He does the gaze, I’m a victim

Проснулся Дмитриев уже ближе к обеду. Свет из окна был тусклый, белёсый, будто с трудом пробивавшийся сквозь мутное стекло и тяжёлую тучу. Всё тело ломило, будто его несколько раз переехали, а потом аккуратно сложили обратно в кровать. Под глазами — глухая пульсация, за грудиной — тянущее, пустое. Сон был какой-то рваный: то обрывки леса, то тени в дверях, то руки, в которых он не мог различить — спасти они хотят или утопить. Но проснулся не от сна. Со стороны кухни слышались глухие звуки — щелчки посуды, тихое шипение масла, скрип табурета. Серёжа приподнялся, затекшими пальцами сжав край одеяла. Голова тяжёлая, взгляд мутный. Но внутренний туман был хуже — будто за ночь он не выспался, а прошёл через какие-то внутренние катакомбы, где каждый шаг оставлял поцарапанную душу. Он медленно поднялся, переодеваться не стал — просто вышел босиком, в тишине, будто опасаясь сделать лишний звук. Кухня встретила запахом жареного масла и... чего-то почти домашнего, такого, что могло бы стать уютом, если бы не было так странно сейчас. Ицков сидел за столом, склонившись над тарелкой, отрывая куски хлеба и еле слышно жуя. На плите остывала сковородка. В ней — одно яйцо. Целое. Вроде бы просто так, но слишком аккуратно оставленное, чтобы быть случайностью. Он даже не повернулся. Не сказал «привет». Не бросил ни слова. Старший просто ел, словно Серёжи в комнате не существовало. Как будто всё то, что было ночью, бинты, и кровь, и дрожь в пальцах — это всё кто-то вырезал, как лишнюю плёнку, оставив только пустое. Голубоглазый постоял на пороге, ощущая, как пересохшее горло сжимает комом. — Можно я... — голос прозвучал почти шёпотом. Он даже не знал, почему спрашивает, зачем это. — Возьму яичницу? Ответа не было. Тишина. Старший даже не поднял глаз. Серёжа едва слышно вздохнул, подошёл, взял вилку и тарелку. Двигался, как в замедленной съёмке — аккуратно, будто боялся нарушить какой-то невидимый порядок. Переложил яйцо. Сел напротив. Взгляд Димы оставался отрешённым, почти мёртвым. Он ел, будто ничего больше в этом мире не требовало его внимания. Парень чувствовал, как внутри всё  медленно скручивается: злость, стыд, неловкость и — почему-то — ожидание. Бессмысленное. Ребяческое. Будто он надеялся, что взгляд всё-таки поднимется. Что Ицков скажет хоть что-то. За вчера. За всё. Но тишина осталась глухой. В тишине слышалось, как цокают зубы о вилку. Как сковородка остывает. Как кто-то когда-то сказал: «Скажи, что тебе не интересно» — и весь его мир сжался до этой фразы. Он съел яичницу почти машинально. Без вкуса, без эмоций. Просто чтоб не сидеть с пустыми руками. Слова в горле крутились, но ни одно не вставало на язык. Слишком поздно? Слишком не к месту? Или просто... страшно? Пока он ковырял вилкой остатки, зелёные глаза на мгновение всё-таки поднялись. И сразу же снова опустились. Как будто случайно. Как будто и не смотрел вовсе. Он всё ещё ковырял вилкой по тарелке, словно пытался отодвинуть еду как можно дальше от себя, когда заметил — пальцы старшего были сжаты в кулак. Так сильно, что костяшки побелели. И под бинтом, уже потемневшим на сгибе руки, выступила свежая кровь.  Маленькое пятно, как расплывшийся на грубой ткани цветок. Он сразу почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не в животе — глубже. Где-то в том месте, где раньше звенела тревога, теперь было похоже на жалость. Но не ту, что вызывает «жалко». Ту, что почти злит — за то, что ты вообще это чувствуешь. За то, что тебе небезразлично. Дима будто знал, что младший смотрит. Он медленно опустил руку на колени, будто прятал боль, не признавая её. — У тебя опять кровь, — глухо сказал Серёжа, не поднимая взгляда. Тишина. Зеленоглазый чуть пошевелился. Не вздрогнул, не поморщился. Просто будто сильнее сжал пальцы. И ничего не ответил. — Тебе нормально? — выдавил он снова. Глупый вопрос. По бинтам всё было ясно. По тому, как старший сидел, как в плечах застряла скованность — видно было, что больно. Что херово. Что, может, даже хуже, чем он показывает. — А ты думаешь, я бы тут сидел, если б всё было нормально? — бросил наконец Дима. Спокойно. Без раздражения, но с той ледяной отстранённостью, от которой слова больнее любого крика. Младший сглотнул. Хотел что-то сказать, но не смог. Не знал, что именно. Извиниться? За что? За заботу? За попытку говорить? За то, что ему не всё равно? Снова тишина. Слышно, как стрелка часов перескакивает с деления на деление. Он снова посмотрел на руку Ицкова. Кровь уже чуть размазалась по краю бинта. Та же, что ночью была на рубашке, на пальцах, на его ладонях, когда он перебинтовывал эту рану. — Надо переделать, — сказал он тише. — Оно же не затянется, если так. Дима молчал. Потом бросил короткий взгляд — резкий, от которого в горле пересохло. Как будто не верил. Или хотел убедиться, что тот не издевается. — Ты не обязан, — тихо бросил он. — Я сам разберусь. — Я знаю. Но всё равно, — почти шёпотом ответил младший. Он не хотел выглядеть жалко. Не хотел, чтобы это снова было как подчинение. Просто... он не мог смотреть, как тот сидит, сжимая зубы, как будто сам себе враг. Дима не ответил. Просто посмотрел на него чуть дольше, чем надо. В этом взгляде было что-то чужое — не открытость, но и не холод. Как будто он видел в нём что-то, чего сам Серёжа не понимал. И это пугало. Молчание стало невыносимым. Он поднялся первым. Медленно, будто сомневаясь. Взял аптечку из шкафчика. Поставил на стол. Протянул руку. — Дай. Дима не двинулся. Несколько секунд просто сидел, потом нехотя подвинул руку, и парень осторожно развязал бинт. Под ним — свежие порезы, грубые, кривые. Ножевые. Неудачно затянутые, всё ещё кровящие. Серёжа выдохнул. Пальцы чуть дрожали. Он не спрашивал, где тот был. Не сейчас. Каждое касание к его руке отдавалось напряжением — не только физическим, будто даже воздух сгущался между ними. Как тогда ночью, только сейчас это не было таким внезапным. Это тянулось медленно, с каждым новым прикосновением, с каждым разом, когда Дима смотрел на него чуть дольше, чем нужно. Молча. Исследующе. Будто снова искал границы — чужие, свои, мира вокруг. Серёжа старался не встречаться взглядом. Просто промывал, смазывал, бинтовал — будто это что-то от него отвлечёт. А потом… — Почему ты вообще это делаешь? — вдруг спросил старший. Вопрос пронзил, как игла. Простой. Прямой. Безэмоциональный. И всё же — будто под кожу. Он молчал. — Потому что боишься? Или потому что надеешься? Дмитриев не знал, что ответить. Он сам не знал. И, может, никогда бы не узнал. И он не ответил. Не потому что не хотел. Потому что не знал, что из этого правда. Или — что страшнее — знал, но не хотел произносить. Ицков не настаивал. Просто продолжал смотреть. Спокойно. Почти без эмоций, как будто выжидал. Но в этом спокойствии было нечто хищное, опасное — и в то же время притягательное.  Тишина между ними снова напоминала стекло, натянутое до предела: вот-вот лопнет. Серёжа обмотал бинт чуть туже, чем нужно. Но Дима не дёрнулся. Только губы чуть поджались, когда ткань легла на кожу. Он терпеливо ждал, пока младший завершит — и в этот момент, ближе, чем обычно, он казался почти другим. Человеком, который давно устал. От боли, от себя, от чужих ожиданий. Не жестоким. А просто выгоревшим. — Готово, — тихо сказал голубоглазый, не глядя ему в глаза. — Ты дрожишь, — отозвался Дима, не забирая руку. Серёжа сразу отдёрнул пальцы. И только теперь осознал, насколько напряжены у него плечи, как ноют ладони от напряжения. — Ничего, — коротко ответил. — Просто не спал. — Не только, — Ицков склонил голову, чуть прищурился. — Ты всё время дрожишь, когда рядом. Серёжа хотел огрызнуться. Ударить словом. Сказать, что это всё в его голове. Но… не смог. Потому что это было правдой. — Зачем ты так? — прошептал он. — Тебе обязательно вот так... типо? — А ты хочешь, чтобы я вёл себя как твои сверстники? Гладил по голове и притворялся добреньким? — Я не хочу ничего, — устало ответил младший. — Я просто хочу понять, почему... почему всё это так ощущается. — Потому что ты не умеешь чувствовать в полсилы, — спокойно сказал Ицков. Молчание. Снова. Но теперь — уже другое. Более личное. Более горькое. Он не знал, как ответить. Не знал, как обороняться, когда всё, что говорил старший — слишком точно попадало в цель. Дмитриев встал. Медленно, будто каждое движение проходило сквозь боль в руке. Подошёл к окну, затянул штору, не оборачиваясь. — Я не хороший, — сказал он ровно. — И никогда им не был. Я врал, продавал, таскал деньги у мёртвых и смеялся с тех, кто в меня верил. Почему ты остался тут? Он говорил это спокойно. Как будто рассказывает прогноз погоды. А у младшего в груди всё снова начало сжиматься. Он хотел сказать: «Я тоже не хороший». Или: «Я просто остался, потому что не мог уйти». Но сказал лишь: — Ты не знаешь, кто я. Дима развернулся. Его взгляд был тяжелым, хрустально-чистым — будто не оставлял пространства для вранья. — Зато я знаю, каким ты себя считаешь. И это было страшнее любого разоблачения. Серёжа стоял посреди кухни, будто оголённый. С каждой секундой будто теряя контроль над собой, своими мыслями, даже над телом. Он чувствовал, как всё внутри пульсирует от недосказанности, тревоги, и... чего-то ещё. Чего-то более тёплого, но стыдного. Признания, которому не находилось формы. Он вдруг подумал: а ведь это и есть та самая привязанность. «чувство» — он даже не мог назвать это. Это просто... как сила тяготения. Притяжение к тому, кого боишься. Кому не можешь доверять. Но всё равно тянешься. Потому что рядом с ним ты — настоящий. Даже если это «настоящий» тебе не нравится. Ицков ушёл в комнату, не сказав ни слова. Только тень от него скользнула по стене — чужая, удлинённая, как будто это был не человек, а память. Остался только запах дыма и кровь на бинте. Серёжа стоял ещё долго. Потом механически убрал кружку, открыл окно, вдохнул прохладный воздух. Не помогло. Легче не стало. Даже наоборот — в груди будто застряла нить, которая тянулась куда-то вглубь квартиры. В комнату Димы. Он не пошёл туда. Не сразу. Он просто сел у стены и смотрел, как на полу остались две тени — его и пустого стула напротив. Почему-то стало очень ясно: эта история давно вышла за рамки простого соседства. И теперь у него внутри кто-то живёт. Говорит не его голосом. Думает не его мыслями. Только потом — тишина.

***

У Ицкова была странная привычка: он никогда не задвигал шторы до конца. Даже ночью. Как будто ему нужно, чтобы хоть немного света всегда попадало в комнату — уличный, с неоном, с бликами фар, с луны. Он спал мало. Если спал вообще. Пока Серёжа мучился от сомнений, от стыда, от этой липкой тяги, которую сам не мог понять — Дима просто лежал на кровати и смотрел в потолок. Спиной к двери. Лицом к теням. Рука ныла. Кровь всё ещё просачивалась сквозь бинт. Но он не шевелился. На прикроватной тумбочке лежал чей-то старый айпод без наушников, стекло было треснуто. Из его динамика, если включить, играла только одна композиция. Всегда одна и та же. Он её не менял. Глухой бит, почти без слов. Тот самый ритм, под который, как ни странно, проще всего думать. Он не думал о Серёже. Не прямо. Он думал о том, как легко человек может раствориться в ком-то, даже если сам не понимает, как. Он это уже проходил. И больше не хотел. Закрыл глаза, но не заснул. Он просто лежал, слушая, как где-то в квартире хлопнула дверь шкафа, как кто-то тихо прошёл мимо по коридору. Звук был не тревожный. Обычный. Но внутри снова всё сжалось. Потому что этот звук напоминал, что он теперь не один. А быть рядом — это ответственность. Это опасность. Особенно когда ты всё ещё не понял, на что способен. Он сжал ладонь, снова почувствовал боль. Но не пошевелился. Он просто позволил ночи снова накрыть его тенью, как плёнкой. И в этой темноте было странное чувство: будто кто-то всё равно смотрит. Не осуждая. Не требуя. Просто пытаясь понять.

***

Звонок в дверь. Серёжа даже не шелохнулся — сидел в комнате, сжавшись плечами, будто тело продолжало держать оборону даже в спокойствии. Сквозь тонкие стены послышались шаги. Тихие. Ровные. Ицков открыл. — А, ты, — голос Артёма сразу же прорезал воздух, как ржавым ножом. — бля.. Где Серёжа? — В комнате, — спокойно ответил Дима. Ни злобы, ни реакции. — Ага, — фыркнул Артём. — Слушай, ты чё, совсем охуел тут как у себя дома? Или ты ему кто теперь, а? Дверь в комнату осталась приоткрыта, и младший слышал каждое слово. Казалось, в теле снова включился тот же самый механизм: замирать, ждать, молчать, прятаться. — Не твоё дело, — так же ровно бросил Ицков. — Ты чё, реально, что ли? Специально поселился, зная ситуацию Сереги. — глухо, но с нарастающим давлением спросил Артём. — Ты чё, думаешь, если глаза подводишь и в чужих квартирах ошиваешься, то норм?  Я с первого раза понял, что ты ненормальный сука. Пауза. Ни звука — А Серёжа… — голос Артёма стал тише, но злее. — Я ж тебе говорил, Серёж, — уже почти крикнул он в сторону комнаты. — Ты лучше держись от таких подальше. А то потом не отмоешься. Тебе он не нужен, понял? Ты нормальный, ты ж не как он… Серёжа не вышел. Он не смог. Не знал, что сказать. Хотел, чтобы это просто закончилось. Скрип обуви. Глухой выдох. — Понял тебя, можешь ко мне больше не обращаться, увижу тебя где-то среди наших, отпизжу нахуй — презрительно бросил Артём и хлопнул дверью так, что в коридоре дрогнули стены. На кухне стало тихо. Дима стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Глаза полуприкрыты. Рука, замотанная бинтами, медленно соскользнула в карман худи. Ни злости, ни удивления — будто он всё это уже слышал. Не раз. В комнате Серёжа по-прежнему сидел, как приклеенный к креслу. Его трясло не от слов, а от молчания. Своего. Оттого, что не сказал ничего. Не вышел. Не встал рядом. Не выбрал сторону. Он молчал — и это было самым громким выбором за сегодня.

***

Младший стоял перед этой дверью как перед пропастью. Не решался сразу — будто каждая секунда молчания давала шанс вернуться назад. Но он всё-таки постучал. Неуверенно, почти беззвучно. Изнутри — короткая пауза, а потом голос: — Заходи. Он вошёл. Света почти не было. Только экран ноутбука в дальнем углу мерцал, как одинокая сигарета в темноте. Дима сидел у окна, по привычке склонившись вперёд, с прищуром глядя в темноту за стеклом. На подоконнике — пепельница, пара бутылок воды, старая кружка. Воздух пах кожей, горечью, и чем-то ещё, неуловимым — как запах железа и усталости. Серёжа шагнул ближе, чувствуя, как дрожит в нём что-то глубже мышц. — У тебя… — начал он, глядя в пол. — Есть что-то? — Что-то? — лениво переспросил Ицков, не оборачиваясь. Он знал. Конечно, знал. — Я не про косяк, — сказал Серёжа. — Просто… Мне плохо. — Плохо — это не повод, — спокойно произнёс старший. — Я не прошу много. Мне просто надо… — Он сглотнул. — Я не знаю, как по-другому. Мне кажется, я сейчас с ума сойду. Ицков медленно выдохнул и, наконец, повернул голову. Его глаза были в полумраке, тени ложились под скулами резко, почти болезненно. — Ты хоть понимаешь, чего просишь? — Я не ребёнок, — прошептал Серёжа. — Да ты как раз ребёнок. Только в тебе всё это взрослое гниёт изнутри. Он встал. Медленно. Не как человек, который хочет отдать что-то, а как тот, кто взвешивает последствия. — На один раз, — тихо сказал он. — Один. Если завтра ты попросишь ещё — я пошлю тебя. Серёжа кивнул. Ничего в нём не торжествовало — только пустота, расплывающаяся от облегчения и стыда одновременно. Дима отошёл к шкафу, открыл один из ящиков. Не сразу, не спеша. Порывшись, достал маленький чёрный зиплок, кинул его на кровать. Рядом упал тонкий моток чего-то, свернутый как сигарета, но пахнущий уже другим — резче, грязнее. — Сделаешь сам. И здесь не кури, — добавил он. — Хорошо, — кивнул младший. Он подошёл. Взял. Пальцы дрожали, и сам он ненавидел себя за это. — Только не думай, что я тебя жалею, — бросил Дима. — Я и не думал, — выдавил из себя Серёжа. Он вышел из комнаты и закрыл дверь — медленно, стараясь не смотреть на пакетик в своей ладони, но чувствуя, как он будто обжигает кожу. Сердце билось глухо, как молот по дереву. Просто закрылся в ванной. Потолок казался слишком низким, стены — слишком узкими. Он прислонился к кафелю спиной, потом скатился вниз, к полу. Плитка была холодной, но это только усиливало странное ощущение: он здесь и не здесь. Он в теле, но тело — чужое. Он — и Серёжа, и тот мальчик, что когда-то дрожал у кухонной двери, и тень на зеркале, что не имеет ни имени, ни чётких черт. Он сделал первую затяжку. Сначала ничего. Только лёгкое покалывание в лёгких и знакомая горечь на языке. Потом — будто кто-то выдернул вилку из розетки. Все мысли — медленно, но уверенно — поплыли, отдаляясь, как лодки от берега. Голова закружилась. Было странное ощущение, будто он падает, хотя сидел на месте. Сережа встал, шатаясь, вжал ладони в раковину и посмотрел на себя в зеркало. Глаза — покрасневшие, зрачки расширены. Волосы — растрёпаны. Лицо — будто не его. Как у призрака. Только дыхание тяжёлое, сбивчивое, казалось, доказывало, что он жив. Вода. Он включил кран, потом — душ. Холодный. Хотелось, чтобы хоть что-то было реальным. Раздеваясь, он чувствовал, как каждая ткань одежды тянет кожу. Как будто всё тело — это один сплошной нерв. Полотенце на вешалке показалось ему слишком мягким, почти опасным. Он отбросил его и вошёл под струи, не дожидаясь, пока вода прогреется. Холод разрезал кожу, но мозг уже не реагировал. Всё внутри — плыло. Вода стекала по плечам, по спине, по груди. Он стоял, запрокинув голову, не закрывая глаза. Лица уже не было. Были только ощущения: как капли падают на губы, как холод проступает сквозь кости. Как будто он медленно исчезает. Шёпот в голове — собственный, но чужой: Зачем ты здесь? Кто ты вообще, если готов брать что угодно, лишь бы не чувствовать? Зачем тебе боль Димы, если своей достаточно? Он не знал. Он просто стоял, пока мир растворялся вокруг. Пока шум воды не стал единственным, что можно было услышать. Ванная комната словно поглотила его. Плитка под ногами казалась мягкой, влажный пар оседал на коже липкой пеленой, а всё, что происходило в голове, напоминало сон наяву. Шум воды в раковине превратился в гул, похожий на рёв далёкого моря.  Выйдя с душа, Серёжа смотрел в зеркало и не мог понять, кого видит. Зрачки расширены, щеки чуть розовые, губы приоткрыты. Он коснулся стекла — как будто пытался проверить, не сон ли это, но отражение не исчезло. Пульс — тихий, но уверенный, стучал где-то в висках и между рёбер. Он вышел из ванной медленно, как будто за ним тянулся длинный невидимый шлейф дыма. В коридоре темно, только из комнаты Димы струился свет — мягкий, приглушённый, тёплый, почти интимный. Как лампа у прикроватной тумбы, которая горит, когда не хочется говорить, а только дышать. Серёжа замер у двери. Он не знал, чего хочет, и что ждать от самого себя. Или знал, но не мог признаться. Всё будто замедлилось. Было что-то неуловимое в этом воздухе, в запахе сигарет, в еле слышной музыке из телефона, что играла в комнате. — Заходи уже, — голос Димы был глухим, почти шёпотом. Не приказ, не просьба — как будто он знал, что младший всё равно зайдёт. Серёжа вошёл. Закрыл за собой дверь, словно отрезая остатки здравого смысла. В комнате было тепло. Ицков сидел на полу у кровати, облокотившись на стену, с полупустым стаканом в руке. Там точно был алкоголь. Его глаза — затенённые, зелёные — смотрели внимательно, медленно, будто сканировали. Серёжа сел рядом. Не думая. Просто сел. Молчание. Ицков не говорил ничего — просто курил, глядя куда-то вперёд. Младший тоже молчал. Но не было неловкости. Было... будто они оба ждали, когда случится что-то, о чём ни один не говорил вслух. Свет падал на лицо Димы, и Серёжа заметил, как закусана нижняя губа, как пальцы сжаты в кулак, а бинт на руке пропитался кровью ещё сильнее. — Болит? — голос прозвучал тише, чем он ожидал. Но слова слетели сами. — Привык, — отозвался старший просто, даже не оборачиваясь. Серёжа кивнул. Пальцы потянулись к колену, стали теребить ткань штанов. Сердце било в горле. Мир будто плыл — звук, свет, взгляд. Дима вдруг повернулся, и их взгляды встретились. В глазах Ицкова было что-то странное: тепло, но вместе с этим — обрыв, какая‑то серая глубина, которую нельзя было прочитать до конца. Он смотрел прямо, не отводя. Серёже стало не по себе. Внутри что‑то перевернулось. Потянуло к нему — не телом даже, а всем, что было между. Дима отложил сигарету. Выдохнул. И всё ещё молча, медленно, потянулся рукой к щеке Серёжи. Тот не отстранился. Не пошевелился. Он просто смотрел. Сердце будто исчезло из груди, всё было тихо, слишком тихо. Кончики пальцев Ицкова скользнули по коже, и в этом прикосновении было что‑то невыносимо личное — не страсть, не жажда, а признание, что их границы стираются. Старший чуть придвинулся ближе. Младший задержал дыхание. — Тебе хорошо? — тихо спросил Дима, почти невесомо. Будто спрашивал не про сейчас, а про что‑то большее, глубже. Серёжа хотел соврать. Хотел сказать «да». Но губы дрогнули. А внутри снова зашевелился страх — перед самим собой. — Сейчас легче, спасибо. — Дмитриев попытался уйти от ответа, не хотел казаться еще слабее в глазах Димы. Он чувствовал, как внутри всё будто замедлилось. Воздух в комнате был густой, почти влажный от молчания, того что он скурил, от взгляда, который зелёные глаза удерживали на нём — спокойно, но неотрывно. Это был не просто взгляд, это было как будто прикосновение, от которого не отмахнуться. Серёжа сидел, чуть склонившись вперёд, ладони сжаты в коленях, и не мог понять — почему он не встаёт и не уходит. Почему сидит, будто ждёт, что будет дальше. Почему не хочет уходить. Ицков не торопился. Казалось, он чувствует всё — каждый колеблющийся нерв, каждую невыраженную мысль. Пауза между ними тянулась, словно слишком сильно натянутая струна — тишина была невыносима. Серёжа не смотрел прямо, взгляд блуждал по комнате, будто искал опору: зацепиться за что-то внешнее, чтобы не утонуть в том, что происходило внутри. Но когда зелёноглазый медленно наклонился вперёд, расстояние между ними стало зыбким — и в следующую секунду оно просто исчезло. Губы Димы коснулись его, резко, почти хищно. Без предупреждения, без намёков на нежность. Просто взяли и отняли у него воздух. Он вздрогнул, но не отстранился. Движение было напористым, стиснутым. Ицков поцеловал, будто хотел доказать что-то — ему? себе? — и Серёжа почувствовал, как что-то внутри снова ломается: тот тонкий барьер, который он выстраивал из “я не такой”, “я нормальный”, “я просто напился”. Неужели это были просто отмазки?  Он чувствовал, как Дима сжимает его волосы на затылке, удерживая, как будто боялся, что он вырвется. Но младший не вырывался. Он позволял — губам, дыханию, руке, которая скользнула к его шее. Позволял, и сам не понимал, почему. Страх? Или же что-то другое? “Я не хочу этого”, — прокричал разум, но тело молчало. Грудь сжималась, будто от нехватки воздуха, от удушья, но не поцелуя. А от собственной беспомощности. Пальцы дрожали. Он закрыл глаза, потому что смотреть в упор на Диму казалось чем-то невозможным. Губы двигались в унисон — грубо, жадно, будто Ицков старался забрать больше, чем ему принадлежит. Без права. Без спроса. Серёжа чувствовал, как всё внутри стирается: да и нет, хочу и не хочу, он и я. Всё смешалось в каком-то зыбком вихре, где не было ориентиров. Он слышал, как сам дышит — прерывисто, будто от боли. И, возможно, это действительно была боль. Только не физическая. Когда поцелуй закончился, он остался сидеть, тяжело дыша, не поднимая глаз. — Ты хотел этого? — спокойно спросил Дима, будто просто уточнял, пойдёт ли дождь вечером. Хотя в этом тоне буквально виднелось утверждение. Серёжа молчал. Как всегда. Будто это уже стало традицией.  Он не смотрел в глаза, не двигался, даже не дышал как будто — будто правильный ответ можно будет выдохнуть, если сделать вдох слишком шумно. Но его не было. Ни правильного, ни нужного, ни безопасного. Он не знал, хотел ли. Не знал, можно ли теперь уже говорить «не хотел», если не отстранился. Не знал, как вычесть из себя этот поцелуй, как отмотать обратно всё это. А Дима остался. Он не пошёл к двери. Не выкинул какое‑нибудь «понятно» или «твоё молчание — тоже ответ». Он просто смотрел на него. Прищурено, тяжело, выжидающе. Как будто видел, что за тишиной внутри него что‑то есть — только вытаскивать это нужно не словами. Серёжа сжал пальцы, но всё ещё молчал. Слова не лезли — как занозы в горле. Внутри билось: «скажи, что это было ошибкой», «скажи, что он воспользовался», «скажи хоть что‑нибудь». Но он не сказал. — Может, ты просто боишься, что это тебе понравилось, — прошептал Ицков, и сел рядом, ближе, чем прежде. Так, что плечи почти соприкоснулись. Младший вздрогнул. Хотел отодвинуться, но остался. И от этого стало только хуже. Всё напряжение тела было теперь сосредоточено в нескольких сантиметрах — между кожей, между дыханиями, между тем, что вот‑вот произойдёт и что лучше бы не происходило. Дима протянул руку — не грубо, не так, как раньше, а будто в воде — медленно, скользя по воздуху. Пальцы коснулись его запястья. Коротко. Но от этого прикосновения Серёжа вздрогнул сильнее, чем от поцелуя. Он закрыл глаза. — Ты дрожишь опять,— сказал старший. — Это от страха? Он не ответил. Только медленно выдохнул — и в этом выдохе было столько стыда, тревоги, сожаления и… чего-то другого. Неопределимого. Слишком живого, чтобы признать. Ицков провёл пальцем по его щеке. И Серёжа наконец посмотрел на него. В упор. В глаза. В те самые, зелёные, цепкие, как глубина, куда падаешь без сопротивления. — Что ты хочешь от меня? — спросил он с надрывом. Дима усмехнулся — будто с доброй насмешкой. — А ты правда думаешь, что сам не знаешь? И наклонился ближе. Но не поцеловал. А просто остался на этом расстоянии — слишком близко, чтобы дышать свободно, слишком далеко, чтобы это стало окончательным. Всё было будто на грани — по щелчку, по слову, по решению. Серёжа почувствовал, как замирает дыхание. Как сердце гремит в груди, будто пытается вырваться. Он мог бы оттолкнуть. Мог бы встать. Мог бы сказать «уйди». Но остался. И просто медленно опустил взгляд, а потом, будто в беззвучном согласии, позволил Ицкову наклониться ещё ближе. И это не был поцелуй. Это было почти прикосновение. Почти касание. Почти что‑то. Но пока — тишина. И ожидание.