Сирена

«Дом строится не из камня, а на фундаменте доверия. И любая трещина в этом фундаменте наносит гораздо больший урон, чем самые разрушительные вражеские удары».

Чонгук не вернулся домой к вечеру, и, хотя Тэхён ждал его в гостиной до глубокой ночи, он так и не появился. Но всё же внутренний голос подсказывал, что волноваться не нужно. С ним всё в порядке, и поводов для тревоги нет. Единственное, что по-настоящему беспокоило его, так это то, чтобы между сыном и его матерью не произошло разлада. Всё остальное же казалось второстепенным. Уже виднеется рассвет, а это значит, что вскоре дом снова будет оживлён и многолюден. И ему бы уже давно стоило адаптироваться к подобному образу жизни, но это всё ещё даётся ему нелегко. Нет, он больше не отказывается, напротив, старается быть частью происходящего. Порой он помогает Адриану накрыть на стол, расставляя чашки и тарелки, а после выходит с ним на улицу, чтобы вместе проверить небольшую виноградную беседку. Он любит обходить плетущиеся лозы, обрезая сухие ветви и поддерживая молодые побеги. Иногда сирена помогает развесить бельё на верёвке, заботливо расправляя складки, чтобы утром всё выглядело аккуратно. И, хотя слуга не одобряет такие поступки своего господина, капитан не препятствует, позволяя делать абсолютно всё, что тот пожелает. Однако больше не желая оставаться в бездействии, он поднимается с дивана и разминает спину, чтобы избавиться от накопившейся усталости. Взгляд падает на проём в стене, через который слышен дальний звон колокольчика на воротах. Он бесшумно направляется к выходу из гостиной, стараясь не потревожить сон остальных обитателей дома. Основные комнаты ему хорошо знакомы, но есть и узкие коридоры, которые ведут к той части, где обычно находятся комнаты слуг и хозяйственные помещения. Любопытство всегда подводило его, и теперь ему не терпится удовлетворить свой интерес Двери вдоль стены плотно закрыты, а некоторые из них и вовсе имеют тусклую патину и скрипучие петли. А воздух здесь более прохладный, с запахом пряностей, что остаются после приготовленных блюд. Внезапно он замечает одну из дверей, которая выделяется на фоне остальных: она надёжно заперта и выглядит так, как будто её не открывали уже долгое время. Ручка покрыта ржавчиной, а вокруг виднеются едва заметные царапины. Тем не менее, интерес берёт верх. Он подходит и, прислонив ухо, пытается уловить хоть какие-либо звуки изнутри. Но дверь неожиданно поддаётся, и он, не успев сохранить равновесие, падает в комнату. Мгновенно затаив дыхание, он застывает на месте, испуганно оглядываясь вокруг и прислушиваясь к звукам снаружи. Не услышал ли кто его столкновение. Внутри стоит массивный письменный стол, заваленный свитками. На полках лежат загадочные предметы: янтарные бутылочки с неизвестными жидкостями, сухие травы и странные инструменты из металла. Благодаря свету, который льётся из коридора, помещение приобретает двойственное ощущение. Оно одновременно и притягивает, и отталкивает. Тэхён делает шаг внутрь, а мысли вертятся вокруг того, что же здесь могло скрываться. Но прежде, чем он успевает осмотреться, до его слуха доносится еле заметный гул. Кто-то идёт по коридору. Впопыхах он возвращается к двери, плотно её закрывает и лишь после этого прислоняется к холодной стене, стараясь успокоить своё учащённое дыхание. Но радость длится недолго. В коридоре раздаются шаги, которые становятся всё громче, а неразборчивый голос звучит всё отчётливее. Сердце бешено колотится, вторя каждому звуку, и он быстро ищет укрытие. На глаза попадается резной шкаф с приоткрытой дверцей, и, не найдя решения лучше, он молниеносно прячется внутри, где через маленькие щёлочки видно, как длинная тень скользит по полу коридора. Он сжимается в шкафу, стараясь не издавать ни звука. Рука невольно задевает старинное покрывало, висевшее на крючке, и оно медленно соскальзывает вниз. Распластывается у его ног, собираясь в неровные морщинистые складки. Силуэт резко останавливается, прислушивается, а после делает несколько шагов в его сторону. Сквозь щель в дверце он видит, как высокая фигура в тёмном халате наклоняется, ощупывая воздух в поисках источника звука. Однако внезапно приглушённый голос женщины звучит у дверей, отрезвляя его охранника: — Адриан, поторопись, времени мало, — звучит откуда-то размеренно. Фигура вздрагивает, а Тэхён закрывает ладонью свой рот, чтобы не выдать своё присутствие. Силуэт, отказавшись от поисков, разворачивается и, миновав дверь шкафа, уходит по коридору, оставляя за собой скрип половиц. Юноша не спешит выходить, до конца прислушиваясь к удаляющимся шагам, пока те совсем не затихают. Он неуверенно выбирается из укрытия, проводя пальцами по холодной резьбе шкафа, и всматривается в комнату, в которую только что ступил. Слышит, как вдалеке закрывается дверь, и понимает, что теперь у него есть немного времени, чтобы осмотреться. Внутри всё ещё стучит набатом, но разум быстро переключается на предметы вокруг. В дальнем углу раскинулся массивный письменный стол, почти полностью заполняя пространство. Создаётся впечатление, будто именно он служит невидимым центром этой таинственной комнаты. Его поверхность завалена стопками писем, и Тэхён не может устоять перед искушением. Он тянется к одному из конвертов, и раскрывает его края. Аккуратные строки прерываются неожиданными изгибами, словно сама рука писавшего стремилась спрятать нечто сокровенное. Текст начинается с формального приветствия, после которого следует непривычно тревожное содержание. В переписке говорится о встречах, о которых нельзя распространяться даже среди ближайших. Обсуждаются некие поручения, выполнив которые, адресат должен держать язык за зубами. Слова вырываются из строки в строку. Предупреждения о посторонних взглядах, просьбы избегать лишних вопросов и тонкие намёки на что-то важное. В одном из посланий звучит имя Чонгука, а также указана непонятная встреча на вечер и точная дата. Эти слова тяжёлым грузом падают на сердце. Он роняет письмо и спешно закрывает рот двумя ладонями, сдерживая крик, что рвётся наружу от ужаса. Шорох кажется невыносимо громким, и он тут же опускается на колени, собирая листы в одну кипу. Краем глаза он замечает кожаную папку, придавленную чернильницей. Она выделяется своей плотностью, будто внутри находится нечто более значительное, чем просто старые записи. Так и есть. Внутри, лежат документы с печатями, наброски карт и схемы, на которых обозначены маршруты. В каждом уголке схемы можно увидеть почерк, идентичный тому, что используется в письмах. Вновь имя капитана и даты, среди которых есть и вчерашняя. Ни одной лишней строчки, всё строго по делу, почти поэтапно изложенный чужой распорядок дня. Между бумагами лежат два плотных куска пергамента, каждый с аккуратно вырезанным гербом. Первый изображает красный клинок, устремлённый вверх на фоне чёрного щита. На другом — чашу, которую обвивает серебряная змея, и всё это на тёмно-зелёном фоне. Сирена поворачивает их к свету, стараясь рассмотреть детали, но ни один из символов ему остаётся не знакомым. Он складывает пергаменты и прячет в карман брюк, решив, что позже обязательно покажет их Чонгуку, тот наверняка поймёт, что означают эти знаки. Заметив, что время ускользает, он возвращается к кожаной папке и быстро пролистывает оставшиеся документы. Среди них ещё несколько писем, датированных прошлыми неделями, и плотная карта с расчерченными путями. В некоторых местах рядом расположены имена, и он останавливается, когда видит своё. Внезапно из-за стены слышится глухой грохот, и Тэхён резко поднимает голову. Предположительно где-то рядом открывается окно или сдвигается мебель. Он закрывает папку и возвращает её на место, стараясь вернуть прежний порядок. Окинув комнату в последний раж, он уже собирается выйти, но в одном из ящиков письменного стола замечает металлический отлив. Оттуда он достаёт металлический ключ с изогнутым зубцом. На его рукояти выгравированы та же змея, что обрамляет один из гербов. Не успевает он спрятать находку, как в коридоре вновь раздаётся топот. Без колебаний он задвигает ящик, подходит к двери и замирает, прислушиваясь. Шаги приближаются, но не к этой помещению. Кто-то спешит мимо, унося с собой короткий отрывок разговоров. Сирена ждёт, пока всё успокоится, а затем выходит, тщательно закрывая за собой дверь. Замок не защёлкивается, но он не тратит времени на лишние попытки и быстро уходит. Сквозь арочный проход перед ним возникает уже знакомая фигура Адриана. Юноша сосредоточенно движется между столами в обеденном зале, расставляя фарфоровые тарелки и расчищая место для завтрака. Слуга берёт из большого короба только что испечённый хлеб и укладывает его в плетёную хлебницу. Вздохнув, он рассматривает последние приготовления, убеждаясь, чтобы всё было идеально. Лишь опустив нож для масла, он на мгновение замирает, и только тогда, обернувшись, замечает Тэхёна, стоящего у самого края зала. — Простите, господин, — начинает он, но с ноткой удивления. — Не ожидал вас здесь увидеть. Всё ли в порядке? Сирена напрягается, стараясь найти подходящие слова, но внутреннее беспокойство всё равно берёт верх. Он ощупывает карман, где прячется пергамент с незнакомыми гербами, а затем отрешённо кивает. — Да, просто... хотел проверить кое-что, — отвечает он, стараясь не выдать смятение. — Не хотел мешать вам. — Вам точно не нужна помощь? — Адриан взвешивает правдивость сказанного. — Нет, спасибо... Ничего важного. Слуга молчит, внимательно слушая, а затем без лишних вопросов возвращается к сервировке стола. Тэхён делает несколько шагов назад, поворачивается и направляется к выходу из зала, чувствуя, как тяжесть незримой тайны тянет за собой. Дверь, ведущая на задний двор, открывается, и прохладный утренний воздух мгновенно обволакивает его. Он делает глубокий вдох и пытается хоть каким-то образом усмирить внутреннюю суматоху. Останавливается у небольшой скамьи под широкой ветвью, опирается на неё локтями и закрывает глаза. Пауза растягивается, позволяя размышлениям обрести форму. Сердце постепенно успокаивается, а разум возвращается к бумагам и символам, что сейчас греются в брюках. Их загадочность манит к раскрытию, но с каждым моментом становится ясно, что эти секреты гораздо более сложны, чем он мог себе вообразить. Как рассказать обо всём этом Чонгуку? Как он отреагирует, поверит ли ему? Не скажет ли он, что это всего лишь случайная цепь совпадений или плод воображения? Нет, нет, нет. Он ведь ясно видел всё своими глазами. Почерк в письмах, имя капитана, маршрут, совпадающий с датой его исчезновения. Это не игра воображения и не следствие недосыпа. Он не выдумал гербы, не придумал змею на рукояти ключа, не дорисовал в уме эти схемы с его собственным именем, затесавшимся среди чужих. Всё это было там, в комнате, покрытой секретами, которые хранились в темноте не один год. А Адриан? Неужели он во всём этом замешан? Это предположение приходит внезапно, и сразу же начинает сдирать с него ломкий покров доверия. Он старается её отбросить, найти оправдание, но чем дольше молчит, тем устойчивее она становится. Слуга всегда был рядом. Помогал, подсказывал, появлялся вовремя и знал, когда лучше промолчать. Он никогда не задавал лишних вопросов, никогда не проявлял лишнего интереса и именно в этом теперь таилась угроза. Его присутствие было настолько привычным, что Тэхён просто перестал его замечать, а теперь каждое воспоминание об Адриане казалось пропитанным новым смыслом. Он ведь действительно всегда знал, где что лежит. Не нужно было подсказывать, куда положить письмо или откуда достать старый план особняка. Адриан уже всё знал. Слуга, да, но слишком внимательный, слишком... осведомлённый обо всём, что происходит. Но теперь, возвращаясь к утреннему разговору, сирена замечает в его голосе сталь хладнокровия и едва уловимый оттенок насмешки. Почему он не удивился, увидев юношу там, где тот не должен был быть? Почему не спросил лишнего, а лишь кивнул и вернулся к делам? Знал ли он о тайнах, спрятанных за той запертой дверью? И если знал, то чьей стороной он был в этой истории? Каждое воспоминание только усиливает мучительное чувство сомнения. И чем больше он пытается найти оправдание, тем отчётливее чувствует, что за этим привычным лицом скрывается нечто гораздо более мрачное. Слуга, который всегда казался лишь тенью на заднем плане, может оказаться ключом к разгадке или же самым страшным из предателей.

✧✧✧

Чонгук не появляется ни за завтраком, ни во время обеда. Тэхён, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, снова и снова поднимает взгляд к дверям, но они остаются неподвижными. День клонится к вечеру. Время быстротечно движется к ужину, и сирена, не находя себе места, про себя обращается к Посейдону, взывая о защите для капитана, надеясь, что с ним всё хорошо. Примерно через час в глубине дома начинают раздаваться характерные звуки. Мерные шаги, короткие указания и шорохи, когда двери открываются и закрываются. Слуги выходят один за другим: расправляют складки на шторах, поправляют подсвечники и с особой тщательностью расставляют обувь у входа. В их действиях чувствуется спешка, та самая, что всегда предшествует возвращению важного человека. Сирена быстро поднимается с лавки и пересекает двор, ступая по плитам, покрытым узорами мха. Ветер уже не холодит, но колышет полы его рубашки, и ткань липнет к коже, когда он прибавляет шаг. Он проходит через боковую арку, минует небольшую галерею, и выходит в главный холл, куда сходятся все дороги этого помещения. Он замирает у основания лестницы, когда видит, как над входом раскрывается массивная дверь, и на пороге появляется Чонгук. Молча он оглядывает помещение, проверяя, не изменилось ли что-то за время его отсутствия, и только потом задерживается на юноше. — Ты откуда так спешишь? — спрашивает он, подходя ближе, и не дожидаясь ответа, протягивает ладонь, касаясь чужих щёк. Капитан пристально всматривается в его лицо, пытаясь уловить ускользающую истину. Тень усталости, отблеск пережитого, след слёз, хоть малейший знак того, что произошло в те дни, когда его не было рядом. — Лицо горячее, — произносит он чуть тише. — Ты не простыл? — Просто немного подавлен. — Подавлен, — повторяет мужчина, примеряя это слово на действительность. Его ладонь опускается, но он не отходит. — Из библиотеки шёл? — Не совсем, — отвечает Тэхён, стараясь удержать голос ровным. — Там... неважно. Капитан слегка прищуривается, но не настаивает на немедленном ответе. Он понимает, что если сирена захочет поделиться информацией, то сделает это позже. Вместо этого он поручает рядом стоящему Адриану накрыть стол для ужина, а сам берёт юношу за руку и уводит за собой. Входя в кабинет, он притягивает Тэхёна ближе и нежно скользит пальцами по спине, а их губы встречаются в лёгком, но настойчивом поцелуе. В нём сосредоточена вся глубина ожидания и накопленного за время разлуки желания. Сирена, несмотря на внутреннее беспокойство, отдаётся моменту, позволяя раздумьям затуманиться хоть на миг сегодняшнего дня. — Я так соскучился. Капитан отпускает ладонь, но его пальцы остаются на коже, считывая каждый узор мышц. Мужчина касается изгиба плеча, а затем плавно переходит к шее, нежно её массируя. Ласково, едва касаясь, его губы скользят к ключицам, оставляя за собой влажный след. — Мои мысли были заняты только тобой, жемчужина. Я не мог думать ни о чём другом. Признание повисает в воздухе, впитывается в стены, в ткань его рубашки, а также остаётся между их телами. Он продолжает удерживать его за талию, и вместе они опускаются на кожаный диван. Тэхён, опираясь локтем о мягкий подлокотник, садится боком, оставляя немного пространства между ними. Чонгук же устраивается рядом, чуть разворачиваясь корпусом для полного удобства. — Ты не ел сегодня? — интересуется он, поглаживая его по рукаву. — Ты выглядишь взволнованным. Тот качает головой, избегая прямого контакта, и сдавленно втягивает воздух, поджимая колени к груди. Ладони судорожно прячутся под подолом рубашки, и в этом жесте виднеется отчаянная попытка удержать то, что давно разъедает изнутри. — Я обедал. Разве что… я немного запутался в одном из коридоров сегодня утром, — говорит он, избегая лишних подробностей. Капитан понимающе кивает и подсаживается чуть ближе, тем самым предлагая свою поддержку. — Расскажи мне, — просит он негромко. — Что произошло? Тэхён медлит, но в конечном итоге решается. Достаёт из кармана сложенный пергамент и кладёт ему на колени, чтобы тот лично осмотрел находку. И его лицо тут же меняется. Неподдельный интерес смешивается с удивлением — Откуда у тебя это? — спрашивает он спокойно, при этом осматривая окружение, словно ожидая чего-то ещё. — Я обнаружил это в одном из помещений. Там было множество писем и документов, которые я ещё не успел изучить, но среди них были планы, секретные маршруты, назначенные даты встреч и число, — он останавливается, не в силах продолжить. — Дата, когда нас с Чимином похитили и привезли в дом лорда Виконта. Ярость быстрым потоком накрывает его, сжимая грудь до предела. Пальцы крепко сжимаются на пергаменте, и бумага мнётся, скрипит под нажимом, сопротивляясь, но не в состоянии вырваться из цепких рук. Губы сжимаются в линию, а голос, когда он повторяет вопрос, прорывается наружу без всякой преграды: — Ты говоришь, что обнаружил это в особняке? — Я не знаком с этими гербами. Ни один из них мне не известен, и я не знаю, к каким семьям они принадлежат, поэтому я взял их, чтобы показать тебе. — Это герб Блэдморнов, принадлежащий Виконту. Клинок является отличительным знаком их рода. Я не думал, что увижу его здесь, тем более в твоих руках. Он указывает на первый герб, а после поворачивает пергамент, чтобы показать второй. — А вот это... — голос становится холоднее, а черты лица жёстче. — Дом Валмиров, к которому относится советник Сокджин. Тэхён смотрит на символ, и ощущает, как что-то внутри сжимается от непонимания. Чонгук поднимается и кладёт кулачки бумаги на стол, развернув их полностью пред собой. — Змея... — он произносит это с едкой насмешкой, будто вкушая горечь собственной обманутой веры. — Я всегда считал, что Сокджин умён, но теперь ясно: ум всего лишь маска хищника, который вползает в доверие, чтобы потом бросить нож в спину. Он стремительно оборачивается, делает несколько шагов к окну и хватается за подоконник, пытаясь сдержать бушующую внутри злость. — Где именно ты нашёл этот пергамент? Назови комнату, дверь, что угодно. Нам нужно понять, кто позволил этому попасть сюда. — Честно говоря... — Тэхён колеблется, ощущая давление. Он отводит глаза, собираясь с мыслями. — Я не знаю, чья это была комната. Просто она выделялась среди прочих, и, оказавшись внутри, я увидел на столе бумаги. А потом туда зашёл Адриан. — Что значит «выделялась среди прочих»? Ты не знаешь, чья она, а это всё равно попало сюда? — его голос поднимается с каждым словом. Он словно растёт в размерах, становится больше и страшнее, не напоминая собой простого человека. — Не может быть, чтобы Адриан… Это невозможно. Адриан самый преданный человек из всех, кто здесь мне служит. — Я видел своими глазами, — сирена тут же поднимается на ноги, подходит к капитану, и берёт его за плечо. — Это правда. Я не хочу ошибаться, но не могу отрицать факт. Там были бумаги, и он входил туда. — Проклятье, если Адриан продался. В таком случае наша защищённость оказывается под угрозой. Чонгук не медлит. Тянется к пергаменту и безо всякой жалости разрывают его пополам, а затем на множество маленьких кусочков, которые падают на пол, рассыпаясь между ног. — Что теперь с ним будет? — спрашивает Тэхён, стараясь унять дрожь. — Мы будем делать вид, что ничего не произошло. Пока. Адриан не должен знать, что мы что-то знаем. Если он действительно предал нас, значит, это тщательно спланировано, и он рассчитывает на безнаказанность. Измена подобна отраве, тогда как открытая война ведёт к немедленной гибели. Мы будем действовать осторожно, пока не найдём доказательства и не обезвредим врага. Мужчина стискивает ладони до боли, и сухой хруст суставов звучит в тишине так, будто кто-то собственноручно ломает себе кости. Уголки его губ подрагивают, а лицо всё ещё пылает от ярости. Сирена молча наблюдает за ним, не осмеливаясь нарушить разросшееся между ними напряжение. — Чёрт возьми. Если этот мерзавец всё это время водил меня за нос, если он прикасался к моим вещам, заходил в мои комнаты, знал, куда я хожу… Он пинает один из клочков, отбрасывая его в сторону, как будто этим движением можно выбросить прочь всю мерзость услышанного. Взрываясь проклятиями, он резко ударяет кулаками об стол, заставляя посуду на полке вздрогнуть от удара. — Он будет жалеть, что родился, — бросает он сквозь зубы. — Если это подтвердится... Стук в дверь прерывает его агонию, и Тэхён встречает это с облегчением: предположение о том, на что Чонгук готов ради мести предателю, заставляет его напрягаться до предела. Этот неожиданный звук дал ему передышку, давая возможность немного расслабиться. — Господин, ужин подан, — голос Адриана звучит за дверью. В последний миг, преодолев себя, хозяин дома объявляет, что они скоро выйдут, и, не теряя времени, подходит вплотную к сирене. Настолько близко, насколько это может быть возможно. — До конца ужина ты не отходишь от меня ни на шаг. Ни в гостиную, ни в галерею, ни в библиотеку, ни куда-либо ещё. Ты понял меня, жемчужина? Сирена кивает, но беспокойство, продолжающее гнездиться, не отпускает даже перед лицом капитана. Мужчина не ждёт возражений, а затем, приобняв за талию, они входят в просторный обеденный зал. Стол уже накрыт, а слуги, не поднимая лиц, расставляют последние блюда. Тарелки дымятся, разнося по залу терпкий аромат тимьяна, запечённого мяса и томлёных фруктов. Чонгук не осматривается. Он подводит юношу к дальнему концу стола, не отпуская его до последнего момента. Нехотя он это делает только ради того, чтобы отодвинуть для него стул. Заботливый жест, не оставляющий за собой выбора: сирена садится, стараясь не смотреть на дверь, за которой исчез Адриан. Капитан садится рядом, и, взяв бокал, неспеша делает первый глоток. Трепещущие языки огня в канделябрах отражаются в нём тёмными золотыми пятнами. Он выдыхает, оборачивается к Тэхёну и, почти шёпотом, спрашивает, будто между делом: — Скажи, ты по-прежнему считаешь, что лимон с мёдом является лучшим средством от усталости? — Лучше только грейпфрут в вине, но ты тогда сказал, что это кощунство. — Я всё ещё так думаю. И, если повар сегодня решит добавить сюда цитрусовые, я… — он наклоняется чуть ближе и понижает голос. — Я велю ему выбросить всё в море. Голубоглазый смеётся, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Его плечи расслабляются, а ноги под столом удобно вытягиваются. — Ты помнишь, как впервые попробовал медовую пасту с перцем? — продолжает капитан, подцепляя кусочек мяса. — Ты тогда чуть не обжёг язык, но всё равно доел до конца. — Потому что ты смотрел на меня, будто это был экзамен, — фыркает он и откидывается на спинку стула. — Я подумал, если я не доем, ты подумаешь, что я слаб. — При нашей первой встрече я уже знал, что ты сильнее всех. Чонгук говорит это спокойно. Без вызова, без необходимости доказывать что-либо, потому как это самая настоящая истина. Каждый вздох сирены теперь звучит честно, без притворства, а голубые глаза не бегают в поисках спасения. Он остаётся, чтобы встретиться с реальностью. И это не слабость, а иная грань мужественности, которую капитан видит и ценит в нём больше, чем все доказательства прошлого. Тэхён больше не стремится вернуться домой. Бескрайний океан, где волны одна за другой уносят остатки былого, уже не манит его. Раньше казалось, что там — в тех неведомых дальних просторах — скрывается смысл, но сейчас эти воспоминания оставляют за собой лишь покалывание на коже и болезненную пустоту внутри. Искать спасения в далёких горизонтах оказывается бегством. Ложное представление о том, что можно вернуться к прежнему состоянию к той невинности и простоте, которую он когда-то потерял. Это бесполезное занятие, как пытаться поймать волны, которые никогда не утихнут. Старые опасения и надежды растворяются в глубине, уступая место чему-то более приземлённому, но куда более значимому. Нет нужды стирать прошлое, напротив, он учится жить с ним, впуская его в своё настоящее без боли и стыда. Дом не место, куда нужно бежать, а пространство, которое можно создавать своими руками и где можно быть настоящим, не опасаясь осуждения. Там, где капитан видит в нём не ребёнка, что боится взрослеть, а союзника, равного по духу и стойкости. Чонгук — тот самый дом, который не нужно искать на картах или в далёких странах. Он та опора, которая не требует доказательств и не ставит условий, потому что понимает без слов, принимает без вопросов и ценит без оговорок. Благодаря этой искренности создают тот фундамент, на котором можно строить новую жизнь, где прошлое не разрывает, а по-настоящему учит. — Значит, ты ещё и в чужих вещах копаешься? Или это я зря боюсь за свои тайники? Тэхён, не ожидавший такого поворота, нервно вздыхает, стараясь скрыть собственное смущение. — Я не хотел. Просто обстоятельства... — голос прерывается, но капитан покачивает головой, не давая закончить. — Обстоятельства? — Я нашёл одно письмо. И хотел понять, кому оно было адресовано. Я не ожидал, что столкнусь с обманом, но не мог не обратить внимания на скрытые намёки в словах, поэтому попытался понять, не ошибаюсь ли. — Я не скажу, что ты поступил правильно в данной ситуации, но правда даёт власть, а неведение роскошь, которую мы не можем себе сейчас позволить. Чонгук заключает, кажется, очевидное, но осторожность ещё никогда не была лишней. Сирена чувствует, как волнение постепенно сменяется грузом ответственности, словно этот разговор переносит его из мира детских волнений в более суровый мир взрослых игр и хитростей. Он запинается, пытаясь объяснить дальше. — Герб со змеёй я видел дважды: сначала на тех обрывках пергамента, что показал тебе, а после выгравированным на ключе. Это кажется мне слишком подозрительным. — Хочешь сказать, что ключевую роль здесь играет не лорд, а советник? — капитан сдвигает брови, а на губах появляется полуусмешка, которая сразу превращается в едкую тень подозрения. Юноша медлит, а затем кивает. Он сам не уверен в своих доводах. Это всего лишь догадки, крупицы в стоге сена, которые складываются в пугающую картину, но слишком чёткую, чтобы полностью игнорировать. — Я могу ошибаться… Но всё складывается именно так. — Никто и никогда не посмеет причинить тебе вред, пока я дышу. Капитан наклоняется ближе и своей ладонью накрывает ладонь сирены, прижимая её к столу. Костяшки пальцев остаются чуть побелевшими от силы, с которой он удерживает эту связь, боясь, что, если отпустит, всё рассыплется. Слуги ушли, не дожидаясь приказа, и теперь в помещении за длинным столом остаются только они.

✧✧✧

У Чонгука нет плана. Даже намёка на решение, за которое можно было бы ухватиться. Всё рвётся в разные стороны, словно лошади, сорвавшиеся с упряжки, где каждая тянет в свою сторону. Так как же ему поступить? Имя советника и его инициалы мелькают перед глазами не впервые, но если раньше это можно было списать на случайность, то теперь сомнений нет — это знак. Сначала он появляется на фестивале, скрываясь под маской приличного горожанина. Следит за порядком, обходя ряды с торговцами и играющими детьми, а после кидает удочку, где главной наживкой оказывается его мать. Их семейная тайна с удивительными подробностями вдруг всплывает наружу. Подлинные мотивы, давние обиды и настоящее происхождение Селины. Он торопливо пересекает внутренний двор особняка Чонов, где его команда терпеливо ожидает своего капитана. Он долго думал, где можно провести данную встречу, и нашёл самый оптимальный вариант, полагая, что именно здесь они смогут говорить откровенно и без лишних глаз. Собственный же особняк ему больше не кажется таким укромным и безопасным, как прежде. Адриан наблюдал. Внимательно, почти навязчиво, словно стремился уловить каждую мелочь. Он не упустил ни одного движения: когда тот собирался, застёгивая пуговицы; когда молча, оглядываюсь через плечо; а уж когда он бережно поддержал Тэхёна, помогая тому забраться в экипаж, внимание слуги и вовсе стало колким, оценивающим. Будто фиксировал не просто жесты, а собирал самый настоящий материал для доноса. Капитан попросил сирену не упрямиться и не отказывать ему в предложении поехать к его матери. Он говорил спокойно, но в его тоне сквозила настойчивая забота. Мужчина прекрасно понимал: угроза может таиться, где угодно, но, несмотря на это, он всё же надеялся на благосклонность судьбы и на то, что матушка — с её точной интуицией и врождённой сдержанностью — примет нового гостя без предубеждений. Чонгук открывает массивную дверь, не дожидаясь помощи. Прихожая просторная, но не пустая: у стены аккуратно стоит шкаф для оружия, полка с книгами о тактике и странные, расставленные в симметричном порядке, фигурки боевых коней. Коллекция старшего брата Хосока, погибшего на границе десять лет назад. В дверном проёме появляется молодая девушка. Её рыжие волосы собраны в одну густую косу, а большие зелёные глаза быстро скользят по комнате, останавливаясь на незнакомце. На миг он моргает, не узнавая в ней ту, кто когда-то была малышкой с разбегающимся смехом. Она изменилась. Стала выше, стройнее, а во взгляде появилась устойчивая граница, которую не сразу можно пересечь. — Вы… — она нахмуривается, пытаясь вспомнить, где уже видела этого человека. — Капитан Деверо? Это вы? Я… не узнала сразу. — Мэйлис. Время многое меняет. Она вежливо кивает, а затем ничего не говоря, плавно поворачивается, приглашая его идти за собой. Шаги их отдаются мягким стуком по дощатому полу, покрытому вытертым ковром с бордовым орнаментом. На одной из стен, между настенными бра и резной этажеркой, висит герб их семьи. Феникс, возносящийся из пламени, на тёмно-красном фоне. Потемневшая от времени эмаль всё ещё сохраняет глубину цвета, а золочёные края свидетельствуют о былом блеске рода. — Где ты пропадала всё это время? — наконец спрашивает он, когда они выходят в просторный зал с высокими окнами. — Учёба, — отвечает она, не спеша оборачиваться. — Меня отправили в Академию женских искусств в Ардессе. Там обучают дипломатии, искусству вести переговоры и изучают языки. Она останавливается перед массивной дверью с бронзовыми петлями и толкает её, впуская мужчину внутрь. На стенах развешаны старинные гравюры, между которыми крест-накрест расположены два коротких меча. Трое мужчин сидят у камина. Юнги, полулёжа на диване с книгой в руках, поднимает глаза первым. Намджун, ссутулившись, что-то чертит в блокноте, а Хосок на краю кресла играет с кольцом на мизинце. — Я думал, мы уже никогда тебя не дождёмся, — произносит канонир, вскидывая брови и расправляя плечи. Он откладывает кольцо на подлокотник, встаёт и, театрально разведя руки, делает шаг вперёд. — Мы уж начали думать, что ты передумал идти на свою же срочную встречу. Штурман сохраняет невозмутимость, а о боцмане и говорить нечего. Он отрывается от книги, аккуратно закладывает закладку между страниц и откладывает том на столик, ожидая хоть какой-то кульминации. Хосок поворачивается к младшей сестре, прищуриваясь с лукавым выражением. — А теперь, Мэй, — начинает он, растягивая имя. — Не желаешь ли нас покинуть? У нас тут серьёзные взрослые разговоры. Надо ж хоть иногда без юных ушей обходиться. — Мне вообще-то восемнадцать, — сухо напоминает она, скрещивая руки на груди. — Но я всё равно уйду. Только потому, что в этой комнате стало слишком душно. Непреклонность была общей чертой всего семейства Чонов, но из уважения к старшему брату и его гостям она не спорит и сразу же уходит, оставляя за собой цоканье каблучков. Как только дверь за ней захлопывается, Намджун слегка откашливается, поднимает голову и устремляет внимание на капитана, готовясь к серьёзному разговору. — Рассказывай, что случилось. Ты выглядишь не так, как обычно, и мы понимаем, что эта встреча важнее обычного балагура. Чонгук садится на край дивана. Его руки непроизвольно сжимаются в кулаки, когда в голове пробуждается мерзкий змеиный герб. Зловонный символ, который навевает образ тлетворного советника, подкрадывающегося из сумрака. — Похоже, в моём доме завелась крыса, которая докладывает всю информацию обо мне и моих близких третьим лицам, — начинает он издалека, проверяя реакцию своей команды. — И вишенкой на торте является тот факт, что эта крыса совсем не думает о последствиях, когда я до неё доберусь. Их лица меняются. И кажется, что это всё похоже на шутку, но тон капитана оставляет мало места для возражений. Боцман опирается локтем на подлокотник и смотрит в упор, не перебивая. — У тебя есть основания для таких подозрений? Или это лишь интуиция? — Основания есть. Слишком многое совпадает. Они знают, когда мы выдвигаемся в море, когда собираемся сменить курс, когда возвращаемся в порт. Знают, когда я дома, знают, чем я занимаюсь. Это не совпадения. Это слежка, за которой стоит рука, умеющая быть незаметной. Юнги вытягивает ноги, упираясь пятками в ковёр, и рассеянно постукивает пальцами по колену. Хосок переглядывается с Намджуном, а затем встаёт и открывает встроенный в стену буфет. Оттуда он достаёт невысокую бутылку со старой сургучной печатью, наливает в четыре одинаковых бокала и расставляет их по столу. — Такая информация на трезвую голову плохо усваивается, — комментирует он, садясь обратно и протягивая один из бокалов Чонгуку. — Придётся немного понизить градус реальности. — Или повысить. Зависит от точки зрения, — откликается боцман, принимая свой. Он крутит бокал в руках, наблюдая, как жидкость обволакивает стенки, и только потом отпивает. — Значит, ищем крысу. Вопрос только в том, насколько глубоко она зарылась. — У меня есть имя. В комнате на мгновение затихает даже потрескивание дров. Давление сгущается незаметно, скользя по стенам и мебели, впитываясь в кресла, в дерево столешницы, в хрусталь бокалов. Оно будто пульсирует, скапливаясь в углах комнаты, между строк блокнота и на остриях фраз, которые никто не решается высказать вслух. — Адриан. Канонир резко поднимается с кресла, разбивая молчание глухим стуком кулака о деревянный подлокотник. Его глаза горят не просто раздражением, а плотной стеной неприкрытой ярости, которая без предупреждения захлёстывает всех вместе взятых. — Адриан? — повторяет он с едва скрываемым презрением. — Это предательство на самом высоком уровне. Мы делимся с ним своими планами, своей жизнью, а он… Боцман поднимает руку, пытаясь взять ситуацию под контроль, но Хосок не собирается останавливаться. Он вытягивает ладони вперёд и лишь пуще прежнего начинает ими размахивать. — Этот человек, который всё время прятался за маской дружелюбия и ласковых слов, отвлекал меня от реального положения дел! Мы верили ему больше, чем кому бы то ни было, а теперь… — Мы не можем позволить эмоциям затмить разум, — вмешивается Юнги. — Ты уверен, что знаешь обо всём? Есть ли ещё что-то, что нам нужно учесть? — Тэхён рассказал мне о комнате в служебном крыле особняка, куда обычно не заглядывают посторонние. Среди прочих бумаг и записей были письма, два герба и даты, — он делает паузу, задерживая дыхание, прежде чем продолжить. — Дата, когда сирен забрали из наших домов. Мужчина поднимает глаза на Намджуна, и его лицо озаряется пониманием: стоит лишь мелькнуть угрозе в адрес Чимина, как вся его выдержка рассыпается, уступая место пылающему гневу, копившемуся в нём слишком долго. Он готов вырваться наружу и стереть границы между разумом и инстинктом. — Ты сказал, что он видел два герба. Чьи они? — Блэдморн и… — он срывается на горький смех, обнажая всю нелепость ситуации. — Валмир. Неприятно и мерзко. Само сочетание этих домов оставляет привкус гнили во рту. Они должны быть давно погребёнными, как забытые проклятия, которым не место среди живых, но вместо этого цветут и пахнут. Плодятся и разрастаются щупальцами влияния за власть, за кровь, за память, которую пытаются вытравить, но безуспешно. Их имена шепчутся в коридорах старых вековых усадеб, словно эхо далёкой угрозы, которая никогда по-настоящему не умирала. Под масками благородства скрываются те же гнилые корни, что питали древние войны. Их символы вновь и вновь появляются на печатях, в залах совета, на кольцах чьих-то пальцев, как напоминание о том, что зло не уходит, оно просто меняет лицо и терпеливо ждёт своего часа. И хотя их присутствие кажется вечным, скрытая трещина уже появилась в их могучем фасаде. Ветер перемен тихо шепчет сквозь развалины их прошлого, обещая разоблачение и возмездие. С каждым днём их власть ослабевает, а тени, которые они когда-то навлекли на мир, начинают отступать, уступая место свету, который всё равно пробьётся сквозь мрак. Чонгук сам себе обещает, что рано или поздно справедливость восторжествует. Не как громкий триумф, а как неизбежное течение времени, которое неспешно, но бесповоротно приведёт всё на свои места. — И снова здесь всплывает имя советника Сокджина, — Юнги, откинувшись на спинку дивана, потирает виски, стараясь успокоить вихрь в голове. Была бы его воля, он лично раздавил бы его, не оставив и следа, чтобы никто больше не осмелился повторить такую дерзость. — В чём же здесь суть? — Хосок всё так же продолжает небрежно покручивать кольцо на мизинце. — Если лорд Виконт жаждет завладеть сиренами и укрепить своё влияние, то в этом нет ничего удивительного, однако зачем всё это Сокджину? Что он выигрывает, подставляя самого себя? Вопрос действительно интересный. Ответ на него может раскрыть не только его истинные мотивы, но и показать, насколько глубоко он готов зайти ради своих целей, даже если цена окажется слишком высокой. — У меня есть предположение, — Чонгук обращает на себя внимание собравшихся. — Сокджин играет двойную партию. Он не просто соглашается с планом Виконта, он стремится занять его место, скрывая свои настоящие амбиции за маской лояльности. Основа, выстроенная из наблюдений и мелких совпадений, которая больше не выглядят как бред безумца, а становится прочным фундаментом, на котором основывается вся его вера и решимость довести начатое до конца. — Влияние Виконта держится на страхе, — продолжает он. — Но страх служит лишь зыбким основанием. А Сокджин не терпит нестабильности. Ему нужна не просто власть, а власть, подкреплённая доверием или хотя бы тщательно выстроенной иллюзией порядка. — Это вполне объяснимо. Если советник действительно намерен сменить лорда, он будет действовать скрытно и расчётливо, чтобы никто не заподозрил его истинных намерений. Боцман прерывается, когда в комнату входит женщина в строгом платье глубокого синего цвета. Складки наряда ниспадают, подчёркивая её горделивую осанку, а на лице играет та же яркая улыбка, что и у канонира. Поразительно, как большинство черт дети унаследовали именно от неё, а не от господина Чона, который уж слишком отличался от них и внешностью и характером. Только Эрис был его точной копией, но, увы, судьба несправедлива и забирает самых достойных. — Ах, вот вы где собрались, — произносит она так, словно совсем случайно забрела сюда. — Я и не подозревала, что в столь поздний час вы устраиваете подобные совещания. С порога она окидывает стол и разложенные на нём бокалы, а потом обращается к сыну с едва уловимой укоризной. — И всё же, Хосок, неужели вы опять открыли тот буфет? Я просила использовать бутылку только по особым случаям. — Мы решили, что день подходит, — не моргнув, поднимается он, чтобы подлить ей немного в пятый бокал. — И потом, мама, ты сама говорила: не держи хорошее в погребе, если в доме собираются те, кто умеет ценить вкус. — Когда я это говорила, речь шла о десертах, — вздыхает она, но всё же принимает бокал, устроившись в кресле рядом с камином. — Хотя… этот вечер, пожалуй, действительно заслуживает хоть капли хорошего. Намджун встаёт, чтобы принести ей плед, и она благодарит его едва заметным кивком. Комната быстро адаптируется под её присутствие: Хосок выпрямляется, а Юнги убирает ноги с ковра, боясь, что Талиса сочтёт это неприличным. Только Чонгук остаётся неподвижен, сидя на краю дивана, но даже его сжатые плечи постепенно расслабляются. — Вчера заглянула к миссис Дэрби, — начинает она, словно случайно меняя тему. — Она приглашала меня на чай в среду. Говорит, у неё новый рецепт пирога, и я не могу отказать, учитывая, как много её кухонных секретов я пропустила. Хосок тут же отворачивается, ища спасения в углу комнаты. Его лицо неожиданно краснеет, а в горле застревает неловкий смешок. — А ты, сынок, не собираешься в тот же день на ужин с той самой леди, о которой ты мне говорил? — продолжает она, не давая ему уйти от темы. Он почти мгновенно меняет позу, но слишком поздно. Щекам не удаётся сохранить нейтральность, и румянец предательски ползёт вверх, окрашивая уши в малиновый оттенок. Юнги едва успевает приглушить смешок, спрятав лицо за бокалом, а Намджун просто отводит взгляд, в бессилии сохранить серьёзность. — Мама, — протягивает мужчина с улыбкой. — Ну ты же знаешь, это не та самая. Мы просто… обсуждаем архитектуру. Её отец, между прочим, занимался реставрацией ратуши в Севилье. Очень уважаемый человек в своей сфере. — Ах, ну конечно, архитектура. Всегда знала, что ты падок на своды и колонны. Особенно если они в платьях с вышивкой. Хосок прикусывает внутреннюю сторону щеки и усаживается обратно в кресло, надеясь спрятаться в его глубине. Он берёт бокал обеими руками, как будто вдруг заинтересовался его весом, формой и температурой стекла. Штурман старается не смеяться, но, не выдержав начинает говорить нарочито шепеляво: — Своды и колонны, говоришь? Надо будет взглянуть на фасад поближе, вдруг действительно архитектурный шедевр. Боцман кашляет в кулак и делает вид, что изучает полировку ножки бокала. Чонгук впервые за вечер позволяет себе по-настоящему улыбнуться, а канонир, облитый общим весельем, громко выдыхает. Облокачивается на подлокотник и лениво швыряет подушку в сторону главного подстрекателя. Тот ловит её, даже не перестав ухмыляться. — Мама, — начинает он, потирая шею. — Ты же понимаешь, что сейчас они будут дразнить меня до конца недели? — До конца месяца, — вставляет Юнги. — До конца года, если она действительно в платьях с вышивкой, — добавляет Намджун и тоже получает за это подушкой. Она ударяется о плечо боцмана и соскальзывает на пол. Намджун, не теряя времени, подбирает её и показательно поднимает над головой, как трофей, вызывая новый всплеск смеха. Талиса поддерживает веселье, но с тем самым оттенком упрёка, каким мать одаривает слишком непоседливых сыновей. Воздух в комнате словно становится легче, и вместо сжатости появляется лёгкость, уступая место простому, почти домашнему вечеру. — Напомни мне, — Юнги, поигрывая пустым бокалом, переводит внимание на своего друга. — Это не та ли девушка с фестиваля Угасающего Лета? — Она самая, — коротко отвечает канонир и, не дожидаясь дальнейших расспросов, подливает себе ещё немного из бутылки, хотя и знает, что мать наблюдает за этим процессом с едва заметным прищуром. — Ну хоть один из вас наконец подумает о продолжении рода. Я уже начинаю привыкать к тому, что мои внуки будут исключительно воображаемыми. Женщина говорит это без давления, как бы между прочим, и, перехватив у Намджуна подушку, поправляет сбившуюся бахрому. — Впрочем, не буду жаловаться. Мне хотя бы не приходится сидеть за одним столом с чужими детьми и делать вид, что я им рада. А вот Марис из Восточного округа каждую неделю рассказывает, как к ним в дом наведываются невестки с ревущими младенцами и полными сумками претензий. Тридцать лет терпела одного мужа, теперь терпит ещё троих сверху. — Марис сама виновата, — канонир фыркает, отпивает из бокала и заметно качает головой. — С детства растила в них чиновников, а не сыновей. Нельзя же на полном серьёзе давать мальчику имя Альвино и потом удивляться, что он вырастает в человека, который называет кота «граф де Лазур» — Она, кстати, говорила, что граф сбежал. Прямо из окна ванной, через шпалеры, как самый настоящий разбойник. — Умный кот, — хрипло добавляет штурман и тянется за виноградной гроздью, лежащей на фарфоровом блюде. — Я бы тоже сбежал, если б меня называли только титулами, а не по-человечески. Хотя… по-кошачьи. Чонгук, наконец, освобождается от меланхоличной улыбки, позволяя себе невесомый жест радости. Он слушает, как Хосок рассказывает о своих планах на будущее, как Талиса смеётся над забавными историями из прошлого, как Намджун серьёзно рассуждает о новых проектах, а Юнги улыбаясь, дополняет разговор своими умозаключениями. И в этот вечер, среди родных и близких лиц, он впервые за долгое время позволяет себе поверить, что впереди ждут не только сражения, но и моменты мира, радости и настоящей жизни.