Ее имя

Гермиона проснулась не сразу — ей хотелось задержаться ещё хоть на минуту в сладком остатке сна, где Беллатрикс делила с ней эти мгновения. Но реальность ворвалась в её утро резко и шумно. — Ну скажи, Парвати, этот локон лучше заколоть вперёд или оставить свободным? — звенящий голос Лаванды наполнил спальню так, будто колокол прозвенел прямо над ухом. — Сегодня ведь День всех влюблённых, я должна выглядеть… просто потрясающе! Гермиона едва сдержала стон и перевернулась на бок, натягивая одеяло на голову. Но это её не спасло. Шуршание тканей, запахи косметических зелий и безостановочный поток болтовни Лаванды буквально сотрясали комнату. — Рон ведь наверняка что-то приготовил, я уверена, — продолжала Лаванда, кокетливо смеясь. — Он такой… спонтанный. Вчера даже взял меня за руку перед всем залом! Ох, как он мило покраснел… Парвати захихикала, соглашаясь, и Гермиона сжала зубы. Всё это звучало как надоедливый жук возле уха. Вчерашний румянец Рона и вправду был ей заметен, но вовсе не умилительный. Гермиона вспомнила, как Лаванда при каждом удобном случае вешалась ему на шею, и внутри всё сжалось не от ревности — от раздражения и неловкости. — Гермиона, — вдруг обратилась к ней Лаванда, заметив движение под одеялом, — ты такая мрачная с утра. Всё из-за Рона, да? Я понимаю, тебе тяжело привыкнуть, что он теперь со мной, но мы ведь не можем скрывать наши чувства вечно! Гермиона резко сбросила одеяло и села на кровати, глядя на Лаванду так, будто та только что заявила, что собирается выйти замуж за тролля. — Поверь, — отрезала она холодно, — моё настроение никак не связано с твоими… чувствами. Лаванда слегка приподняла брови, но тут же перевела это по-своему, наклонившись к Парвати: — Видишь? Она просто всё ещё злится. Типично. Но это пройдёт. Гермиона закатила глаза. Ей хотелось закопаться обратно в подушку и снова увидеть Беллатрикс — увидеть ту улыбку, которую никто и никогда не увидит в реальности. Но вместо этого она слышала щебет Лаванды, звон косметических баночек и восторженные ахи, словно весь мир крутился вокруг праздника, который для Гермионы сегодня казался издевательством. Она глубоко вдохнула, пытаясь собраться. Всё равно придётся идти в Большой зал, и там будет ещё хуже: розовые гирлянды, бумажные сердечки, хихиканье… А ей только и хотелось — тишины. И, может быть, снова закрыть глаза, чтобы вернуться к тому, кто становился её самым запретным, но самым желанным сном.

***

Большой зал в то утро буквально гудел, как улей. Столы были украшены мерцающими гирляндами из зачарованных роз, над головами студентов плавали розовые сердечки из сияющего тумана, а где-то в углу добавили к завтраку едва слышное романтическое напевание. Гермиона вошла, держа под мышкой «Ежедневный пророк», и машинально поискала глазами Гарри. Он сидел один, чуть поодаль от привычной компании, и лениво ковырял вилкой в тарелке с яичницей. Мрачное выражение лица, ссутуленные плечи, отрешённый взгляд — явно не в духе. Гермиона, не придав этому значения сразу, привычно устроилась рядом, разлила себе кофе и раскрыла газету. Шуршание страниц и горьковатый запах напитка помогли ненадолго отгородиться от шума и восторженных возгласов, которыми бурлил зал. — Представляешь, у нас с Парвати двойное свидание в Хогсмиде! — пронеслось с другой стороны. — О, это будет так романтично! — вторила Лаванда, свесившись на плечо Рона. Гермиона мельком взглянула на них и тут же пожалела, что сделала это. Лаванда буквально обвивала Рона, словно он был не человеком, а аксессуаром к её наряду, а Рон, как всегда, не знал, куда девать руки, но всё же не сопротивлялся. Гермиона резко вернулась к газете, делая вид, что не слышит их хихиканья. Чуть дальше за столом Джинни сидела рядом с Дином Томасом. Они то и дело склонялись друг к другу, обменивались короткими репликами и смехом, и Гермиона почувствовала, как этот общий фон счастливо-влюблённой суеты давит сильнее, чем запахи шоколада, клубники и ванильных кексов, которыми щедро уставили столы. Она снова бросила взгляд на Гарри. Он не читал газету, не смотрел по сторонам, а просто уставился куда-то в пустоту. Но в следующий миг его глаза слегка приподнялись — Гарри смотрел на Джинни. Она смеялась над чем-то, что сказал Дин, поправляя непослушную прядь волос, и Гарри смотрел на неё чуть дольше, чем стоило бы. В этом взгляде было что-то нежное, почти тоскующее, и Гермиона невольно задержала дыхание. Это ведь… — мелькнула мысль, — влюблённый взгляд? Она почувствовала, как в груди сжалось что-то неприятное и неразгаданное: одновременно радость за друга и тревожное понимание, что он, похоже, всё сильнее уходит в свои чувства, о которых не говорит. Гарри, словно осознав, что слишком долго задержал взгляд, резко отвернулся к своей тарелке, начал ковырять вилкой яйца, делая вид, что его абсолютно не волнует происходящее по другую сторону стола. Но Гермиона не успела додумать эту мысль — к их столу плавно подсела Луна Лавгуд. Она поставила перед собой тарелку с чем-то подозрительно ярко-зелёным и, словно ни к кому конкретно не обращаясь, сказала: — Знаете, сегодня отличный день, чтобы сходить в Хогсмид. Говорят, там будут продавать сердечные леденцы, они помогают от шипозавров, — её голос звучал мечтательно, а глаза светились каким-то своим внутренним светом. Рон громко фыркнул, Лаванда захихикала, Гарри поднял брови, а Гермиона невольно улыбнулась. Как всегда, Луна появилась внезапно и одним предложением сбила с ног любую тяжёлую атмосферу. Луна, как всегда с той своей спокойной улыбкой, повернулась прямо к Гарри и сказала так просто, будто это было очевидней очевидного: — Кажется, сегодня… только одного из вас будут мучить нарглы, — сказала она, едва заметно улыбнувшись. — Остальные уже заняты… делами сердца. Да Гарри? Гарри моргнул, как будто его поймали на чём-то личном, и слегка покраснел. Гермиона, не удержавшись, с удивлением посмотрела на Луну. — Ну… — она чуть торопливо вставила, стараясь сделать голос равнодушным, — у меня нет никаких планов на сегодня. И я совсем не против сходить в Хогсмид. Мне нужны новые перья. Луна же повернула к ней голову и посмотрела долгим, удивлённым взглядом, словно пыталась разглядеть что-то за словами. Её голубые глаза сузились, но не насмешливо, а скорее с задумчивым любопытством. — Я так не думаю, — произнесла она с той самой своей уверенной интонацией, которая всегда сводила друзей с ума, потому что Луна говорила это так, будто знала больше, чем могла объяснить. Гермиона едва не поперхнулась кофе. Но ответить она не успела — над их головами раздался резкий хлопающий звук крыльев. За шумным гулом разговоров в Большом зале этот звук прорезался особенно отчётливо. Несколько студентов подняли головы. Над длинным столом «Гриффиндора» пронёсся знакомый силуэт — чёрный, как сама ночь. Ворон. Он описал стремительный круг, обдав воздух холодным порывом, и, не обращая внимания на испуганные возгласы и возмущённые взгляды учеников, опустился прямо на стол, всего в нескольких дюймах от тарелки Гермионы. Его когти звонко царапнули по дереву. Тишина за их частью стола повисла мгновенно. Гермиона — замерла. Она уже знала этот силуэт. Слишком хорошо знала. Ворон наклонил голову набок, чёрные бусины глаз уставились прямо на неё. Гриффиндорка наклонилась к ворону и провела пальцами по его тёмным перьям, ощущая невидимую связь с Беллатрикс. Внутри разливалась тихая ласка, почти трепетное тепло — никто из друзей не мог понять, почему её ладони так естественно тянулись к этой птице. — Привет… — прошептала она, чуть улыбаясь, — снова прилетел. Рон, сидевший неподалёку, недовольно нахмурился: — Опять этот твой неизвестный поклонник с его цветочками! Когда мы его увидим?! Ворон, будто почувствовав угрозу для Гермионы, каркнул резко и зло, поворачивая голову так, что его маленькие чёрные глаза сверкнули гневом. Рон отскочил назад, удивлённый, а Гермиона тихо рассмеялась, ощущая одновременно и защиту, и заботу, которую передавала через птицу Беллатрикс. Ворон протянул лапу, и Гермиона заметила к ней привязанную маленькую свёртку. Сердце её невольно ухнуло вниз. Она осторожно отвязала тесёмку, пока птица терпеливо смотрела на неё, словно осознавая важность момента. Внутри оказался тонкий пергамент и крошечный цветок — изящная незабудка, сияющая удивительной свежестью, будто её только что сорвали. Она едва не задержала дыхание, пальцами коснувшись хрупких лепестков. Сгорая от любопытства и волнения, она развернула записку. Почерк был резкий, тот самый уже до боли знакомый. «Сегодня. В полдень. В Хогсмиде. В «Белой Саламандре. «. Только ты и я. — Б.» Слова будто врезались в её сознание, и на секунду весь Большой зал с его гулом голосов, смехом и шумом столовых приборов перестал существовать. Когда она дочитала последнюю строчку, пергамент дрогнул в её руках, и тихо, без дыма и пламени, рассыпался в пепел. На белой скатерти остался лишь крошечный обугленный силуэт — бумажное сердце, словно напоминание, что послание предназначалось только для неё. Ворон мягко каркнул, ткнувшись клювом в её руку, и словно исполнивший свою миссию, поднял крылья и стремительно взмыл под потолок Большого зала. Его чёрный силуэт скользнул между парящими свечами и исчез за высокими окнами, оставив за собой ощущение тайны. — Ну всё! — весело воскликнула Джинни, даже не заметив, какое напряжение только что пробежало к Гермионы. — Гермиона, у нас сегодня свидание! — Она схватила Дина за руку и, сияя глазами, добавила: — Я должна идти и срочно готовиться. Гарри, сидящий напротив, едва заметно сжал губы и уткнулся в тарелку, пряча выражение лица. Гермиона уловила этот жест краем глаза — короткая тень грусти промелькнула на его лице, но он быстро спрятал её за привычным молчанием. — А мы с Роном тоже идём! — заливисто защебетала Лаванда, с восторгом прижимаясь к плечу парня. — Конечно, разве может быть иначе? Сегодня ведь день для самых влюблённых пар, и мы просто обязаны его отметить! Рон, несколько смущённый её напором, пробормотал что-то неразборчивое, но не стал спорить, только бросил быстрый взгляд на Гермиону. Она же сидела неподвижно, сдерживая улыбку, но внутри всё трепетало. Её пальцы машинально сжимали крошечную незабудку, и сердце билось так сильно, что, казалось, все вокруг могли его услышать. Мысль о предстоящей встрече кружила ей голову. Она отчаянно захотела сказать Беллатрикс хоть слово, хоть намёк — «я жду тебя» — но не знала, как передать это иначе, кроме как думать изо всех сил, будто посылая мысль в пустоту. И вдруг… — Не могу дождаться, чтобы увидеть твои глаза, когда ты войдёшь. Голос Беллатрикс раздался прямо у неё в голове — низкий, тягучий, с едва уловимой насмешкой, но и с теплом, которое Гермиона узнала бы где угодно. Гермиона замерла, едва не выронив ложку. С каждым днем слышать этот голос в голове становилось все привычнее. — Ну же, Миона! — вдруг воскликнула Джинни, резко поднимаясь из-за стола. Она наклонилась и схватила подругу за руку, не давая ей даже доесть завтрак — Немедленно идём. — Куда? — удивилась Гермиона, чувствуя, как её рывком поднимают со скамьи. — Наряжать меня, конечно! А ты мне в этом поможешь. — торжественно заявила Джинни, потянув её в сторону выхода. Они едва вышли из Большого зала, как Джинни, всё ещё держа Гермиону за руку, обернулась на неё с хитрой искоркой в глазах: — Знаешь… помощь мне вовсе не нужна. — Она лукаво улыбнулась. — Наряд я себе подготовила ещё вчера, потому что прекрасно знала: у меня будет свидание с Дином. Гермиона удивлённо вскинула брови. — Так зачем же тогда вся эта суета? — Затем, что нужно было вытащить тебя от стола, — спокойно ответила Джинни и, словно между делом, добавила: — Я же не слепая. Видела, как ты на ту записку смотрела. Щёки Гермионы мгновенно запылали, и она потупила взгляд. — Джинни, это не… — Ага, конечно, «не то», — фыркнула рыжеволосая, слегка подтолкнув её локтем. — Так что было в записке? Не отпирайся. Гермиона замялась, сжимая ремешок сумки так крепко, что костяшки побелели. — Там… приглашение, — прошептала она. — Приглашение?! — Джинни чуть не подпрыгнула от восторга и остановилась посреди коридора, схватив Гермиону за обе руки. — Куда?! — В «Белую Саламандру», — наконец призналась Гермиона, едва слышно, будто это был самый страшный секрет. У Джинни глаза округлились. — В «Саламандру»?! Ты издеваешься? Это же лучшее заведение в Хогсмиде! Там даже Butterbeer подают в бокалах, как в дорогом ресторане. — Она свистнула, качая головой. — Ну ничего себе. Значит, твоя тайная девушка явно не из бедных. — Дело не в этом! — почти срывающимся голосом возразила Гермиона, её сердце колотилось, будто она сдаёт экзамен. — Я… я влюбилась не из-за этого. Джинни замерла. На лице отразилось потрясение, которое мгновенно сменилось торжеством. — Влюбилась?! — протянула она, растягивая каждую букву так, будто пробовала вкус этих слов. — Гермиона Джин Грейнджер, ты это сейчас вслух признала?! Гермиона закусила губу, но, собравшись с духом, посмотрела ей прямо в глаза. — Да, — тихо, но решительно произнесла она. — Признала. Несколько секунд Джинни молча изучала её, а потом разразилась улыбкой — яркой, озорной и чуть-чуть заговорщицкой. — Вот это новость! — Она снова схватила её за руку и потянула вперёд. — Всё, конец твоим стандартным мантиям. Сегодня ты должна выглядеть так, чтобы твоя таинственная возлюбленная сразу поняла: тебя ни за что нельзя упустить. — Джинни… — пробормотала Гермиона, чувствуя, как щеки горят, а сердце трепещет то ли от страха, то ли от восторга. — Даже не пытайся сопротивляться, — твёрдо отрезала та. — Я твоя подруга, и моя святая обязанность — сделать так, чтобы ты блистала. Она уверенно повела Гермиону по длинному коридору. Их шаги отдавались эхом по каменным стенам, а позади слышался смех и гомон из Большого зала, где студенты обсуждали свидания, шоколадные сердечки и планы на Хогсмид. Гермиона чувствовала, как внутри всё перемешалось: ожидание встречи, тихое счастье от признания подруге и одновременно тревога. Но рядом с ней шагала Джинни, излучающая такую уверенность и поддержку, что на миг всё становилось легче.

***

На улице её сразу обдало морозным воздухом — февраль в Шотландии был суров, но именно это дыхание зимы будто освежило её мысли. Снег падал лёгкими хлопьями, кружась как конфетти на празднике. По пути в Хогсмид Гермиона то и дело встречала компании студентов, оживлённо болтавших и смеявшихся. Пары держались за руки, обменивались шоколадными сердечками, девушки прятали розы в шарфы, чтобы лепестки не обожгло холодом. Казалось, сама атмосфера была пропитана каким-то чудесным, почти сказочным ожиданием счастья. И при этом — война словно растворилась. Ни разговоров о похищениях, ни намёка на тревогу. Люди позволяли себе верить, что сегодня — день, где есть только любовь и радость. Гермиона шла по заснеженной улице, ощущая, как внутри неё всё кипит. Снаружи — спокойная походка, осторожные шаги по скользкой мостовой, а внутри — бешеный калейдоскоп из мыслей и чувств: страх быть замеченной, трепет от предстоящей встречи, нежность, которую невозможно было удержать. Она прошла мимо витрины «Сладкого королевства», где ряды волшебных конфет переливались всеми цветами радуги; мимо книжного магазина, в котором толпились третьекурсники, покупавшие открытки с заклинаниями для влюблённых. Даже «Три метлы» выглядели нарядно: окна украшены лентами, а над дверью висел венок из алых роз. Но Гермиона не задерживалась нигде. Она знала, куда идёт, и только Джинни знала об этом тоже. И от этой тайны у неё замирало сердце. Каждый шаг по направлению к «Белой Саламандре» становился шагом не просто в Хогсмид, а в неизведанное. Гермиона замерла на углу улицы, перед невысоким, но явно дорогим зданием, которое на первый взгляд могло бы показаться ничем не примечательным. Узкий фасад из тёмного камня, кованые фонари по обеим сторонам входа и изящная золотая вывеска в форме извивающейся саламандры — словно живой, но застывший в миг огненного движения. Окна были матовыми, не позволяя заглянуть внутрь, но свет, пробивающийся сквозь них, был мягким, приглушённым и тёплым, обещая уюта больше, чем шумных толп. Она толкнула тяжёлую дверь и вошла. Её сразу обдало ароматом — смесь жасмина и лёгких специй, будто где-то совсем рядом в воздухе распустился сад. Освещение в фойе было мягким, золотистым, словно от свечей, хотя источников света она сразу не разглядела. Навстречу ей шагнул мужчина средних лет в строгой чёрной мантии с серебряными вышивками на вороте. Его улыбка была вежливой, но сдержанной, а взгляд — чуть оценивающий, как у человека, привыкшего проверять каждого входящего. — Добрый вечер, мисс, — произнёс он низким, чуть хриплым голосом. — Вашу палочку, пожалуйста. Гермиона заморгала, смутившись. — Простите… что? — Это стандартная процедура, — с подчеркнутой мягкостью объяснил он. — Для идентификации личности и безопасности гостей. Вашу палочку, если не возражаете. С лёгким недоверием она протянула ему палочку. Мужчина коснулся её концом своей и прошептал заклинание, при котором воздух будто дрогнул и вокруг Гермионы мелькнули прозрачные искры, словно отпечатки её магической ауры. — Всё верно, — кивнул он удовлетворённо и вернул палочку. — Добро пожаловать, мисс Грейнджер. Вас ожидает столик на втором этаже. Прошу за мной. Фойе перешло в зал, и Гермиона на миг задержала дыхание. Всё было оформлено так, будто хозяева вдохновлялись эстетикой Слизерина. Тёмно-зелёные бархатные занавеси, высокие узкие окна, на стенах — гобелены с изящными узорами серебра и змеевидных силуэтов. В центре зала стояли круглые столики, покрытые чёрными скатертями, с золотыми приборами и светящимися сферическими лампами вместо свечей. Посетители разговаривали негромко, и в воздухе витал запах — жареного мяса, специй, сладостей, смешивающийся с лёгким ароматом зелий, что, видимо, использовались на кухне для придания блюдам изысканности. Атмосфера была дорогой и закрытой, и Гермиона сразу поняла: это не место, куда заглядывают студенты ради смеха и кружки сливочного пива. Здесь каждая мелочь кричала о статусе и тайне. Мужчина вёл её между столиков, и на неё то и дело бросали взгляды: кто-то с любопытством, кто-то равнодушно, но каждый раз Гермионе казалось, что они видят больше, чем хотелось бы. Она старалась не выдавать ни волнения, ни дрожи в руках, хотя сердце колотилось так, что казалось, его стук слышит весь зал. Они подошли к широкой лестнице из тёмного дерева. Лестница уходила вверх плавным изгибом, и мягкие ковры глушили шаги. Второй этаж встретил её тишиной. Здесь не было шумных залов и столиков. Вдоль коридора тянулись массивные двери, и над каждой висело изображение — резная табличка с животным, исполненным в холодных оттенках. Белая саламандра, чёрный ворон, серебряная змея, ящерица с переливами перламутра… Все они выглядели так, будто шевельнутся в любой миг. Гермиону это одновременно завораживало и пугало. Казалось, сама атмосфера на втором этаже была плотнее, чем воздух внизу, будто стены хранили слишком много историй. Они шли всё дальше по коридору, пока мужчина не остановился перед тяжёлой дверью в самом конце. Над дверью красовался резной барельеф — чёрная саламандра, свернувшаяся кольцом. Он обернулся к Гермионе и вежливо кивнул: — Вас ожидают за этой дверью. Её ладонь сама собой сжалась в кулак, чтобы унять дрожь. Она сделала вдох — жасминовый запах здесь чувствовался ещё сильнее — и вдруг поняла, что сейчас встретиться с ней. Дверь тихо щёлкнула, и Гермиона переступила порог. Беллатрикс стояла к ней спиной, фигура тонкая, силуэт гордый, будто изваяние из живого мрамора. Волосы — густые, длинные, волнующиеся мягкими волнами — рассыпались по плечам и по спине, словно струи тёмного шёлка, а лёгкое платье, больше похожее на тонкий дым, подчёркивало её изгибы так, что дыхание Гермионы сбилось. Беллатрикс обернулась. Это движение было будто магия сама по себе — плавное, завораживающее, и в тот же миг на её лице появилась улыбка. Настоящая. Тёплая, светлая, такая счастливая, что Гермиона почувствовала, как её собственные ноги подкашиваются. Всё напряжение последних дней растворилось, исчезли страх, сомнения, шум в голове — осталась только она. И эта улыбка. Перед ней стояла женщина, которая смотрела на неё так, будто весь мир сузился до одной-единственной точки — её. Грудь Беллатрикс вздымалась от тихого, но глубокого вздоха. Глаза, чёрные и глубокие, сияли мягким светом, от которого у Гермионы внутри всё дрогнуло, сжалось и разлилось теплом одновременно. Никогда в жизни на неё так не смотрели. Никогда никто не встречал её так — будто она долгожданное чудо, будто все эти годы ожидания, борьбы и боли стоили лишь одного: этого мгновения. Гермиона поняла, что улыбается в ответ, неосознанно. Восхищение и нежность переполняли её, и она невольно отметила, какая же красивая Беллатрикс: высокий изящный стан, излучающий силу и женственность; утончённые черты лица, словно заострённые временем, но теперь смягчённые радостью; лёгкая дрожь в уголках губ, выдающая её волнение. И в этот миг Гермиона ощутила, что всё, что было раньше — сны, письма, туманные намёки — меркнет перед живой реальностью. Беллатрикс Лестрейндж стояла перед ней. Настоящая. И улыбалась только ей. Беллатрикс тихо рассмеялась, звук — низкий, обволакивающий, будто в нём было столько же ласки, сколько и дразнящей насмешки. — Ну что ж, мой львенок — протянула она, приближаясь, и её глаза сверкнули. — Ты потеряла дар речи при виде меня? Или ты решила сыграть в недотрогу? Она не дала Гермионе ответить. Лёгким движением закрыла за ней дверь, и прежде чем та успела вымолвить хоть слово, Беллатрикс шагнула ближе, так стремительно, что Гермиона ощутила её тепло, её запах — лёгкий шлейф смешанный с чем-то едва уловимо опасным, острым, как электричество в воздухе. Беллатрикс прижала её к двери — не грубо, но настойчиво, так, чтобы не осталось ни малейшей возможности отступить. — Слишком долго я этого ждала, — шепнула она, и её губы нашли губы Гермионы. Мир рухнул. Губы Беллатрикс были горячими, жадными, но в этой жадности не было насилия — только буря, сорвавшаяся после долгого заточения. Гермиона почувствовала, как её сердце вырывается из груди, как её пальцы сами сжимаются в ткани платья Беллатрикс, удерживая её ближе. Это был не первый поцелуй, но он был таким, словно они не делали это тысячи раз во снах. Гермиона ощутила жар, который растёкся по телу от кончиков пальцев до колен, сладкую дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Её разум пытался что-то возразить, но голос логики утонул в этом вихре. Её дыхание смешалось с дыханием Беллатрикс. Она ощущала вкус — чуть терпкий, но тёплый, родной, и каждый миг поцелуя был признанием, криком, освобождением. Её губы, её руки, её неистовый, почти отчаянный порыв, в котором Гермиона ощутила неимоверное желание. И вдруг — новый, острый штрих: пальцы Беллатрикс скользнули по её затылку, обхватили пряди волос и чуть оттянули их назад. Лёгкая боль пронзила Гермиону, но вместе с ней пришла дрожь удовольствия — такая неожиданная, такая пугающе сладкая, что у неё вырвался тихий, непроизвольный вздох. Беллатрикс почувствовала это и улыбнулась сквозь поцелуй, едва заметно, но так, что Гермиона ощутила улыбку кожей, дыханием. Она ещё мгновение удерживала её, словно проверяя, сколько Гермиона готова вынести, и лишь потом чуть отстранилась. Глаза их встретились — чёрные, сияющие у Беллатрикс, затуманенные и дрожащие у Гермионы. — Моя Гермиона… — прошептала Беллатрикс хрипловатым, ласкающим голосом, проведя пальцами по её щеке, где образовался румянец. — Ты даже не представляешь, как прекрасно смотришься, когда находишься в моих объятиях. Гермиона, всё ещё чувствуя, как в груди бушует странная смесь волнения и восторга заговорила хриплым после поцелуя голосом: — Знай я, что меня так встретят… не откладывала бы встречу до полудня. Губы Беллатрикс изогнулись в своей фирменной усмешке, и она вернула себе привычную уверенность: — Не терпелось увидеть меня? — с наигранным возмущением протянула она, чуть склонив голову. — О милая, я знаю, пере до мной не устоять. Гермиона фыркнула, пытаясь скрыть смущение, и, чтобы отвлечься, оглядела комнату. — Честно, — произнесла она, делая шаг в сторону, — я удивлена. Думала, что это будет кабина ресторан… А здесь больше похоже на… — она замялась, подбирая слово, — на чью-то квартиру. Комната действительно отличалась от первого этажа. Здесь стоял круглый стол, сервированный на двоих — белая скатерть, серебряные приборы, свечи в хрустальных подсвечниках. В углу расположился мягкий кожаный диван, глубокий и уютный, словно манил утонуть в нём с книгой или. У стены пылал камин, мягкий золотистый свет от огня наполнял пространство теплом, и всё выглядело не как ресторанный зал, а как обжитая гостиная. Беллатрикс отошла чуть от Гермионы и усмехнулась: — Дом там, где мы решим, что он наш, — сказала она тихо, и от её голоса у Гермионы по спине пробежали мурашки. Она скользнула взглядом по комнате, а затем, словно прочитав в глазах Гермионы её невысказаннве вопросы, тихо заговорила: — Ты наверное как и многие думала, что это просто ресторан, Грейнджер. Но нет. «Белая Саламандра» — куда больше, чем витрина для снобов и богачей. — В её голосе зазвучала мягкая, почти интимная насмешка. Она шагнула ближе и, небрежным, но в то же время уверенным движением, коснулась пальцами руки Гермионы, переплела их и медленно повела к круглому столу. — Её основали двое слизеринцев ещё тогда, когда Хогсмид был крошечной деревушкой, — продолжила Беллатрикс, наклоняясь ближе, будто рассказывая секрет, известный лишь избранным. — Для всех остальных Саламандра всегда оставалась «элитным» рестораном, одной такой во всей деревне. Но это — только первый этаж. Настоящая суть скрывается выше. Она мягко подвела Гермиону к стулу и, почти церемонно, отодвинула его, пригласив сесть. В её жестах чувствовалась странная смесь заботы и властности. — Второй этаж знают только свои. Комнаты устроены по принципу Выручай-комнаты, — её тёмные глаза блеснули. — Первый, кто переступает порог, определяет, какой будет обстановка. Интерьер подстраивается под его желания и тайные мечты. Беллатрикс наклонилась, оперевшись ладонью о спинку стула, и её голос упал почти до шёпота: — Слизеринцы использовали эти комнаты для встреч с родителями. Для сделок. Для соблазнов. — Она сделала паузу, в уголках губ скользнула хищная улыбка. — Даже сам Тёмный Лорд беседовал здесь с учениками… именно здесь многие впервые дали ему клятву. С этими словами она выпрямилась, её пальцы всё ещё легко касались руки Гермионы, словно удерживая её в реальности после услышанного. — Но сегодня… — Беллатрикс провела кончиком пальцев по запястью Гермионы и прищурилась. — Эта комната будет служить нам. Гермиона, чуть нахмурив брови, задумчиво оглядела комнату. В её голове всё ещё крутились слова Беллатрикс — о тайнах Слизерина, о Выручай-комнате, о соблазнах и клятвах, данные в этих самых стенах. Но было в них что-то ещё… тонкий намёк, от которого кровь прилила к щекам. Она подняла взгляд на Беллатрикс, и голос её прозвучал мягко, но прямо: — Если здесь можно пожелать что угодно… любой интерьер, любое место… — она чуть прикусила губу, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Почему ты выбрала именно это? Беллатрикс тихо рассмеялась, низко и хрипловато, словно ей самой нравилась дерзость вопроса. Она наклонилась к Гермионе, задержав взгляд на её глазах, и медленно, с той самой безошибочной уверенностью, произнесла: — Потому что для меня не имеет значения, где мы сидим. Всё, что важно… — её пальцы легко коснулись руки Гермионы на столе, — это то, что ты сидишь напротив меня. В тот же миг на столе возникли блюда — словно по волшебству само пространство решило подчиниться её словам. Аромат тёплого хлеба, специй и вина наполнил воздух. В бокалах, что лишь мгновение назад были пустыми, заискрилась густая, рубиновая жидкость. Беллатрикс взяла свой бокал и, не сводя глаз с Гермионы, подняла его. — За наше первое свидание, — сказала она так искренне, что в её голосе не осталось ни привычной язвительности, ни игры. Только нежность и тихая дрожь надежды. Гермиона медленно подняла свой бокал, и в этот миг её словно обдало волной тепла. В груди было только одно чувство — чистая, сияющая любовь, от которой хотелось улыбаться и плакать одновременно. Блюда сменяли друг друга плавно и беззвучно, словно послушные эльфы кухни угадывали каждое желание. На смену ароматному супу приходили тонкие ломтики запечённого мяса, потом — свежие фрукты, лёгкие десерты, и снова вино, переливающееся в бокалах. Гермиона иногда ловила себя на том, что еда для неё становилась всего лишь фоном: она почти не замечала, что ест, потому что каждый раз её внимание возвращалось к глазам Беллатрикс, к изгибу её губ, к тому, как она склоняет голову, слушая её слова. Разговоры текли мягко, плавно — о книгах и о Хогвартсе, о маленьких случайностях повседневности, о погоде и даже о нелепых привычках людей. Ни одна тема не задерживалась надолго, и всё же в этом бессмысленном потоке был особый уют. Такой привычный, как во снах, говорить обо всём и ни о чём. Гермионе казалось, что так они могли бы просидеть вечность. Мир с его войной, страхом, напряжением — исчезал. Они плавно переместились на более удобный диван. Девушка чувствовала странное, сладкое дежавю: будто сон снова ожил, но на этот раз всё происходило наяву. Гермиона слегка откинулась на диван, позволяя Беллатрикс устроиться у неё на коленях. Тёплая голова с мягкими, густыми волосами, запах которых был едва уловим — смесь терпкого парфюма и чего-то родного — были прижаты к её бедрам. Она проводила пальцами по тёмным локонам, осторожно массируя кожу головы, ощущая, как Беллатрикс медленно растворяется в этом прикосновении, как будто весь её мир сжимался до этого одного момента. Беллатрикс закрыла глаза, глубоко вдохнув, и Гермиона чувствовала каждое её движение, каждое напряжение, которое пыталось пробиться сквозь видимое блаженство. Сколько мыслей боролось в её голове — трудно было догадаться, но Гермиона интуитивно чувствовала, что сейчас она здесь, рядом, но где-то внутри всё ещё решается война, выживание, скрытые роли. Долго Беллатрикс молчала, думая, как это сказать. Потом осторожно повернулась, позволяя взгляду Гермионы встретиться с её собственным. Руки девушки автоматически перестали гладить волосы Беллатрикс, но их близость осталась. — Я… люблю тебя, — сказала Беллатрикс тихо, почти шёпотом, но в её голосе дрожала тревога, будто она боялась, что эти слова слишком тяжелы для реальности вокруг них. — И… возможно, это наша первая и последняя такая встреча… в покое. Гермиона замерла, ощущая странную смесь удивления и боли. — Но… мы только начали… — её голос дрожал, как будто пытался удержать время. — Как ты можешь говорить о последней встрече, если мы едва наслаждались компанией друг друга? Беллатрикс отвела взгляд, слегка сжав губы, словно не желая расстраивать Гермиону в этот день. — Я не хочу омрачать этот момент, — прошептала она. — Сегодня пусть будем только мы. Гермиона сжала её руки в своих ладонях, заглянув прямо в глаза: — Я хочу правды. Я знаю, что мы на войне, я знаю, что по разные стороны. Я знаю, что каждый твой день может быть последним. И всё равно… я выбираю тебя. Каждый миг с тобой, пусть это будет наяву или во сне. Беллатрикс вздохнула, её плечи дрогнули, и она снова прижалась к Гермионе, позволяя себе немного расслабиться. — Меня гложет… — прошептала она, голос тихий и напряжённый. — Всё то, что я должна сделать… что могу потерять… если я ошибусь, если… я боюсь, что каждая моя ошибка может стоить тебе слишком дорого. Гермиона провела пальцами по щеке Беллатрикс, мягко прижимая её к себе: — Ты не одна. Мы вместе. И если это значит, что придётся рисковать… — её голос стал твёрдым — и мы будем продолжать это делать. Беллатрикс глубоко вздохнула, чуть отстранившись, чтобы её взгляд встретился с глазами Гермионы. Её пальцы нервно сжимали край дивана, и в голосе сквозила тревога, редкая для неё мягкость: — Ты должна уехать, — сказала она тихо, почти шепотом, но каждое слово разрезало тишину комнаты. — Как только сдашь экзамены шестого курса… Я знаю, что это трудно понять сейчас, но к концу учебного года случится нечто, что перевернёт весь волшебный мир. Здесь тебе будет небезопасно. Гермиона нахмурилась, почувствовав, как холодок тревоги пробежал по спине. — Уйти? — переспросила она, слегка с дрожью в голосе. — Но… это война. Я не могу просто сбежать. Я участвую в этом так же, как ты. Беллатрикс резко покачала головой: — Нет, ты не можешь…у меня есть средства, которые помогут тебе выжить. У меня куча денег, скрытые дома в разных частях света, даже в Австралии. Волендеморт не знает ни о них, ни о том, кто там может укрыться. Ты можешь спрятаться там с родителями, а мы будем видеть друг друга во снах, пока всё это не закончится. Гермиона сжала руки в кулаки, сердце колотилось от противоречивых чувств: тревоги, ярости и того странного тёплого ощущения, что давало ей присутствие Беллатрикс. — Нет, я не буду просто прятаться, — сказала она твёрдо, но с мягкой ноткой отчаяния. — Гарри. Я не могу его оставить. Он и так потерял слишком многое, и сколько ещё впереди… Мы должны помочь ему, я должна ему помочь. Беллатрикс прищурилась, её ноздри чуть дрогнули. Она резко откинулась на спинку дивана, в её жестах проступила напряжённая раздражённость, но глаза по-прежнему оставались прикованными к Гермионе. — Этот мальчишка ещё ребёнок, — процедила она. — Ему не должно быть дела до того, что лежит на плечах взрослых. А Дамблдор… — голос её сорвался, зазвенел опасной сталью, — если он возложил на него хоть часть этого бремени, значит он либо безумен, либо глупец. Гермиона вздрогнула от остроты её тона, но не отвела взгляда. — Мы никогда не обсуждали детали, — тихо сказала она, и на миг в её голосе послышалась усталость. — Но то, что Дамблдор поручил Гарри… это… это гложет меня. Он хочет, чтобы Гарри добыл воспоминание у профессора Слизнорта. И Гарри уже давно пытается, но у него ничего не выходит. Беллатрикс резко выпрямилась, волосы блеснули в свете камина, в глазах вспыхнуло возмущение. — Воспоминание? — воскликнула она, презрительно хмыкнув. — Значит, старый дурак не только толкает детей в бой, он ещё и заставляет их рыться в чужих тайнах, в том, что не под силу даже взрослым. — Она ударила ладонью по подлокотнику дивана, и этот жест прозвучал, как хлыст. — Все свои обязанности, всё своё чёртово наследие он перекладывает на плечи подростков, вместо того чтобы самому сделать то, что должен. Беллатрикс подалась вперёд, её голос дрожал от ярости: — Это мерзко, Гермиона. Это преступно. И если он думает, что ребёнок должен выполнять его поручения, то, клянусь, Дамблдор ничем не лучше тех, против кого он воюет. Её грудь тяжело вздымалась, и лишь спустя несколько секунд она заметила, что Гермиона смотрит на неё с беспокойством. Беллатрикс резко накрыла ладонями руки Гермионы, крепко сжала их, словно боялась, что та выскользнет из её пальцев, исчезнет — как сон на рассвете. Голос её стал тише, но в этой тишине звучала угроза и боль одновременно: — Это всё очень опасно, милая. Особенно для тебя. Ты же понимаешь, с твоим статусом крови… — она осеклась, глядя прямо в глаза Гермионы, и почти шепнула: — Ты его лучшая подруга. А значит — ты первая цель. Чтобы добраться до Поттера, они могут причинить боль тебе. Твоим родителям. Гермиона вздрогнула, словно от удара. — Моим… родителям? — её голос прозвучал чуть хрипло, в нём мелькнуло возмущение. — Но они ведь… они вообще ни при чём! Они даже не часть нашего мира! Беллатрикс стиснула зубы, в её взгляде мелькнуло что-то мрачное, усталое. — Ему всё равно, — отрезала она. — Волендеморт пойдёт на всё, чтобы добиться своей цели. Ему безразличен статус секретности — её пальцы ещё сильнее сжали руки Гермионы, и в этом хвате было почти отчаяние. — Поэтому я и говорю тебе: спрячься. Если не ради себя — то ради них. На миг между ними повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием камина. Гермиона чувствовала, как её дыхание становится резким, почти прерывистым. В груди вспыхнула волна горячего протеста, и она вырвала руки из хватки Беллатрикс. — Нет, — твёрдо сказала она. — Я не стану прятаться. Я пойду с Гарри до конца. Её глаза сверкнули решимостью, такой же, с какой она в своё время спорила с профессорами, сражалась за справедливость, бросала вызов даже опасности. — И я знаю всех последствий — добавила она, и её голос прозвучал ровно, почти спокойно. Беллатрикс смотрела на неё, сжав губы так, что побелели их края, она ещё мгновение назад выглядела почти привычно — гордо, резко, сдержанно, — вдруг будто осыпалась изнутри. Плечи её опустились, взгляд потух, и голос сорвался в едва слышный шёпот: — Я… не могу потерять тебя, — в этих словах была только слабость. Чистая, болезненная, человеческая. Гермиона не стала спорить. Она потянулась к ней, заключила в объятия, прижала к себе, гладя ладонью её спину, проводя пальцами по тёмным, чуть спутанным волосам. Ей казалось, что сейчас Беллатрикс дрожит — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но всё же дрожит, она позволила себе раскрыться. — Белла, — тихо прошептала Гермиона, обнимая её крепче. — Я не знаю, что нас ждёт. И я не могу обещать того, чего сама не уверена выполнить. Беллатрикс подняла взгляд, полный боли и жажды услышать хоть малейшее «навсегда». Гермиона встретила его с нежной твёрдостью. — Но я знаю одно, — продолжила она мягко. — Я люблю тебя. Здесь, сейчас. В этом мгновении. Она коснулась губами её виска, потом щеки, и в каждом прикосновении не было ложных надежд — только откровенная, живая ласка. — Не обещаю, что смогу уберечь тебя от всего. Не обещаю вечности, — Гермиона чуть улыбнулась сквозь собственное волнение, её голос был тихим, почти колыбельным. — Но я обещаю вот это. Мы. Этот миг. В двоем. Гермиона сама подтянула Беллатрикс ближе, не оставляя больше ни слова, ни сомнения между ними. Её губы нашли губы Беллатрикс — и поцелуй вышел не осторожным, не пробным, а сразу — полным, чувственным, с отчаянной жаждой, словно в нём соединилась вся боль разлуки и всё счастье обретения. Их дыхание смешивалось, горячее и неровное, руки переплетались, не зная, куда стремиться в первую очередь — прижать крепче, ощутить ближе, не отпустить. Беллатрикс ответила тем же — неистово, но в то же время нежно, её пальцы скользили по спине Гермионы, то прижимая к себе, то словно лаская каждую линию её тела через тонкую ткань платья. Она двигалась, будто боялась потерять даже малейший момент, и вместе с тем — будто хотела, чтобы Гермиона ощутила каждое прикосновение как признание. Беллатрикс вдруг усилила хватку, и одним уверенным движением приподняла Гермиону, усадив её на свои колени. Это было так естественно, будто именно так они должны были оказаться — лицом к лицу, так близко, что между ними не осталось и воздуха. Гермиона чуть ахнула от неожиданности, её пальцы инстинктивно вцепились в плечи Беллатрикс. Тёплое, властное прикосновение ладони скользнуло по её бедру — медленно, как бы нарочно растягивая момент, вызывая в теле дрожь, которую она не могла ни скрыть, ни сдержать. Казалось, что сама кожа под рукой Беллатрикс оживала, откликаясь огнём. В таком положении они оказывались впервые. Сны не могли передать всей остроты реальности: плотность её рук, тепло её тела, запах её волос. Гермиона чувствовала, как её дыхание становится прерывистым, грудь поднимается всё чаще, а сердце так и норовит вырваться наружу. Беллатрикс смотрела на неё снизу вверх, глаза её потемнели, в них было и желание, и боль, и трепет — словно сама мысль о том, что Гермиона сидит у неё на коленях, делала этот миг самым опасным и самым бесценным во всей её жизни. Губы Беллатрикс снова нашли её кожу — но теперь с этим положением каждое прикосновение, каждый поцелуй становился ещё глубже, ещё горячее, ещё ближе к грани, которую они обе боялись переступить. Постепенно поцелуй сместился, и Беллатрикс, с лёгким стоном отрываясь от её губ, скользнула вниз по челюсти Гермионы — горячие, влажные поцелуи тянулись вдоль линии кожи, ниже, к нежной шее. Гермиона зажмурилась, её дыхание сбилось, пальцы вцепились в плечи Беллатрикс, когда та нашла пульсирующую точку прямо под ухом. Беллатрикс задержалась там. Она прижалась к коже губами, затем чуть сильнее — и оставила глубокий, властный след, будто отметину, будто знак, что Гермиона — её. И при этом чувствовала, как сердце девушки бьётся всё быстрее, прямо под её губами, словно в такт их страсти. Руки Беллатрикс не стояли на месте — очерчивая изгибы тела, словно изучая, жадно впитывая. Гермиона выгнулась навстречу её прикосновениям, отдавшись этому чувству полностью — и каждая клетка её тела отзывалась на касания, будто всё это было слишком настоящим, слишком острым, чтобы быть лишь мигом. Беллатрикс продолжала — её поцелуи опускались всё ниже, по линии шеи, к ключицам, туда, где ткань уже открывала доступ к коже. И вот — ниже, к самой границе выреза платья, прямо к началу груди. Она коснулась губами этого края, задержалась там дольше, чем стоило бы. Её дыхание было горячим, и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения. И именно в этот момент, когда желание грозило захлестнуть обоих, Беллатрикс остановилась. Её губы ещё раз прижались к коже на грани дозволенного, пальцы сжались на талии Гермионы чуть сильнее — и она резко, будто усилием воли, отстранилась. — Белла…что? — мысли девушки путались. Её взгляд был тёмным, горящим от страсти, но в нём же мелькнула боль и решимость. Беллатрикс стиснула зубы, и, глядя на Гермиону, прошептала хриплым голосом: — Если я пойду дальше… я не смогу остановиться. Гермиона, обессиленная от накрывшего её жара, с растрёпанными волосами и губами, покрасневшими от поцелуев, смотрела на неё в упор, и её сердце стучало так громко, что казалось — его слышит весь мир. — Понимаешь, львенок… это всё, о чём я думаю сейчас. Только ты. Только мы… — она чуть стиснула пальцы, будто боялась, что Гермиона растворится, стоит ослабить хватку. — Но мы должны остановиться. Гермиона резко подняла на неё глаза — в них был вызов, искренность и дрожащая решимость. Голос её был мягким, но отчаянно серьёзным: — Я готова. Только с тобой. Я хочу, чтобы мой первый раз был с тобой. Беллатрикс замерла. Эти слова ударили в самое сердце, лишили дыхания. Её губы дрогнули в улыбке — растерянно-счастливой. Она коснулась лица Гермионы ладонью, большим пальцем скользнула по щеке, задержалась у уголка губ. Взгляд её горел, и вместе с тем был полон боли. — Ты даже не представляешь, что это значит для меня, — прошептала она с хрипотцой. — Но… если мы сделаем это сейчас, я не смогу отпустить тебя. Мы не сможем терпеть расстояние. А нам придётся, понимаешь? — она судорожно вдохнула. — Мир рушится, мы не сможем видеться так, как хочется. Только во сне. Только там. Я не могу рискнуть… потерять нас из-за жадности к этому мгновению. Гермиона нахмурилась, губы дрогнули в протесте, но в её глазах уже читалось понимание. Она прижалась лбом к лбу Беллатрикс, тяжело дыша, будто борясь с самой собой. — Я понимаю — наконец произнесла она почти шёпотом. Беллатрикс с облегчением выдохнула, словно отпустила невидимую удавку на своём горле, и быстро заключила её в объятия. Провела рукой по её спине, прижала к себе так крепко, как никогда прежде. — У нас ещё будет время, Гермиона, — пообещала она твёрдо, но в её голосе всё равно сквозила дрожь. — Будет. Я клянусь. Мы ещё разделим этот момент. Только ты и я. Гермиона закрыла глаза, уткнувшись носом в её волосы, и на губах появилась маленькая, горько-счастливая улыбка. Она верила ей. Хотела верить. И сейчас — этого было достаточно.

***

Гермиона вышла из «Белой саламандры», и в груди ещё отдавало тёплым эхом её присутствие, её терпкий запах, тихий смех Беллатрикс, её руки, её взгляд. Казалось, она только что вынырнула из сна, слишком красивого, чтобы быть явью. Лишь прохладный воздух Хогсмита и звонкий хруст снега под ногами напомнил: всё это действительно было. Жаль только… Беллатрикс всё ещё в розыске, ей нельзя показываться на людях, что она все еще она. Их прощание было кратким, вынужденным, но при этом — таким насыщенным, что у Гермионы дрожали пальцы, когда она выходила за порог. У неё оставался всего час до того, как нужно возвращаться в Хогвартс. День в Хогсмите быстро подходил к концу, и вместе с лёгкой суетой улицы пришло тревожное ощущение. В голове звучали слова Беллатрикс: «к концу учебного года произойдёт нечто, что перевернёт весь мир».Эти слова будто засели осколком. Гарри. Всегда Гарри был в центре событий. Всегда он носил бремя, которое не принадлежало ребёнку. Гермиона сжала губы — её охватывала тревога за него, за всё, что впереди. Мысли так увлекли её, что она не сразу заметила лёгкое шипение заклинания. Снег под ногами предательски заскользил, и в следующее мгновение Гермиона с коротким вскриком упала прямо в сугроб. Белая пелена разлетелась в стороны, а мантия тут же покрылась мокрыми пятнами, в которые впиталась ледяная крошка. Щёки запылали не столько от холода, сколько от внезапности и досады. Она приподнялась на локтях, рука сама метнулась к карману мантии — палочка оказалась в её ладони с той скоростью, какую отрабатывали на тренировках Отряда Дамблдора. Взмах — и кончик пронзительно блеснул, направленный прямо на тех, кто решился посмеяться над ней. Перед ней стояли трое высоких слизеринцев седьмого курса. Их ухмылки были холодными, а в глазах играло предвкушение лёгкой забавы. — Ну надо же, — протянул один, плотный парень с остроконечным носом. — Грязнокровка куда-то спешила… или, может, со свидания возвращается? — Со свидания? — хмыкнул другой, худой и с длинными волосам. — Да ну, ты что. Кто бы на это согласился? Даже тролль бы сбежал. Хихиканье слилось в мерзкий хор, но Гермиона, вместо того чтобы опустить палочку или отшатнуться, выпрямилась. В её взгляде вспыхнуло ледяное пламя. — Забавно, — произнесла она твёрдо и медленно, так, что смех слизеринцев пошёл на убыль. — Но вот только вы даже представить не можете, с кем бы я пошла на свидание. В её голосе сквозила такая уверенность, что ребята на секунду переглянулись. Один из них уже собирался огрызнуться, но внезапно между Гермионой и парнями шагнула откуда то взявшаяся Пенси Паркинсон. — Довольно! — её голос прозвучал выше и резче, чем обычно, но в нём слышалась странная дрожь. Она встала прямо перед Гермионой, заслоняя её собой. — Грейнджер, не горячись. Они… не знают, что делают. Эти слова поразили всех — и Гермиону, и самих слизеринцев. Те разразились новым хохотом, но теперь он звучал уже натужно. — Ты смотри, Паркинсон, — фыркнул один. — Защищает грязнокровку! Вот до чего дошло… Пенси медленно повернулась к ним. В её взгляде было что-то, чего они явно не ожидали: холодная, тяжёлая серьёзность, лишённая привычной язвительности. — А вы понятия не имеете, во что ввязываетесь, — сказала она тихо, но так, что мороз пробежал по коже. — И поверьте, лучше вам сейчас же извиниться. Парни замерли. Их ухмылки стёрлись, будто кто-то резким движением сдул маски с лиц. В её голосе было что-то, что пробрало их сильнее любого заклятия. — Ты… шутишь? — пробормотал один, но Пенси не дрогнула. — Никогда в жизни я не была так серьёзна, — ответила она, и в её глазах не осталось ни капли привычной жеманности. Слизеринцы опустили палочки и, растерянно переглянувшись, поспешили уйти, оставляя за собой только хруст снега. Повисла тишина. Гермиона ещё держала палочку, не сводя взгляда с Пенси, которая стояла так же прямо, будто готовая в любую секунду вступить в бой. — Ты… — начала Гермиона, опуская руку и всё ещё с удивлением глядя на девушку. — Ты защитила меня? Зачем? — Не строй из себя дурочку, Грейнджер, — резко, но почему-то мягче, чем обычно, ответила Пенси. — Эти болваны не входят в число двадцати восьми священных семей. Им и правда не понять, во что они лезут. Гермиона прищурилась. — А ты… знаешь? Пенси медленно перевела взгляд на неё. На лице промелькнуло что-то нервное, но губы сложились в лёгкую, почти циничную усмешку. — Кольцо на твоей шее говорит само за себя, — бросила она негромко. Гермиона на мгновение застыла, инстинктивно коснувшись пальцами тонкой цепочки с кольцом — подарка Беллатрикс. И сердце у неё сбилось с ритма. Гермиона резко убрала руку от кольца, будто обожглась, и нахмурилась, стараясь вернуть себе привычное спокойствие: — Понятия не имею, о чём ты говоришь, Паркинсон. Пенси усмехнулась уголком губ — тонкая, самодовольная улыбка, которая в этот момент почему-то прозвучала больше устало, чем издевательски. — Ты не столь тупа как кажется на первый взгляд. У его обладателя всегда будут сторонники… и враги. И правильнее будет его прятать. Слова прозвучали так, словно она говорила о чём-то неизбежном, давно решённом. Гермиона почувствовала, как в груди неприятно кольнуло — слишком явно эти намёки совпадали с правдой, которую она хотела скрыть от всех. Пенси, не дожидаясь ответа, бросила быстрый взгляд в сторону башен Хогвартса и вздохнула: — Нам пора. Через час всё равно сворачивать в замок, так что двигайся. К величайшему удивлению Гермионы, они пошли одной тропинкой, и рядом с ней шагала ни кто-нибудь, а Пенси Паркинсон. Девушка не удержалась от колкости: — Никогда бы не подумала, что Пенси Паркинсон разделит дорожку с грязнокровкой. — Ха, — Пенси фыркнула, но не замедлила шаг. — Уж если это сделала Блэк… то у нас просто не остаётся выбора. Гермиона резко повернула к ней голову. — Что? — в её голосе зазвенела смесь удивления и тревоги. Пенси только отмахнулась. — Не смотри на меня так, будто я сказала что-то сверхъестественное. Чистокровные семьи защищают друг друга, это правило. Гермиона прищурилась, на лице её отразился весь скепсис, на который она была способна. В её взгляде не осталось ни растерянности, ни удивления — только холодный, дикий огонь. — Хватит, Паркинсон, — её голос прозвучал резко. — Эти твои загадочные намёки и полуслова меня не впечатляют. Если хочешь что-то сказать — говори прямо. Если нет, держи свои игры при себе. Пенси слегка вздёрнула подбородок, но в её глазах мелькнула тень раздражения. — Ты думаешь, я играю? — её тон стал колким, но не язвительным, а каким-то усталым. — Это не намёки, Грейнджер. Я говорю всё, что могу. — Всё, что можешь, или всё, что хочешь? — Гермиона скрестила руки на груди, палочка по-прежнему была в её руке — лёгкий, но вполне явный знак, что она готова защищаться. — Я не привыкла верить людям, которые постоянно изрекают загадки. Особенно таким, как ты. На миг между ними повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами. Пенси прикусила губу, будто боролась с желанием огрызнуться, но вместо этого сдавленно усмехнулась. — Честно? Даже забавно. Ты требуешь правды, но сама ходишь с кольцом, которое прячешь ото всех. И ещё смеешь меня упрекать в недосказанности. — Моё кольцо — моё дело, — резко парировала Гермиона, в голосе зазвенела опасная нотка. — И я не обязана оправдываться перед тобой. Пенси чуть наклонила голову, всматриваясь в неё так, словно пыталась прочитать книгу с испорченной обложкой. — Не обязана, — согласилась она тихо. — Но тогда не требуй, чтобы и я всё выкладывала на стол. Гермиона сжала губы, недовольная собственным раздражением: казалось, что Пенси каким-то образом перевела спор в её сторону. — Просто держись подальше от моих дел, Паркинсон, — сухо бросила она. — Как скажешь, — Пенси пожала плечами, но её глаза оставались напряжёнными, будто она знала гораздо больше, чем позволяла себе сказать. Они пошли дальше по дороге, и Гермиона чувствовала, как внутри всё ещё кипит раздражение от этих намёков и уверенного тона Пенси. — Ладно, среди некоторых семей чистокровных есть альянс доверия. Самые древние, самые влиятельные имена. Блэки, Малфои, Паркинсоны… Розьеры и Гринграссы. Мы защищаем своих. Её тон стал твёрдым, почти гордым, хотя в нём всё же сквозила тень сомнения. — И теперь, — Пенси бросила на Гермиону внимательный взгляд, — с этим кольцом ты тоже… своя. Гермиона замерла на полушаге. Она не знала, что удивляет её сильнее: сама мысль о том, что она «своя» среди чистокровных семей, или то, с какой лёгкостью Пенси произнесла эти слова. — Ты ведёшь себя так, будто это нормально, — тихо сказала она, всматриваясь в её лицо. — А что мне, падать в обморок? — резко парировала Пенси, но голос её был чуть тише обычного. — Поверь, я в глубочайшем шоке. Но факты есть факты. Гермиона сжала губы, пытаясь переварить услышанное, и задала вопрос, который не давал ей покоя: — Кто ещё знает о кольце? Пенси слегка прикусила губу, помолчала, затем вздохнула и призналась: — Драко сказал не говорить никому. Гермиона вскинула брови. — И ты просто послушалась? — Если Драко к этому относится спокойно, значит, и я должна, — отрезала Пенси, и в её словах прозвучала не столько преданность, сколько холодная логика. Они замолчали, только снег хрустел под сапогами, и воздух между ними был натянут, как струна. Ворота Хогвартса уже вырастали впереди — чёрные, массивные, будто стражи, пропускающие только тех, кто принадлежал этому замку. Пенси первой нарушила молчание. Голос её был ровным, почти невыразительным, но в нём чувствовалась сдержанная настороженность: — Здесь мы расходимся. Не хочу, чтобы кто-то видел нас вместе. Гермиона чуть приподняла подбородок, будто бросая ей вызов, но ответила так же тихо: — В этом мы согласны. Я тоже не хочу. Между ними скользнуло что-то странное — не дружба, не вражда, но и не простая конкуренция. Будто обе они знали: слишком многое держат при себе. Тонкая нить доверия на фоне прежней напряжённости — зыбкая, непрочная, но всё же настоящая. Они разошлись у самых ворот, каждая выбрав свою тропинку, и ни одна не обернулась.

***

В гостиной Гриффиндора Гермиону встретил привычный шум — смех, треск камина, переливы голосов. Атмосфера была почти домашней, уютной, но Гермиона ощутила себя чужой в этом тепле. Джинни сидела, прижавшись к Дину, и бросила на неё взгляд, полный немого обещания: позже расскажешь всё. Гермиона лишь едва заметно закатила глаза и, улыбнувшись, прошла мимо. В комнате царило странное равновесие: все были по парам. Рон с Лавендер вполголоса что-то обсуждали в углу, Невилл сидел в обнимку с книгой по гербологии, а вот Гарри… его не было. Это отсутствие больно кольнуло. Гермиона вдруг ясно поняла: именно Гарри был её настоящей точкой беспокойства, центром всех страхов. Он был втянут в игру, правила которой знали только Дамблдор и Волдеморт, и Беллатрикс со своей загадочной фразой о конце года только усилила её тревогу. Не задерживаясь, она вышла обратно в коридор. Ещё оставалось немного времени до комендантского часа, и шаги по пустым коридорам успокаивали куда лучше разговоров и шёпотов. Мысли рвали её в разные стороны. Что ждёт их всех к концу года? Как помочь Гарри, если она сама захвачена в сети тайн и опасных связей? Что будет, если… Она даже не заметила, как ноги привели её к лестнице, ведущей на астрономическую башню. На верхнем этаже её дыхание стало короче — не только от усталости, но и от ощущения, что она поднимается выше всех забот и тревог. Башня всегда притягивала её, здесь не было суеты, только небо, звёзды и ветер, гуляющий над шпилями. Когда она открыла тяжёлую дверь, пространство залило мягкое, необычное свечение. Оно исходило из самой вершины башни — не резкий свет, а скорее таинное сияние, будто звёзды опустились совсем близко. Гермиона остановилась, затаив дыхание, и сердце её пропустило удар. В полумраке башни Гарри сидел, привалившись к холодной каменной стене. Его лицо освещал мягкий свет — перед ним, мерцая серебром, бродил величавый олень. Он двигался плавно, будто настоящий, и казалось, что звёздное небо скользит по его рогам. Гермиона замерла на пороге, заворожённо глядя на это зрелище, а потом мягко присела рядом, стараясь не нарушить момент. Гарри взглянул на неё — устало, но с теплотой, — и вернулся глазами к своему патронусу. — Он напоминает мне отца, — произнёс он негромко, и в его голосе прозвучало нечто между гордостью и тоской. Сердце Гермионы болезненно сжалось. Она смотрела на оленя, но видела лишь Гарри: его силу, его хрупкость, его вечную тяжесть, которую он несёт слишком рано. — Как прошёл твой день? — спросила она, стараясь придать голосу лёгкость. Гарри хмыкнул, устало усмехнувшись: — Ну… мы с ребятами пошли в «Три метлы». Выпили сливочного пива. Потом все разбились по парам. — Он пожал плечами. — Немного погулял с Луной… а потом вернулся сюда. Гермиона смотрела на него так долго, что он наконец почувствовал её взгляд и слегка смутился. В её голове вихрем проносились мысли: об их судьбе, о том, что ждёт впереди. И вдруг идея вспыхнула сама собой. — Гарри, я знаю, как получить воспоминания у Слизнорта, — произнесла она с тем особенным нажимом, когда в её голове всё уже сложилось в единую картину. — Ты должен использовать свой «Феликс Фелицис». Он сначала нахмурился, будто не до конца понял смысл её слов, а потом глаза его вдруг загорелись. — Феликс… конечно! — он резко выпрямился, даже засмеялся коротко, облегчённо. — Чёрт возьми, Гермиона, это же гениально! Я всё время думал, что использовать его нужно для чего-то… в бою, для чего-то героического, понимаешь? А ведь это — самое важное! Гермиона кивнула, но мягко улыбнулась, удерживая его в реальности: — Именно. Мы не можем ждать, пока будет поздно. Ты ведь сам понимаешь, Дамблдору не просто так нужны его воспоминания. Гарри резко обнял её, крепко, почти сбивая дыхание. В этом движении было всё: благодарность, облегчение, радость. — Спасибо, Гермиона, — прошептал он. — Ты всегда… ты всегда знаешь, что делать. Если бы не ты… Она смутилась, но не отстранилась. Стиснув его плечо, ответила серьёзно: — Ты бы всё равно справился, Гарри. Но я не собираюсь позволить тебе справляться в одиночку. Он улыбнулся — устало, но с таким теплом, что Гермиона почувствовала, как её сердце невольно дрогнуло. — Иногда мне кажется, что всё держится только потому, что ты рядом, — признался он, чуть тише. — Рон… он хороший друг, но ты… ты никогда не сдаёшься. Она покраснела, но, чтобы скрыть смущение, поддела его с лёгкой улыбкой: — Вот именно. Поэтому не трать понапрасну ни капли этого эликсира. Понял? Только на Слизнорта. Гарри кивнул с серьёзностью, которая почти не вязалась с его возрастом: — Обещаю. Ради этого стоит рискнуть. Он снова сжал её руку — и в этот миг Гермиона почувствовала, что он словно стал чуть легче, будто её слова сняли с него часть невидимой тяжести. Но мгновение спустя между ними повисла неловкость: Гарри отстранился и его возглавил прошелся по ней и заметил её шею. Щёки его слегка порозовели. — Похоже, твой день прошёл… гораздо лучше, чем мой, — пробормотал он с попыткой улыбнуться. Гермиона почувствовала, как у неё запылали уши. Но сдержанная, почти торжественная улыбка появилась на её губах. — Да, Гарри. Он был… великолепным. Он искренне улыбнулся, совсем по-дружески: — Я рад за тебя. Надеюсь, познакомишь меня с ним. Гермиона замялась. Но в этой башне, под звёздами и с его патронусом, она не могла скрываться. — Гарри… это не «он». Это «она». Гарри моргнул, удивление мелькнуло в его глазах, но сразу же сменилось теплом. — Ну и отлично, — сказал он с лёгкой, чистосердечной улыбкой. — Тогда я жду встречи с девушкой, которая украла сердце моей лучшей подруги. Гермиона впервые за вечер рассмеялась — тихо, с облегчением. Она кивнула: — Надеюсь, что однажды это будет возможно. Олень растворился, словно растаял в воздухе. Гарри тут же снова поднял палочку: — Экспекто патронум! И свет вновь заполнил башню, согревая их сердца. Гермиона смотрела на него, и в ней вдруг родилось желание разделить этот момент. Она вынула палочку. В голове промелькнули воспоминания — тёплые, противоречивые, живые — о Беллатрикс. Она глубоко вдохнула. — Экспекто патронум! Серебряный дымок вспыхнул и принял форму, совсем не ту, которую она ожидала. Ворон, величавый излучающий свет, раскинул крылья и взмыл над башней, кружась в круге звезд. — Ворон… — выдохнула она. В её голосе звучало изумление, но и радость, тихая и сильная. Гарри смотрел на неё с неподдельной улыбкой. — Знаешь, это очень тебе идёт, Гермиона. Она не смогла сдержать улыбку. В груди разливалось тепло, будто впервые за долгое время её признали именно такой, какой она есть. Два патронуса — олень и ворон — скользили по башне, встречались, расходились и вновь сплетались в серебряном сиянии. Гарри и Гермиона сидели рядом, не нуждаясь в словах. Это было мгновение дружбы, доверия и силы — тихая передышка в вихре будущих испытаний.