чапман ред

едкий холод неприятно колол открытую кожу несмотря на то, что стояла середина июля. вокруг Серафима — темень двора одного из тысячи старых петербургских домов и дым собственной и чужой сигарет. и Глеб. пьяный, возможно, объебанный какой-то дрянью. хер знает, как Серафим в жизни согрешил, что сейчас находился здесь, без права исчезнуть. но пути Господни неисповедимы — приходилось терпеть. сам он был в трезвом уме и твердой памяти, но, честно, хотелось по-другому. как минимум нетрезвым. сзади — спасительная дверь назад, в шумный и душный бар, где вся тусовка. где можно творить дичь и не переживать ни за себя ни за других. но Серафим даже не думал об этом. он вообще почти не думал: мысли не вязались между собой, распадались на миллион осколков, поэтому оставалось тупо пялиться вперёд. туда, где Глеб, шатаясь, курил вторую или третью сигарету — на количество обоим абсолютно похуй. темные кудри Глеба чуть колыхались: ветер в северной столице не на шутку разыгрался. Серафим безбожно залип и отчаянно пытался понять: что он тут забыл? в голове стройным рядом выстраивались события не только сегодняшнего вечера, но и предшествующих месяцев. с Глебом познакомился случайно: музыка удивительно сводит людей. особенно, когда эти люди имеют пристрастие к крепким напиткам, горькими сигаретам и року. и имеют общих друзей. в общем, побухали в Москве весьма весело: чуть менты не увезли в обезьянник. благо, в компании в тот день пили не все, так что выкрутились. тогда, чуть ли не с первой стопки или бокала — Серафим искренне не помнил — они с Глебом сошлись. аж фит договорились записать, что остальные в тусовке дружно засвидетельствовали. так и разошлись: с обещанием организовать совместную работу и взаимно отправленными стикерами в телеграмме. Серафим вернулся в Петербург и через пару дней заметил первые признаки грядущего пиздеца: Глеб из мыслей не шёл. никуда вообще. они не общались, в чате так и висели два стикера: с какими-то мемом из тиктока от Глеба и с милым котом — от самого Серафима. последний так и глазел на этот диалог по три раза на дню. хотел что-то написать, но «просто так» — не комильфо. нужно по совместному треку, если какой-то материал есть. но чертовски хотелось «просто», без контекста и темы. говорить с Глебом хотелось. Серафим отрывками помнил первый вечер, но плотно отпечаталось в памяти, как они говорили, что называется, по душам. и это ебать как понравилось ему. а может не только разговор так зацепил? а потом внезапно Глеб сам приехал в Санкт-Петербург. пересеклись снова неожиданно на тусовке, организованной Федей Букером. там было слишком много народу и слишком много алкоголя. Серафима унесло сильно, в принципе, как и Глеба. в какой-то момент они сидели рядом — плечом к плечу, бедро к бедру, ладонь к ладони. всем вокруг до пизды было, но только не самому Серафиму: внутри прошибало чем-то. от Глеба пахло вишнёвым чапманом, сладким апельсином и совсем чуть-чуть мятой. хотелось раствориться в нем полностью, а лучше вообще сгореть к чертям собачьим, чтобы больше не видеть. так думал Серафим, благополучно засыпая на глебовом плече в ту ночь, пока вокруг был шум, свет и пьяные тела. и всё это повторялось с завидной периодичностью. только впредь Глеб тихо дремал на плече или коленях Серафима. и последний, дивясь сам себе, позволял. и даже решился написать короткое «привет» в один из трезвых дней. ответ последовал молниеносно, а за ним и второе, и третье, и десятое сообщение. снаружи казалось всё донельзя легко и просто: начало крепкой и долгой дружбы. но внутри Серафима разлилось совершенно иное ощущение. и называть его он не торопился — было страшно. боязнь сказать себе самому всю правду. поэтому жил, как жилось: почти не осмысляя и не анализируя, лишь получал удовольствие от общения. но каждое касание Глеба в теле яркими вспышками отдавалось. это неправильно. в один момент все пошатнулось. когда в очередном пьяном, а может и наркотическом, угаре Глеб коснулся своими холодными пальцами щеки Серафима. провел по ней легко, будто проверяя, реален ли вообще человек перед ним. и, наверно убедившись, что это не иллюзия, сбивчиво прошептал: «я хочу быть с тобой». Серафим тогда протрезвел за секунду и в тот же миг оторопел. напротив были бездонные черные глаза, почти лишенные радужки. и бледное лицо с темными татуировками, так резко выделяющимися. и губы чужие были напротив. Серафим тогда ушёл. молча, без предупреждения остальных. вышел из бара в холодную апрельскую ночь, выкурил пачку чьих-то чужих сигарет, которые он спиздил с грязного подоконника на выходе, и растворился в улицах города. он не надеялся — он молился, чтобы все это было его собственным пьяным бредом или хотя бы, что это Глеб белочку словил. но бешеный стук сердца в груди почему-то отчётливо говорил, что произошедшее — голая правда. с той апрельской тусовки он старался избегать Глеба. Серафим прекрасно понимал, что это было по-детски, что можно поговорить, да и в конце концов, все тогда были пьяные, а в таком состоянии какую только чушь не скажешь. но он выбрал самую простую стратегию, в надежде, что всё пройдёт. в первую очередь никому ненужные чувства внутри. сообщения от Глеба в телеграмме: какая-то фотка и короткое «ты как?» висели непрочитанными несколько дней. Серафим понимал, что если зайдет в чат, то сорвётся: начнет писать, начнёт ждать ответа и снова этот ёбаный цикл. он не хотел идти на поводу собственного чувства. теперь с Глебом он не пил, его максимум — бокал красного, а лучше вообще обычная газировка. вопросы на этот счёт сыпались отовсюду, но Серафим привычно посылал любопытных нахуй. не спрашивал только сам виновник таких действий. «оно и к лучшему», — вертелось в голове Серафима, когда он на очередной посиделке выпивал стакан колы, а не коньяка. а сегодня, в теплый, даже жаркий июльский день, Серафим вообще не должен куда-то идти или ехать. его никто не звал: ребята заняты кто чем, тусовка если и была, то точно не у ближайших друзей. но телефон надрывно поет: на экране высвечивается «глеб». Серафим ни секунды не думает, берет трубку сразу. только потом понимает: он же сторонится Глеба. не хочет признавать, что внутри все на клочья рвётся из-за него. но уже поздно. — алло, Сим? — такая форма имени бьёт точно в сердце. ещё и сказано так ласково, так по-родному, что Серафим на все готов. — да, что случилось? — приедь. пожалуйста. нужен, — речь отрывистая, пьяная, — я в Питере. Серафим порывается спросить зачем, но на самом деле ему плевать — он приедет и так, без объяснений. и похуй, что они друг другу едва друзья. — адрес, — выдыхает в трубку, параллельно ища чистые носки в комоде. теперь он здесь. кругом двор, темень, дым, Глеб. последний еле держится на ногах. курит хуй пойми какую сигарету — любимые чапман ред. и смотрит-смотрит-смотрит. не слишком внимательно: взгляд плывет от количества выпитого, а может ещё и снюханного. — и зачем? — вопрос скорее риторический, но тишина и неопределенность знатно заебали Серафима. — я без тебя не могу, Сим. так же, как и тогда Серафим замирает. он не хочет в это верить. это ложь. всё так неправильно. — пить меньше надо, чтоб такую хуйню не говорить, — выдавливает из себя с трудом, потому что в глазах застывают слезы. от холода, конечно. — я понимаю, что я говорю. не надо меня за неадеквата держать, блять, — зло бросает Глеб. — а за кого тебя ещё держать? пьешь, нюхаешь, а потом звонишь мне, почти незнакомому, чтобы я приехал. адекватные люди так делают? — так делают влюбленные, если ты, долбоёб, ещё не понял. первая реакция Серафима: вмазать по лицу за «долбоёба», а вторая: оцепенеть и чуть-чуть подумать. смотрит пристально в глаза напротив: такие же безупречно черные, как и обычно. в голову ничего не идёт, мысли ускользают одна за одной. «хватит, надумался», — единственное, что мелькает в сознании перед тем, как Серафим приникает к глебовым губам. они на вкус — чистейшая вишня, отдающая табаком. или наоборот. Серафиму с высокой колокольни срать. целует мокро и развязно — отвечают ему тем же. рука в чужих кудрявых волосах кажется естественной — так удобнее прижимать ближе. он почти в экстазе, наркотики не так штырят как Глеб. его-то раньше от одних прикосновений уносило, а сейчас так вообще крышу сносит. отрываются друг от друга только чтобы вздохнуть. Серафим пьян без единой капли алкоголя. его пьянит Глеб — его ахуенное худое лицо, яркие глаза, тонкий нос и алые, чуть распухшие после поцелуя губы. он от него сошел с ума окончательно. Серафим не ждёт какого-то благословения для нового поцелуя, а грубо притягивает к себе. Глеб и не противится, позволяет быть себе ведомым. Серафим лапает всё, до чего дотягивается: плечи, бедра, даже под футболку умудряется залезть. кожа Глеба горячая, на контрасте с ледяными ладонями Серафима так вообще кипяток. в голове — звенящая тишина. благодать. железная дверь бара скрипит, открываясь, а через секунду хлопает. им двоим, объебанными друг другом, похуй кто и что увидит. и на ветер ледяной похуй. на абсолютно всё плевать. — не будешь жалеть? — улыбается Серафим, закуривая последнюю сигарету из глебовой пачки. — блять, ты реально дурак, — говорит Глеб, а в ответ слышит звонкий смех. Серафим чувствует родное тепло глебовой ладони, а всё остальное было неважно.