Курьезные трагедии

Сегодня я пробыл в конторе недолго. На удивление, бумаги не отняли столько моего драгоценного времени, сколько я оставлял для них последние месяцы. Неспешно плетясь домой (а неспешно именно оттого, что за незнанием, как расположить лишним временем, я смирял его шагами, словно пропускал через сито), я подумал, что, верно, допустил значительную ошибку в отчетности, иначе бы я все так же сидел бы в своем кабинете и перебирал бы бумаги, а не прогуливался по мостовой. Хотя я не знал ровно и того, прогуливался я или еле волочил ноги. Как бы я ни старался продлить прогулку своих мыслей, тем не менее я подошел к дому. Свет не горел ни в одном окне. Я на секунду остановился. «Мрачновато» - подумал я про себя и вошел. Дверь оказалась не заперта: Маркуша только и успел, что прикрыть ее за собой, возвративший из школы. Я зашел в тот момент, когда он выкладывал из своего кожаного портфельчика на стол синий жилет, яблоко, которое утром ему, по-видимому, всунула его мать, и несколько тонких тетрадей. Снял ботинки и плащ, я медленно и тихо прошел за кухню, обогнул сына, сел на стул прямо напротив него и спросил: - Что сегодня? - «Эм» и «У». «Эм» за математику, «Н/У» за всех. - Ну, хорош сынок. Хвалю тебя за твое усердие. - Отец, «Эм» - это «могло быть лучше», а вот «Мэ» - уже то, о чем вы подумали. Не гневайтесь за другие буквы, отец, Анна Михайловна была сегодня в настроении очень печальном и решила, что мы не с должным усердием смотрим фильм. - Даааа... Помню его. Скажи-ка, Маркуша, что нового в этом году вам показали? - Сегодня мы первый раз смотрели его после летнего отдыха. Возможно, я смотрел не так внимательно, как вы от меня ожидаете, но единственное, что я увидел отличившегося, - Маркиз вскоре после пробуждения читает молитву «Отче наш», а перед самым сном говорит ту же фразу, но уже на немецком. Запомнил я только то, что начиналось «мус гуруазам зайн»... или «каруазайм»... - Не тревожься, сын, у тебя будет несколько месяцев, чтобы выучить это блестящее умозаключение. Но смотри, ты ведь знаешь: после рождества прибавится еще что-то и еще, и тогда будет сложнее запомнить. Молись, чтобы не вышло, как в прошлом году. Я не забыл, что ты вечно путался и говорил не «пур этр ере», а «пур этр херес». Не допускай, чтобы я снова брался за свой ремень. - Да, отец, я понимаю. Я обещаюсь «этр обеисан», - он улыбнулся, прикрыл глаза и вытянул шею по направлению ко мне. - Я пойду в кабинет. Не заходи ко мне, пока твоя мать не вернется. Сейчас же можешь заняться математикой или нарисовать еще одну пару голубок для Анны Михайловны, - я взъерошил его волосы и поспешно удалился, чтобы не услышать очередного протяжного вздоха. Я все так же прекрасно помню этот фильм, словно вчера только сидел за партой. Этот чудак Маркиз и его проделки... Ах, как же волнительно было идти в школу после каникул! Никогда не знаешь, что изменит в себе этот озорник. Как же все-таки повезло моему сыну с дырявой памятью! Был бы я его года, завидовал бы смертно. Мне-то всегда легко было запомнить новые фразы и сценки. За своими мыслями я не заметил, как уже несколько минут сидел за столом и безотчетно глядел на бумаги в руках. «Указ о новом земледельце, который, если и надумает стать новым, так должен будет выплачивать налог и за себя нового, и за себя старого» прочитал я на белоснежном листе. - Как же хорошо, должно быть моему сыну! – сказал я вслух,- Вот у меня – каждый день что-то новое, надо вчитываться, вдумываться, искать в каждой фразе смысл, а ему что? Как бы я хотел, подобно Маркуше, видеть один указ все свои тридцать лет, а подмечать лишь то, что в этот раз написали «о», а не «об» и что добавили еще один союз. Так я догадался, что мысли мои не приведут меня к достойному результату и перешел из кабинета в свою спальню. Там я нашел конверт, доставленный вчера моим секретарем, распечатал его и принялся читать обращение друга своего. Письмецо было совсем небольшим, однако содержательным. Оно призвало меня прибыть завтра же в его городок. Посему я немедленно лег на кровать и заснул, не дожидаясь ни сына, ни его матери.