. — Я проезжал мимо торговых точек. Там теперь новый трактир. Вместо лавки госпожи Лей, — его голос, слегка хрипит от долгого молчания — Да, её дочь давно собиралась продать землю. Говорит, теперь ездят меньше, а печь пироги уже невыгодно, — отзывается женщина, не поднимая лица. Со стороны может показаться, что это разговор двух чужих людей, между которыми нет ничего общего, кроме того, что их связывают кровные узы. И хотя между ними слышится только непринуждённый разговор, в каждой паузе прячется целый мир, который они разделяют на двоих, боясь этого признать. Чонгук глубоко уважает своих родителей. Его отец, которого уже нет с ним, всегда был для него примером мужества и благородства. Мать, в свою очередь, всегда была источником поддержки и утешения, особенно в трудные моменты. Однако мир вокруг него постоянно меняется, и с каждым годом становится все сложнее найти в нем своё место. Вековые устои разрушаются, и вместе с ними исчезает чувство внутренней устойчивости. Он делает глоток, пытаясь заглушить в себе противоречия, но горечь чая лишь обостряет его состояние. — Как здоровье? — спрашивает он, наконец, и сразу жалеет об этом. Вопрос слишком прямой. — Всё в порядке. Немного устаю к вечеру, но это возраст. Я всё ещё поднимаюсь на чердак без посторонней помощи, так что можешь не беспокоиться. — Я видел леди Дэрби в порту. Сказала, что ты давно её не навещаешь, — говорит он небрежно, но Селина напрягается, хоть это и проявляется лишь в том, как быстро она подбирает с подноса лепестки жасмина, сдутые ветром. — У неё свои заботы. Я не хочу мешать. Сейчас столько новых дел появилось у всех, — она замолкает, не договорив, и быстро меняет тему. — Кстати, в кладовой ещё осталась твоя старая куртка. Думаю, мы могли бы её подлатать, если ты всё ещё хочешь ездить верхом. — Если честно, верхом я давно не ездил. Нет ни желания, ни сил. Она кивает, более не настаивая, а в её движениях появляется растерянность. Женщина ставит перед ним фарфоровое блюдце с только что испечённым печеньем. Его рука машинально тянется к лакомству, но он тут же отводит её в сторону, не в силах даже улыбнуться на проявление этого заботливого жеста. Она продолжает говорить, словно ничего не произошло, но он уже не слышит её или, возможно, просто не хочет их слушать. — Мама, — говорит он внезапно, выдавая всё то, что он так долго сдерживал внутри себя. — Я знаю. Она не пытается его перебить, напротив, пытается уловить скрытый смысл его слов. Однако он не спешит разъяснять свои намерения. — О чём ты, милый? — Я знаю, кем ты являешься. Женщина останавливается, крепко сжимая льняную салфетку. На её лице нет испуга, но в том, как она наклоняет подбородок к груди и внимательно смотрит на сына, ощущается нарастающая тревога, пока ещё не осознанная полностью. Она хмурит брови и выдыхает, надеясь, что он сам всё объяснит, не осмеливаясь озвучить свои опасения. — Чонгук, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — она запнулась, и в её выражении лица отразилось то самое неверие, которого она так боялась всю свою жизнь. — Мне всё рассказали, — начинает он с горечью. — Рассказали про легенду, про безбрежные просторы, где запрещено произносить твоё имя. Про изгнанную, которую спас человек. Селина сжимает ладони в замке, а её пальцы туже сплетаются, пытаясь удержать себя от падения. Она медленно опускает лицо, желая спрятать трепет, который охватывает всё её тело, и слёзы, что вот-вот прорвутся, разрушая тщательно выстроенную стену самообладания. Его сердце сжимается от увиденного. Но как можно простить того, кто обманул тебя в самом главном, предав доверие и разрушив всё, что казалось нерушимым? И ведь отец тоже знал об этом. Знал, но никогда не осмеливался заговорить, защищая и трепетно оберегая тайну своей любимой женщины. Чонгук внезапно поднимается со стула, настолько резко, что стол слегка качается, едва уловимо звеня фарфором. Он едва узнаёт себя: вместо обычного спокойствия его охватывают жестокое разочарование и нарастающий гнев, которых он давно не испытывал. — Своими поступками ты показываешь, что даже родной сын для тебя остаётся посторонним человеком. — Не смей так говорить, — Она встаёт вслед за ним и смахивает скупую слезу с щеки. — Ты мой долгожданный ребёнок, которого мы с твоим отцом так долго ждали. Селина говорит это с такой уверенностью, будто способна этим стереть всё: ложь, годы молчания и тот груз, что он теперь несёт в одиночку. Но слова падают на стол между ними, как ломкие сухие ветви; звук есть, правда, вот жизни в них давно нет. Чонгук оставляет стол позади и направляется к краю веранды, опираясь на прохладные перила. — Ты правда думала, что это никогда не выйдет наружу? Ей тяжело видеть его в таком состоянии, но сейчас не время для объятий, утешений или даже простого прикосновения. Вместо этого она крепко сжимает руки у груди, опасаясь, что он может окончательно отстраниться или сказать что-то, что окончательно разорвёт ту тонкую, почти неуловимую связь, которая всё ещё существует между ними как между матерью и сыном. — Мы с твоим отцом сделали это, чтобы тебя защитить. Чтобы ты рос, не ведая презрения, с которым смотрят на тех, кто отличается от других, — она произносит последнее слово с усилием. — Тебе дарована жизнь, чтобы ты смог вырваться из цепей, а не стать продолжением проклятий прошлого. Она опускает голову, и по её щекам начинают катиться слёзы. Она больше не пытается их сдерживать, потому как бесполезно. Мужчина наблюдает, как её плечи трясутся, и в груди его снова нарастает тяжесть. Душа разрывается от боли, и тонкие трещины начинают расползаться по её глубине, напоминая о хрупкости человеческого духа перед лицом страданий. — Ты всегда была моей опорой, — говорит он негромко. — Не представляю, как жить дальше, но не хочу тебя терять. Он притягивает её к себе, и она не может даже подумать о том, чтобы воспротивиться. Её тело постепенно расслабляется, а тонкая ткань платья шелестит о его кожу. Она приподнимает голову, их взгляды встречаются. Там в тёмных зрачках она видит, как загорается знакомый огонь. Тот самый, что всегда был в глазах Ренара. — Ты очень похож на него. Она нежно проводит ладонью по линии скул, а затем осторожно перебирает густые волосы на висках, пытаясь вернуть утраченное время и близость, которая когда-то связывала их. Капитан склоняется чуть ближе, позволяя себе почувствовать настолько долгожданную материнскую ласку. Его плечи расслабляются, а в груди начинает таять лёд отчуждения. — Он бы гордился тобой, — произносит она, оставаясь на месте. И это единственное, что сейчас действительно имеет значение. Кажется, что теперь можно дышать свободнее, несмотря на всё, что было сказано и услышано. Он выпускает её из своих объятий и обращает внимание на дом. — Пойдём, — говорит она. — Внутри теплее, чем здесь. Сад готовится к осени, и лучше не задерживаться на улице слишком долго. Он кивает и вместе с ней пересекает веранду, чувствуя, как за спиной закрывается дверь. Женщина ведёт его в гостиную, где всё так же стоит высокий книжный шкаф, в котором переплетаются потёртые и аккуратно сложенные альбомы с пожелтевшими страницами, а на столе лежат разложенные книги — те, что он любил читать в детстве, с загнутыми уголками и пометками на полях. Мужчина опускается на диван с мягкой обивкой, а женщина садится рядом, беря один из томов. — Ты помнишь, как мы читали здесь по вечерам? — спрашивает она, не отрываясь от книги под названием «Моби Дик, или Белый кит». — Помню, — на лице появляется улыбка, когда он вспоминает те бесконечные летние вечера, наполненные смехом. — Тогда казалось, что мы успевали прочесть всю вселенную за одну ночь. Селина закрывает книгу и осторожно кладёт её на стол рядом с вазой, в которой благоухают пионы. Чонгук. Он дотрагивается одного из лепестков, размышляя о том, что ему тоже есть в чём признаться. Ему необходимо поделиться тем, кто теперь занимает все его мысли и сердце. Он надеется услышать от неё одобрение, и почувствовать понимание, в котором так долго нуждается. — Есть кое-что, что я должен тебе рассказать, — говорит он, не отрываясь от лепестка, который чуть колышется от его касания. — Тэхён, он… Он не успевает договорить. Женщина крепче сжимает его ладонь, привлекая внимание. — Я знаю, потому как лично была свидетелем вашей особой связи, когда была последний раз у тебя в доме. Она была свидетелем того, как её сын с трепетом и нежностью относился к этому светловолосому юноше. Как смотрел на него, словно тот был самым ценным даром, ниспосланным ему свыше. Как невзначай прикасался, когда на них никто не обращал внимания. Эти сцены говорили сильнее всяких слов, раскрывая чувства, которые он не решался выразить вслух. — Тэхён… он сирена. Ты не испугаешься? — уточняет он, тем самым вызывая у женщины чистый и искренний смех. Он морщится, пытаясь понять, откуда у неё такая реакция, но она улыбается так легко и беззаботно, что это кажется почти неуместным в контексте серьёзного разговора. — Почему ты смеёшься? — Потому что сейчас ты похож на маленького мальчика, — отвечает она, и в её голосе слышится подшучивание. — Который боится признаться в своих проделках. Селина отворачивается к окну, где солнце, скатываясь к горизонту, окрашивает небо в приятные оттенки янтаря и розового. Она поднимается с дивана, осторожно переступая по мягкому ковру и, не торопясь, подходит к полке с фарфоровыми статуэтками, чтобы отвлечься. Она берет одну, внимательно рассматривая мельчайшие детали, и продолжает: — Тэхён… он многое изменил в тебе, не так ли? Он слышит в словах матери не просто вопрос, а попытку понять, разглядеть ту тонкую грань, что определяет его нынешнее состояние. В голове крутится вопрос: почему для неё это не стало трагедией? Почему она так спокойно реагирует на эту новость, словно это давно было частью их повседневности? — Ты права. Он смог показать мне, каково это быть собой. Он продемонстрировал мне, что открытость и чувствительность не делают человека слабым. С ним рядом я перестал притворяться. Селина кивает, а затем поправляет выбившуюся прядь, обрамляющую лицо. Подходит к буфету, открывает нижнюю дверцу и достаёт плетёную коробку, на которой выцвела старая лента. Осторожно развязав её, она вытаскивает оттуда небольшую тетрадь, исписанную тонким почерком, и передаёт её Чонгуку. — Это твоя тетрадь, в которой ты делал наброски растений. — Я давно полагал, что она потеряна. Капитан с неверием берёт тетрадь. Края чуть надорваны, а на страницах проступили желтоватые пятна, оставленные, возможно, чаем или соком с летней кухни. Он перелистывает первые листы, узнавая собственные каракули: неровные подписи под зарисовками листьев и корней, лаконичные заметки о лечебных свойствах трав, выведенные мелким и старательным почерком. — Ты тогда собирал всё сам, — говорит она, глядя на одну из зарисовок. — А потом приносил домой в карманах. Помнишь, как однажды у тебя завелись семена на подушке? — И в обуви, — усмехается он. — Ты тогда сказала, что сад вырастет прямо под кроватью. В уголках её губ появляется ответная улыбка. Она берёт тетрадь, открывает её на середине и показывает ему страницу, на которой рядом с изображением лаванды детским, немного корявым почерком написано: «Когда мама болеет, она пьёт чай с лавандой». Он удивлённо приподнимает брови, хмыкает и качает головой, не в силах поверить, что это написал он сам. Ночь подступает к дому незаметно. Тьма заполняет углы гостиной, растекаясь по полу и потолку, пока лампа с тканевым абажуром не остаётся единственным источником света. Селина приносит плед и накрывает им плечи сына, не спрашивая, не предлагая — просто делает это, как когда-то в детстве. Небо затянуто тонкой дымкой, а в глубине сада уже мерцают маленькие светлячки. Мужчина смотрит на них сквозь стекло, вспоминая, как когда-то пытался поймать их в банку и унести в комнату, чтобы они светились над подушкой. Мама тогда говорила, что светлячков лучше отпускать, иначе они гаснут и теряют свою искру. Он зевает, прикрывая рот и откидывается на спинку дивана. Селина замечает это и забирает тетрадь из его рук. Ставит на стол, а после поправляет плед, чтобы укрыть его лучше. Не как взрослого мужчину, а как мальчика, которому снился страшный сон и который просыпался в слезах, пока мама гладила его по волосам. — Доброй ночи, мой мальчик. Чонгук, опираясь на плед и ощущая материнскую ласку, погружается в ощущение уюта. Однако, последним образом, который остаётся в памяти, становится голубоглазое морское создание.