Охотничий взгляд

Нираги захлопнул дверь с глухим эхом, и дом снова наполнился звенящей тишиной. Она будто давила на грудь, словно весь воздух исчез. Кайори стояла в центре комнаты, неподвижная. Как только звук его шагов растаял где-то снаружи, она осела на колени. Сначала просто сжала руками лицо. А потом её прорвало. Хлесткие, прерывистые рыдания вырывались наружу, словно с боем — то сдержанные, то истеричные. Она плакала, уткнувшись в старый диван, вспоминая, как Кийоко смеялась, как она жаловалась на игры, на жару, на бесполезную трату времени — и как говорила с мечтательным блеском в глазах о Сугуру. Кайори прошептала её имя. Спустя двадцать минут слёзы иссякли, а тишина вновь стала оглушительной. Шаг за шагом, словно во сне, Кайори прошлась по комнате. Её глаза были сухими, но пустыми. Она открыла старый комод, заглянула под обшарпанную доску, и достала оттуда нож. Он был тот самый — с небольшой гравировкой, которую Кийоко с улыбкой вручила, сказав: «На всякий случай, вдруг ты захочешь прирезать кого-нибудь вроде него…» Кайори провела пальцем по холодному металлу. Нож был чуть потускневший, но острый. Она опустилась на пол, спиной к стене, подтянула колени к груди. Всё казалось чужим, мир как будто стал далеким и бессмысленным. Она смотрела в одну точку, а по щекам вновь текли слёзы — уже тихо, словно беззвучный поток боли, который нельзя остановить. — Прости меня… — прошептала она. — Я не уберегла тебя… Один глубокий вдох. Второй. Лезвие коснулось запястья. Сначала нерешительно. А затем — резкий, уверенный надрез. Кровь тонкой линией потекла по коже, заливая руку, капая на деревянный пол. Кайори медленно легла на бок, глядя в окно. Свет был тусклым, мир расплывался перед глазами. Становилось холодно. Очень. И всё реже — дыхание. Всё медленнее — сердце. Всё тише — тишина.