Курьезные трагедии

Мой друг, Максим Леонидович Горчаков, как я узнал накануне вечером, сегодня должен предстать перед земским судом. Я же не имел к этому никакого отношения, но решился посетить процесс в качестве вольного слушателя. Максим Леонидович был мной глубоко уважаем, и мне хотелось знать, как решится его судьба. Ни причин этого дела, ни наказания за преступление я не знал по причине недавнего приезда из Грушевки. Придя за несколько минут до начала процесса, я, к моему удивлению, опоздал. Один из судей уже что-то говорил, зачитывал и обращался к Максиму Леонидовичу. В самом зале, похожем больше на свинарню, но чистую и светлую, рядами сидели люди. Человек, сильно высокий и немного сгорбленный взял меня под руку и сказал совсем тихо: «Нам не велено пускать опоздавших», на что я ответил, что явился вовремя. Мужчина этот, по-видимому, понявший, что я не здешний, оглянул взглядом ряды и, бросив «Пятый ряд, восьмое место. Ряды от центра, места от прохода», отвернулся, как ни в чем не бывало. Стул оказалось найти легче, чем я думал. Мое место осталось единственно пустым. Я сел между женщиной средних лет, голову которой покрывал ситцевый платок и в руках которой покоился старый, годами изношенный Псалтырь, и мужчиной, довольно пожилым или же слишком рано поседевшим, который не изъявлял желания следить за судом и практически спал. Мой взгляд сразу упал на спинку стула, стоявшего передо мной. На ней висела деревянная круглая монета диаметром с полпальца, на которой была выцарапана цифра восемь. - Вы многое пропустили, - отозвалась женщина с книгой, - Максим Леонидович, наш кузнец, практически выменял украденных кур на лодку. - Почему же у него не вышло? - спросил незамедлительно я. - Суд решил, что плата недостойна трех молодых плодовитых кур, и Максима Леонидовича наказали тем, что каждое утро в течение трех недель он обязан будить по утрам хозяев выкраденного скота, издавая петушиный крик. Такого я точно не ожидал услышать. Во всех городах, где я был, наказанием за воровство служило либо оплата всего краденного имущества, либо отрубание левой руки. Немного помедля и вновь воспроизведя слова женщины в своей голове, я решился уточнить: - Давно у вас в «Книге...» такой вид наказания? - Сегодняшним утром суд вписал его. Наказание бубном мне нравилось больше. - Прошу прощения? - В прошлую среду судом было назначено наказание бубном за воровство и оскорбление отца и матери. Виновный должен был сутки трясти бубен, не отвлекаясь на сон, еду и разговоры. Но несмотря на то, что это стало потехой народа, суд решил, что наказание слишком «раздражительное в своем исполнении», и отменил его. Вот сегодня и нашли достойную замену. Но, право, с бубном было куда веселее. Дальше я уже не мог слушать эту тихую даму с ее неторопливой речью. Все мое внимание обратилось на судей. Они совещались. Спустя несколько минут тишины, прерываемой чьими-то шорохами и редкими восклицаниями кого-то из слушателей, судьи заняли свои места. Человек, сидящий в самом центре обратился к залу и, в особенности, к Максиму Леонидовичу: - В результате совещания, суд решил снять всю вину с господина Горчакова. Причиной тому стало раздражение судей, которое, вероятно, появится у них следующим же утром от человеческих криков. За неимением другого вида наказания и нежеланием суда придумывать его дважды за утро, Максим Леонидович может быть свободен. За это же наше снисхождение он обязан выковать пять пар новых подков и снести их вечером пятницы в зал суда. В эту же секунду два молодых человека, охранявшие Максима Леонидовича, развернулись лицом к слушателям и, пройдя все ряды, вышли из «свинарни». Сам же Максим Леонидович поклонился и решительно направился на улицу. Я резко встал и бросился к нему. Находясь в недоумении и собственных мыслях, я не замечал, как наступал людям на ноги, уронил Псалтырь женщины и каким взглядом на меня глядели судьи. Я догнал его в нескольких метрах от здания земского суда и стал расспрашивать, что сейчас произошло, почему его с такой легкостью выпустили и каким образом пишутся законы в этом месте. На все мои вопросы Максим Леонидович лишь пожимал плечами. - Я сам не знаю, друг мой, - ответил он, наконец. Весь его вид выказывал вид глубоко задумчивый, но, скорее задумчивый не над словами собеседника, а совершенно над другими словами. Я остановился. Максим Леонидович не заметил этого и пошел дальше, погруженный в свои мысли. Я так и стоял на том же месте, посередине дороги, и смотрел ему вслед.