Дурной гость

Как же прекрасен вечерний Мондштадт для того, кто завершил ещё один капитанский день службы в Ордо Фавониус. Непростой, в меру авантюрный, достаточно ответственный день, но слава Архонту, он его закончил! Очередной глупый и одинокий день, остаток которого следовало бы провести в таверне, развалившись под негой и хмелем перед барной стойкой, но, увы, не сегодня. Ведь сегодня он там не работает. Бледные руки, что отполируют бокал дочиста, крепко охватят бутылку, проведут вверх-вниз пальцем по горлышку, а после, поставят на стол, крепко сжав всё её основание и приставят к крышке штопор. Чпок. Раздастся пенное шипение, затем пройдёт колдовская тряска, ведьмовской обряд, где желанный напиток поплещется то в одной таре, то в другой. Под хмурый взгляд манящих глаз, сладкий водопад изольётся в стеклянный фужер, приправленный кубиками нарезанного льда, долькой изощренно втиснутого лимона и невзначай красиво вставленного листочка мяты. И в какой же момент появилось это глупое «хочу пить только напитки, приготовленные его руками»? Кэйа уже и не помнил. Знал лишь то, что в такие моменты не мог оторвать взгляда от рук мастера, каждый раз сглатывая так, будто он умирал от жажды, скитаясь днями и ночами в золотистых песках пустыни, но, о, Архонт, вот перед ним явили прохладную родниковую воду: чистую, прозрачную, в гранённом прозрачном сосуде, на которую он набросился бы и испил досуха. В юности, когда Кэйа был всего лишь неопытным рыцарем, а его бывший брат — талантливым воином и капитаном-новичком, всё случилось слишком быстро. Сначала Кэйа случайно сжал его за руку, пока они прятались в кустах, выслеживая большого митачурла с каменным панцирем, который волей случая заблудился и пересёк Мондштадскую границу. Потом они втайне от отца напились одуванчикового вина в Праздник Ветряных Цветов, после чего Дилюк, в буйстве вечерней прохлады и огненного хмеля в голове, завалил Кэйю в глубине виноградников и пылко, бескомпромиссно выяснял с ним отношения, задавая вопросы лишь языком и принимая ответы только губами. Спустя ещё немного времени, в череде жарких ужимок по углам и бесстыдным поцелуям в пустующих рыцарских кабинетах, Кэйа забрался в одну из ночей на винокурне Дилюку в постель, нагло у того на виду раздеваясь, потираясь причинным местом и провоцируя на большее. Дилюк же не стал церемониться — вжал Кэйю в простыни и любил его всю ночь: поначалу неловко, осторожно, долго готовил, затем чуть смелее и пока не вошёл в раж, теряя рассудок от ощущений того, как обхваченная мышцами плоть горела и пылала. Они исследовали друг друга полночи, пока не уснули в изнеможении, облепив себя как коты в лежанке. За первым разом следуют и другие, ведь вкусив запретный плод однажды, не захочется не испробовать и второй, и третий. Гормоны и желания обоих юношей вопили, рычали как оголодавшие звери, ведь хотелось ещё и ещё. Услышать сладкие стоны друг друга, потонуть в вязких ощущениях тел, зацеловаться до одури, заобниматься до онемения. И каждый раз всё жарче, жарче, жарче! Но тёмен гроб, где теперь погребен их отец. Не видящий боле глаз вынуждает играть с людьми в пирата всю оставшуюся жизнь. Не так страшны были шрамы непринятой правды, как глубокая, сердечная рана, которая ныла так долго и так вкрадчиво каждый раз шептала ему припасть у могильных плит, завершить свой ненужный путь, пасть осенней листвой в темноте озёр. Сшивал её он долго, муторно, с нажимом. Заменял сосуд за сосудом, мысль за мыслью, слово за словом. И едва мнимое спокойствие вернулось в его измученную жизнь, как возвратился из странствий он. Холодный, презрительный, недоверчивый, возмужавший, бесконечно красивый и — Кэйа был уверен точно — совершенно недосягаемый для него. Ему нечего бояться, всё же хорошо. Кэйа так долго жил без него, стал сам капитаном, столько времени дышал свободно, делал всё, что хотел. Он — самая что ни на есть вольная птица. Вот, в тот же вечер, под вереницей шуток, Кэйа одарил его сумерской вазой, с тем, что так трепетно хранил все эти годы на самом дне. Он всякий раз у себя дома старался не смотреть на заветную подвеску с божественным артефактом, не вспоминать и не думать о ком-то, кто одиноко путешествовал вдали, растворяясь в выжженных пустошах собственной мести. У него же почти получалось! И как будто под дьявольский смех самой Бездны хватило лишь одних смягчившихся бровей мастера, одного сдержанно-примирительного взгляда и напитка за счёт заведения, чтобы Кэйа в ту же ночь стоял с горящими щеками перед собственным отражением в зеркале, в своем, арендуемом в Мондштадте, домике, чтобы потом случайно коснуться рукой собственных штанов и забыться под собственные ловкие движения, лепеча одними лишь губами его имя. Нет, он точно проклят. Нахлынуло. Вернулось. Влечение, давно засыпанное суглинком в самые недра сердца, давно заглушенное немыми криками и вопросами в подушку: «Я теперь совсем один! Такой свободный, но почему такой несчастный?!», утопленное в море сожалений и раскаяний перед чёрт знает кем! Бездну дери, как нечестива выстланная ему дорога, он снова думает о нём, снова хочет его. Ощутить на себе его руки, зарыться ему в плечо, зажаться в окрепшее тело в ближайшей подворотне. И нельзя. Он недостоин, не нужен, пуст. Он боле не брат ему, не товарищ, не любовник, по сути — никто. Потому, он смотрит неотрывно за Дилюком в баре. Потому, упивается каждым их немногословным диалогом. Потому, тяжко вздыхает и фантазирует о нём по ночам, то и дело трогая себя перед сном в кровати. Потому, так безжалостно ненавидит себя за это, но совершенно не раскаивается. Ведь он с самого начала чёрен, грязен, ничтожен и жалок.

***

Дилюк совершал как обычно свою ночную вылазку, исследуя окрестности Мондштадта на предмет незваных гостей или монстров. Пару слаймов мастер, конечно, прибил, но неудача оплела его за ногу — случайный рыцарь-патрульный его заметил в тени дерева, да как созвал всех других патрульных с ночных обходов. Только и оставалось, что ринуться стремглав за городские стены и петлять темными улочками, путая следы. Вот только как назло рыцари сегодня бежали бодро, совсем не отставали, того глядишь и поймают. Ища глазами в спешке выход, закуток, проход, взгляд сам остановился на неприметном домике меж таверн и дорожек. Что-то припоминается. Кажется здесь ныне живёт Кэйа. Что ж, не самая лучшая перспектива тревожить едкого капитана, но потерпеть пару-тройку едких разговоров явно лучше, чем возможность попасться стае назойливых фавонийских собак. Ловко скрываясь в тени улиц, он подкрался к нужному дому, подпрыгнул и хватко перемахнул через так удачно раскрытое настежь окно. Дилюк затаился, перевёл выслеживающий совиный взгляд наружу, высматривая рыцарей, и уже готов был, наконец, расслабиться, как в слух тут же врезалось чье-то шумное дыхание, тонко граничащее со стонами.

***

Кэйа вновь разгорелся фантазиями перед сном и ублажал себя, откинувшись на подушки. Он так увлекся, ведя одной рукой по собственной груди, а второй по стволу, что даже не обратил внимание на гулкий, тяжкий звук, такой, будто бы к нему в окно толстая кошка запрыгнула. В сознании лишь застилали всё рыжие волосы, крепкие руки, так лихо сжимающие его за бёдра, да тёплые губы, «блуждающие» по всему телу. Кэйа не слышит и другие шорохи, донёсшиеся у самой шторы. Он так забылся, столько навоображал, что начал вновь произносить заветное имя: — М-м-мх… Дилюк, — прозвучало куда-то в пустоту комнаты, окутанную образами, не соответствующим реальности. Потому, совершенно нестрашно получить на обращение в никуда вполне чёткий ответ настоящим, подлинным тембром. — Что?.. — Или страшно. Прозвучало как-то уж слишком реалистично. Кэйа поморщился и открыл глаза, завидев… О, боже. И тут же дёрнулся к изголовью кровати, кутаясь двойным слоем в одеяла. Ужас. Сколько он видел? Много услышал? Как давно здесь стоит? В полутемноте по глазам и не понять. Кэйе уже бежать дышать свежим воздухом? Или мотнуть из Мондштадта в долгосрочное путешествие? Обязательно пришлёт всем в Штаб открытки с припиской «С любовью из Каэнри’ах». И вообще, почему из всех домов в городе именно в его?! В голове Кэйи нещадно гудело, в низу живота поднывало, а его застукали и прервали на самом интересном. И не абы кто, а предмет его запретного влечения, бо́лезного воздыхания. Дилюк стоял перед ним во всём чёрном, волосы едва-едва мелькали из натянутого плаща с капюшоном, а лицо скрывалось под изысканной, узорчатой маской. Словно и не герой он этот, Полуночный, а его личный мастер наказаний, личный истязатель, пришедший провести над ним ночную экзекуцию за его плохое, капитанское поведение. Кэйа бы всё отдал, если б это было так (правда?). Теперь же его ждёт огромная порция презрения, порицания или наоборот, холодная отдалённость, обхождение за версту стороной. У капитана же будет лишний повод ненавидеть себя еще больше. Дилюк же стоял молча, не двигаясь и не дыша. Слух сразу зацепился за знакомые жаркие вздохи, и винодел напрочь позабыл про погоню за окном, по-глупому замерев и вслушавшись. Он перевел взгляд внутрь комнаты и увидел кровать, освещенную небольшой ночной лампой, а в ней… Неспокойный, румяный, в задранной пижаме, с разбросанными по подушке волосами, блаженный Кэйа, водящий вверх-вниз рукой между ног. И вестник его дернул на автомате спросить «что?», когда среди судорожных выдохов пронеслось собственного имя. Хватило и нескольких минут, чтобы осознать, что происходит. Решение выбрать окно Кэйи сыграло с ним злую шутку, а под изгибами маски постыдно вспыхнуло лицо. Даже думать не хочется, что Кэйа представлял, когда себя касался, и как в его мыслях затесалось собственное имя. Страшная, давно забытая лавина жара забурлила по венам, поднимая адским всполохом вязкие картины их прошлого. Как он лично захватывал бронзовую кожу губами, как собственноручно спускал с брата штаны и доводил до горячки, нещадно толкаясь внутрь. Прошло столько времени с тех пор — непозволительно много. Они с Кэйей сильно изменились, их раны огромны, им совершенно точно уже не быть вместе и каждый из них это знал. И несмотря на всё, Кэйа выстанывал его имя. Бесстыдник. Тебе нормально втихаря думать обо мне и кончать? Признавайся Кэйа, давно так делаешь? И даже моего мнения не спросишь? — Какого чёрта ты забыл у меня дома? — гневно выпалил Кэйа, съедаемый стыдом и злостью одновременно. Кончики пальцев нервно сжались, будто рассуждали не кинуться ли в драку при удобном случае? Дилюк, запихивая свои взволнованные чувства как можно глубже в себя, скрестил лишь руки на груди, смерив того сложным, нечитаемым взглядом: — Прячусь от твоих щенков в городе. Кэйа недоверчиво смотрит в ответ. В глазах ни намёка на добрый тон: — И поэтому ты залез ко мне посреди ночи? Ты забыл, что я вообще-то тоже рыцарь Ордо Фавониус в звании? Нормальное такое решение — спрятаться от рыцарей в доме капитана рыцарской кавалерии! Кэйа готов был его прибить на месте. Нет, он, может, был бы и не против в любое другое время суток, но чёрт возьми, он застал его за дрочкой! Альберих на взводе и в стыде. — И что, сдашь меня? — Дилюк подходит ближе. — Я вообще-то делаю вашу работу, с которой вы, рыцари, так плохо справляетесь. — Он подошёл вплотную к кровати, возвышаясь над Кэйей с таким видом, мол, ну, что? Позовёшь их? Давай. Меня не впервые предают некие братья́ с прекрасными синими волосами и рыцарскими званиями. — Тебя кто-то просит не спать по ночам и в одиночку сражаться с монстрами? — Едко выдавил Кэйа, напряженно к нему повернувшись. — Покажи мне этого человека, и я привлеку его к ответственности! В глазах Дилюка пронеслась шаловливая искра. Припрятанные волнение и смущение от увиденного вдруг сменили курс в сторону некой игривости, любопытства и желания бессовестно поцепляться за чужие слова. — Переживаешь? — в интонации проскочило что-то слишком живое, слишком крепкое, что-то, от чего бросило в жар, — этот человек — я. Привлекай меня, — и Полуночный Герой бесцеремонно сел на кровать, самоуверенно глядя на закутанного капитана. Пришёл прятаться, а в итоге просит арестовать! Нет, он решил его вывести из себя окончательно. Кэйа вжался в спинку кровати, слегка опустив одеяло. Он был одет в светло-голубую пижаму с коротким рукавом, в которой совершенно ожидаемо красовался очередной вырез на полгруди. Но важно лишь то, как он на секунду почувствовал, что взгляд напротив буквально пожирает его. — Ты пришёл скрываться или трепать мне нервы? — Ничего он не переживает. — Если первое, то пережди на кухне и уходи. Я собирался уже спать, — ни капельки. Он же на самом деле ничего не увидел и не услышал, так? Тогда стоит повести себя как ни в чём не бывало. Дилюк повернулся к нему корпусом и стал с двойным интересом разглядывать Альбериха, — его напряженный капитанский взгляд, плотно сомкнутые губы, сморщенный нос, спутанные волосы, спрятанные в одеяле ноги. Эта прямота и наглость будоражила. Дурной! Будто Кэйе и без того не тяжело дышать, а он ещё своим фирменным взглядом, осуждающим саму душу, смотрит. — Спать собирался? — Он вдруг хватает его за руку, придвигаясь непочтительно близко. — Но мне показалось совсем иное. — Ч-что? Пусти! — стал вырывать запястье Кэйа, мысленно оформляя себе срочный, внеплановый отпуск с кругосветкой по всему Тейвату. Дилюк, похоже, всё прекрасно видел и слышал. — Почему я должен? Ты же хочешь меня. Приехали. Теперь не отвертеться и не сбежать. Пронеслось острое желание с разбегу удариться головой об стену. Да, хочет. И что с того? Побежишь меня брать? Несмотря на всё, что было? Идиот. Добить хочет? Кэйю жизнь уже добила. — Нет, — в отчаянии выпалил он, — не хочу! Дилюк застыл на мгновение и решил слегка отодвинуться, отпустив плененное запястье, вместо этого вдруг ласково накрыв ладонь Кэйи. Старые чувства нахлынули бурным потоком в его Рагнвиндрское сердце, которое, на минутку, напрочь отрицало нового Кэйю, хоть и давно простило и отпустило всё наболевшее и связанное с ним. Сейчас же Кэйа такой естественный, стыдливый, раздраженный, такой живой и ненаигранный, что Дилюк едва сдерживает в себе желание наброситься голодным волком как когда-то. — Но ведь хочешь, — просто заключает он, — иначе зачем ты меня позвал сейчас по имени? — говорит низко, с придыханием, поглаживая ладонь осторожно, но волнующе, будто змей-искуситель. У Кэйи и уши немеют от неудержимого стыда. Нет, ты что, Дилюк, не против и даже уговаривать меня собрался? Да ты псих! Ты не понял, что худший человек в твоей жизни по ночам кончает, представляя тебя с собой? Придурок! — Перестань! — Кэйа нервно отбрасывает чужую руку. — Я позвал, потому что увидел тебя у окна и удивился, — поверит ли Дилюк в такую чушь? Шансов нет. Дилюк лишь сильнее разгорался жаром, понимая, что к Кэйе тянет как магнитом, ровно как в старые времена. Глупый Кэйа откидывает, отрицает, а сам же стыдливо сидит, скрывает усердно стояк в одеялах, сочиняет на ходу, лишь бы не признать очевидного. Что ж, вероятность, что Рагнвиндр поспешил с выводами есть, но нутро подсказывает, что она крайне мала. Ведь Дилюк отчасти такой же — до последнего не признавал, что скучал по Кэйе, обходя старые портреты и фотографии в комнатах винокурни. Когда же он слушал его пьяный, обиженный трёп в таверне, то и вовсе руки чесались заобнимать его как котёнка, лишь бы не слышать эти упаднические стенания. Да. И это несмотря на то, что какая-то его часть всё же протестовала и призывала не сближаться с повзрослевшим Кэйей. Ладно бы если б всё дело состояло в глупых, по его меркам, подколах и шутках капитана. Так нет же. Кэйа звучал за выпивкой так, будто не выходил из затяжной депрессии. В общем, как и он сам, когда только вернулся в Мондштадт. — Я не против переспать с тобой. И Дилюк придвинулся ещё ближе, опустив руки по обе стороны от Кэйи, лишая капитана напрочь пространства, разрушая его последние воздвигаемые им стены, отнимая единственные возможности отвертеться. Кэйа в ужасе заелозил по постели, хоть это ничего и не дало, после чего сказал с досадой: — Нет, мы больше вместе не спим. Всё в прошлом. Трахать себя из жалости я не позволю. Каждое слово далось Альбериху с таким трудом, будто он перед каждым прожёвывал камень. Верно. Он никогда, слышишь, Дилюк, никогда не опустится до подачек. И вообще, всё было так хорошо, пока ты не залез в окно, может уйдешь уже? Растворишься в ночи и оставишь наедине с собой? Исправься как истинный герой и джентльмен — закрой глаза, забудь всё увиденное и услышанное и оставь меня. Дилюк заводит руки себе к затылку, развязывая узорчатую маску и открывая лицо Кэйе. Внимательное, чуть взволнованное, немного искушенное, с лёгким румянцем. Ох, наверное под маской было достаточно жарко. — Жалости? — Спросил он возвращаясь на близкое расстояние к Кэйе. — Кого я жалею? Тебя? Кэйа до боли сжимает зубы, нервируясь всё сильнее: — Именно! Я тебе чужой, ненавистный человек, предатель и выродок. Можешь обманывать хоть Селестию, доказывая, что это не так, но меня ты не обманешь. Ты меня хочешь не больше, чем дворнягу из грязной подворотни, — говорить под таким откровенным взглядом напротив становилось всё тяжелее и тяжелее. Кэйа не мог удерживать динамику собственных ругательств. Одно хорошо — глазами Дилюк мрачнел, а значит, скоро он отстанет и уйдет. — Ты так считаешь? — выдохнул хмурый Дилюк, находясь ужасно близко, почти дыша Кэйе в лицо. — Да, — неуверенно сказал Кэйа отводя взгляд, совершенно не тревожась, как чужие руки опустились ему на плечи, — я — грязная шавка, — произнёс он, мученически улыбаясь, игнорируя как чужие пальцы ощутимо сжались, — оставь меня в моей подворотне и дальше давиться фан… М-м-мн! — он не успел договорить, ведь его губы вдруг накрыли чужими. Без предупреждений, без приготовлений, одним уверенным действием Дилюк заключил его в поцелуй, опустившись так мягко, но ласкаясь так требовательно. Кэйа вмиг вцепился Дилюку в грудь, желая оттолкнуть, но винодел лишь крепче потянул того к себе, заставляя почти упасть к нему в объятия. Он трепал его губы настойчиво, непреклонно, с безумной нежностью, с острым желанием, сминая как сладкое кушанье, посасывая будто сиропную вишенку, ведя языком по чуть пухлым губам так, будто на них был крем фирменного торта Дебор из Фонтейновской премиум-гостиницы. Кэйе дурно. Губы вмиг стали влажными, горячими, а как дышать он и подавно забывает. Капитан сто лет не целовался, не говоря уже о том, что только-только успокаивающийся член, стал вновь твердеть. Всё ещё упираясь рукой дурному гостю в грудь, он приложил силу для более уверенного толчка, желая того скинуть. Дилюк ответил на гневное сбрасывание ещё более дерзким, тянущим движением, затаскивая капитана к себе на колени, как будто он был самым что ни на есть морским чудовищем, утаскивающим свою лакомую жертву к себе, на самое дно греховных глубин. — Ха… Ха… Переста… М-м-мнх! — Кэйа упирался как мог, но, вдруг, секунда, и руки дрогнули, а сопротивленческая сила негодующего капитана сменилась сжиманием пальцев о чёрную рубашку. Ведь чужой язык пролез к его собственному и стал домогаться, ласкаться, оплетать и всасывать своей жгучей силой, застилая рассудок, даря чувство приятной наполненности, гоняя влажную слюну средь грешного танца языков. А Дилюк все не хочет отпускать, не хочет расцепляться, ведет руками по спине, поглаживает бока, касается бедра, всё ближе, ближе к стояку. Едва бледная ладонь почти ложится на выпирающий пах, как Дилюк отстраняется, отпуская горящие, вспухшие губы. Оба брата дышат загнанно, будто пробежали несколько миль кряду, в особенности Кэйа, который едва не сходил с ума. Одна его часть билась, чтоб он перестал ломаться и продолжил, а другая, та, что день за днём латала рану в его сердце, кричала остановиться. Глядя как Кэйа выпал из времени и пространства, Дилюк мягко проводит ладонью тому по груди, касаясь ключиц, задевая шею, будто присматриваясь, вспоминая, где было ему чувствительнее и приятней. Едва он стал приближаться, как Кэйа тяжко выдал: — Я не могу с тобой. Я недостоин, — капитан крепко схватил и остановил наглое, чужое запястье, что так увлеченно блуждало по его груди. — Я тоже, — изломанно сказал Дилюк, одарив Кэйю за считанные секунды потухшим взглядом, где на самом дне, на самой глубине насыщенных глаз тлел отчаянный уголёк. Уголёк сожалений. У Кэйи в груди всё сжалось. Уж лучше бы он его связал, опоил и насиловал до беспамятства чем так, с нежностью и печалью, с подавленным вожделением, — но я хочу попробовать ещё раз, — сказал вдруг он, и каждое последующее слово сопровождалось коротким поцелуем в макушку, в висок, в уголок губ, в тёплую щёку, — отлюбить, зацеловать, довести до исступления, — а дальше, Дилюк намеренно снизил голос и стал покусывать шею, ключицу, уши, — ощутить как ты изнемогаешь подо мной, увидеть как выгибаешься навстречу, услышать как ты весь перепачканный и мокрый просишь продолжать, — на последнем слове, он так жадно закусил его ухо, что Кэйа не сдержал низкий грудной стон, — а задница твоя настолько опухшая и красная, что зазывает толкнуться в неё вновь и вновь, — и на этих словах он накрыл его выпирающий в штанах член рукой, заставив Кэйю вздрогнуть. — Нет, Дилюк, не надо… Пожалуйста, — слабо запротестовал Кэйа, обеими руками, пытаясь оттянуть незванную руку, — мы оба пожалеем об этом. Пожалеем же. Возненавидим друг друга. Осудим. Прямо как с тем ужасным признанием, которое лишило его всего, что он имел. Это же легко, додуматься до этого так просто. Пожалуйста, Дилюк. Пожалуйста. Вопреки его внутренним мольбам, Дилюк перехватывает бронзовую, нервную ладонь и кладет уже на собственные штаны, показательно вдавливая, ответственно заявляя сиим жестом, что он сам уже распалился и вовсю хочет. Кэйа заелозил бедрами на чужих коленях, пытаясь отстраниться, отступить обратно к спинке кровати, но Дилюк не пускает — сцепляется замком на чужой пояснице. Один рывок Кэйи — и Дилюк падает за ним на кровать, прижимая того весом своего тела. Легкое трение в паху друг друга пронеслось томной искрой обоюдного желания. — Одумайся! — в пустоту причитает Кэйа, отчаянно сопротивляясь в плену чужого веса. Ну и ну, Кэйа. Ведёт себя прямо как овечка на заклание, отбившаяся жертва от стада, а Дилюк тогда серый волк из дремучего леса? Притом, что именно Кэйю застали за волчьими делами? Дилюк, кажется, на взводе. — Нет, это ты одумайся, Кэйа, — Дилюк хватает того за бедро, поднимая его так пошло, так вседозволенно, заставляя снова притереться пахом. — Вечно смотришь на меня как влюбленный в таверне (на самом деле, он был в этом не уверен). Чуть-что — изводишь меня своими россказнями, как я тебя выброшу и продам за горстку моры, а втихаря по ночам мечтаешь обо мне. И сейчас, когда я сам предлагаю переспать, ты меня напрочь отвергаешь. У меня не так много терпения, Кэйа. Кэйа аж раскрыл рот от таких нелепых обвинений и вдруг, нервно засмеялся. Каждое. Каждое слово винодела попало в цель. Вечно влюбленный в тебя. Всё так и есть! — Ха-ха-х… Да, черт возьми, — выругался он, — да, влюбленный! Да, извожу! Ты сам виноват! Сам, — самообладание сменялось накатывающей полуистерической волной, — неприступный, жестокий, оставил меня! Две руки вздёрнулись к чёрному вороту Полуночного Героя. — Проклятье! Ты как наваждение! Как призрак! Только я решаюсь тебя выбросить из сердца, как ты возвращаешься в него с удвоенной силой. Манишь, соблазняешь, доводишь. Ты — моя личная бездна! И Кэйа грубо тянет Дилюка на себя, отчаянно, злобно целуя, так глубоко и решительно, так загнанно и безумно, и теряясь, и задыхаясь, а Дилюк отвечает беззлобно, понимающе, поглаживая языком чужой язык так, будто бы извиняясь за всё былое. Жар стал брать своё. Кэйа затерялся в поглаживаниях, раздышался в рьяных поцелуях и, пребывая в сладостном забытье, стал снимать через голову свой пижамный верх, являя оголённый поджарый торс, упругие мышцы, слегка выпирающие ребра и ворох мурашек по коже. Дилюк рассмотрел его от и до, после чего недовольно припал к нему. — Ты почему такой худой? — он с нажимом провёл по рёбрам, негодующе укусив кожу под ними. — Тебя в Ордене не кормят? Кэйа вздрогнул от боли: — А-ай!.. Не у всех есть винный бизнес и особняк с горничными под рукой. А готовить мне некогда. Наглядная худоба капитана наводила на неприятные, тревожные мысли. Недоедает. Живёт впроголодь… несмотря на высокое звание в Ордене. Нездоров. Истощается на работе. В юности Кэйа был куда румянее и отличался хорошим аппетитом, сейчас же, видимо, нет. — Заведи девушку. Питайся в «охотнике». Или жалованья не хватает? — заворчал Дилюк, облапывая всюду Кэйю, будто выясняя, что ещё с ним не так. Нет, он совершенно точно помнил, что его кости так в юности не выпирали. Как ни посмотри, Кэйа работает на главный орган управления Мондштадтом, ему не могли плохо платить, но при этом он так худ, а вдобавок часто глушится спиртным. Его поведение сложно назвать здоровым. По телу прошёлся неприятный холодок. Кэйа раздражённо пнул его под бок коленом: — С тобой заведешь, — Дилюк невозмутимо ловит вредную ногу, а Кэйа всё ворчит, — сам заведёшься. Ходишь своей рыжей шевелюрой — последнего сна лишаешь. «Отлично, ещё и недосыпает», — пронеслось у мастера в голове. Дилюк прикрывает глаза и примирительно целует того в шею, желая успокоить, обласкать, задобрить взвинченного брата. — Двери винокурни для тебя всегда открыты, и ты это знаешь. Кэйа жмурится от приятных ощущений на коже, сжимая уголок подушки, мысленно и вслух давая отпор: — Чтоб слушать в очередной раз как ты прилюдно катишь бочку на меня и на Ордо Фавониус? — Кэйа не знает под каким углом извернуться, чтоб эти нежные поцелуи обошли его стороной. От этой глупой, навязчивой ласки так и свербило в самом низу живота — невыносимо приятно. — Тогда в следующий раз поднимайся ко мне в спальню, — шепчет ему в сантиметре от губ Дилюк, опуская томительный взгляд, — я сделаю всё то же самое, только в обстановке тет-а-тет. Сердце капитана, кажется, остановилось на несколько секунд, чтобы подумать о жизни, прежде чем запустилось обратно, пуще прежнего нагоняя кровь к лицу, а старший брат вновь прикоснулся к сомкнутым, обидчивым губам, захватил ртом нижнюю, прикусил верхнюю, после чего, принялся вновь мучать капитана нескончаемыми поцелуями. Целовал настойчиво, тя́нуще, шаловливо ведя пальцами по груди, поглаживая эти несчастные ребра, а ловя момент, тут же заключает его в крепкие объятия, сжимая словно драгоценнейшую находку в жизни. Кэйа же покорно сносил ласку, упрямо терпел, но на самом деле разрушал последние свои мысленные «не буду». С закрытыми глазами ощущения донельзя обострились, и тело само предательски завыгибалось навстречу крепким рукам. Принимая поцелуй, Кэйа обнял старшего брата за шею, чувствуя головокружительную, приятную слабость. Притупленное сознание словно упрашивало раствориться в этом тепле. В какой-то момент уголки губ послабило и избыток слюны прошёл чуть видимой дорожкой к подбородку. Дилюк жадно огладил его торс, ощутимо задев два тёмных соска, слегка выпирающих, напряженных от приятных ласк. Мгновение — и он прижался губами к одному из них, захватив уверенным всасывающим движением, а рукой защипывая второй. — А-ах! — Вырвалось из капитана. — Только не грубо, — но вопреки просьбам, Дилюк не послушался, и отпуская губами сосок, вдруг резко прикусил его, жаждая пойти наперекор, — А-а-й! Не кусай, — вздрогнул Кэйа, вцепившись в него руками. Однако крепкие руки перехватили и припечатали капитанские к кровати, мол, не сопротивляйся, Кэйа, я давно хотел помучать твоё тело. Примять, придавить, едва коснуться, обхватить губами снова, игриво поводить языком. Какой же Кэйа невыносимо сладкий. В юности он был словно нежный шоколадный пудинг, а сейчас он уже кофейный пудинг с небольшим слоем взбитых сливок сверху и с умопомрачающей горчинкой на языке, от которой становится ещё слаще. Под вереницей шумных вздохов Кэйа в который раз цепляется за его плечи. Такой чувствительный, загнанный и горячий, будто последний раз его с партнёром был очень давно. . . Дилюк в нетерпении сбрасывает с себя плащ, перчатки, обувь, попутно разнимая черную рубашку. Глазами изучает комнату, цепляясь взглядом за бутылёк слаймовой слизи на прикроватной тумбочке. На передней части бутылька́ изображён был гидро-слайм с припиской об удвоенном эффекте влажности и вязкости. Заинтересованый взгляд, которым одарил Дилюк Кэйю, сильно смутил последнего, и тот стал оправдываться: — Это для чистки меча! — в глазах молодых людей так и предстала эта картина: очаровательный капитан кавалерии после тяжёлого дня сидит, склонив голову, на краешке кровати и сосредоточенно вычищает лезвие своего верного клинка. Дилюк улыбнулся такой всепонимающей и снисходительной улыбкой, от которой стало в разы хуже: — Что ж, сейчас тоже пара мечей найдется, — и свободной рукой он стал расстегиваеть ремень и ширинку, являя торчащий в предвкушении бугор, стянутый тканью тёмного белья. Кэйа же, не то завороженный, не то с ума сведённый коснулся его там даже не подумав, и придвинулся ближе, накрывая спрятанный член рукой. Неожиданно, позади него выросла другая рука, которая грубо сдёрнула штаны и белье капитана к коленям. Еще мгновение — и Дилюк освобождает свой член, захватывая внимание Кэйи ещё больше, ведь его размер чуточку увеличился с тех пор. Кэйа тяжело выдохнул, не понимая останавливаться ему или нет, а Дилюк, не теряя времени, подсаживает его на свои бёдра, заставляя два обнаженных, пылающих органа соприкоснуться друг с другом. Кэйа неловко хватается руками за предплечья винодела, сдерживая в себе жуткую волну возбуждения, после чего слышит характерный звук открытия крышки. — Что ты… — хотел было спросить Кэйа, но тут же судорожно выдохнул, как только ощутил обилие чуть прохладной смазки на своём и чужом членах. Конечно, не такой прохладной как если бы сделанной из слизи крио-слайма, но комнатной температуры, не шибко тёплой по ночам. Едва капитан свыкся с новым ощущением, как крепкая рука обхватила оба ствола, увлеченно проведя по ним вверх, чуть сдавливая у самой головки. Рука будто нарочно контрастировала в температуре, завлекая теплом поверх склизкой прохлады, и Кэйа еле-еле душит в себе стон. В отместку Дилюк ведёт снова и снова, скользя рукой вверх-вниз, обжимая стволы в разных местах и распределяя слизь так, что Кэйе попало и ниже основания. Движения не останавливаются, скольжение и влажность сводят с ума, но Кэйа нарочно держится, не позволяет себе стонать, он упрямо сжимает чужие плечи, терпит, и даже подавляет в себе желание прижаться лбом к чужому телу. Дилюк видит в этом своеобразный вызов, некую цель: заставить Альбериха застонать, проломить его выдержку. В какой-то момент он концентрирует руку только на Кэйе, резко вздёргивая его ствол, а после, невыносимо и нагло сжимая влажные, объятые слизью, яички. Кэйа весь дёргается в его руках — из последних сил беззвучно, на грани выдыхая, впиваясь в рукава расстёгнутой чёрной рубашки как за спасительный круг, брошенный его же мучителем. Он сгибает голову к плечу Дилюка, и тут же получает нежный укус в незащищенную шею. — А-а-ах!.. Мн-н-н… — он так попался! Он так не ожидал добивающего приёма. Капитан быстро стал терять позиции в собственной, надиктованной гордостью, игре. Ведь он же его просил не кусать, а он всё равно кусает! Дилюк довольно обхватил два ствола обратно, придавая своим движениям больше похоти, больше властности. Будто бы утверждая рукой безвозвратно: Кэйа, ты уже мой, что бы ты там не думал. Кэйа снова держится, снова молчит, но попутно изгибается — тело его не хочет слушаться, наоборот хочет подставиться, будь оно неладно! Но в этот раз он мудрее: шею так просто не подставляет, скукоживаясь до безобразия, но не сдаваясь. Тогда Дилюк захватывает зубами мочку его бронзового ушка, ожидая, вслушиваясь, сжимая чуть сильнее, но Кэйа и тут терпит, закусывая собственную губу и уже думая про себя, что сейчас сам его как укусит, этого змея-развратителя. Вот только через секунду капитан блаженно, развязно, в голос стонет, когда ощущает горячий и мокрый язык, припавший к его ушной раковине. Он облизал там вдоль и поперёк, особенно внутри, у самого ушного прохода. Дилюк увлеченно, дразняще вылизывал одну из самых чувствительных частей его тела. Всё-то он помнит, Кэйа. И кажется это предел: разрывается последняя натянутая ниточка Кэйиного терпения. Это так пошло, так грязно, так чувствительно, что он больше не может ничего в себе сдерживать. Он упирается ему в грудь, взнывает, притирается членом сам, потому что слишком хорошо. — А-ах… А-а! Возьми… Возьми меня!.. М-м-м-х! — не просит — умоляет Кэйа, забыв про всё на свете. И Дилюк не может ему отказать. Он вообще-то и не собирался его отпускать в эту ночь с тех самых пор, как увидел то, что увидел, попав к нему домой. — Как скажешь, — выдыхает винодел возле синих, манящих собой, волос, целуя Кэйю у линии скул и роняя того на спину. На руке и по членам всюду стекала слизь, впитываясь время от времени в простынь. Кэйа нетерпеливо снимает свои штаны с бельем, окончательно представая совсем голым, а Дилюк следует его примеру, стаскивает с себя брюки и белье, оставляя на себе лишь чёрную, растрёпанную по сторонам, рубашку, которая уже стала сползать к его локтям. Он разводит его ноги в стороны, собирает пальцами остатки слизи и упирается в уже влажное кольцо сжатых мышц. Дразняще поглаживает, распределяет больше слизи, а потом вдруг проталкивает палец внутрь. Сопротивление встретило лишь у входа, а стоило надавить и пройти чуть дальше, как Кэйа принял палец почти целиком, глухо мыча. Под влажные, липкие звуки, он поводил медленно пальцем, то отстраняясь к выходу, то снова толкаясь внутрь, доводя Кэйю своей нежной медлительностью. Кэйа в изнеможении откинулся головой на подушки, задрал подбородок кверху, явно сходя с ума от ощущений, о чем свидетельствовали низкие, звучные вздохи. Не долго думая, Дилюк прибавил и второй палец, протиснувшись внутрь и поводя круговыми движениями, насколько это было возможным, желая расслабить и расширить заветное место. Ещё чуть-чуть и почти протиснулся третий, отчего грудь Кэйи вздымалась ещё тяжелее. Послышалось захныканное: — Пожалуйста, входи… Я больше не выдержу! Дилюк жадно сглотнул в нетерпении. Как же Кэйа был сексуален. Как давно он скучал по нему, по его сладким вздохам, по выгибающемуся от удовольствия и близости телу. С годами Кэйа подоформился, мышц стало больше, пресс твёрже, задница — более упругой, а притягательные южные нотки его природной красоты, которые с годами раскрылись в нём ещё ярче — словно отдельный премиум-коктейль, который он, Дилюк, вот-вот будет испивать до дна, вылизывая каждую стенку бокала, выедая всё, что встретится на дне. Дилюк настигает его, чуть ли не рыча: — Знал бы я, что ты меня так хотел — завалил бы тебя ещё в день приезда. Кэйа лишь сползает к нему ниже, дурманно потираясь бёдрами о желанный член. Он уже правда не может. Дилюк подхватывает его ноги повыше к себе, берёт рукой свой член, заигрывающе водит у самого входа головкой, и проталкивается немного внутрь, прикидывая, зайдёт ли он целиком. Кэйа нетерпеливо мычит: — М-м-х, глубже. Входи глубже, прошу. Слаймовая слизь делает своё дело, и едва попав немного внутрь — в разы упрощает действо. На третье проникновение всё размазалось, и член скользнул внутрь на половину длины, выбив из Кэйи очередной стон. Дилюк медленно отстранился обратно ко входу, после чего более смело протиснулся на всю длину. Толкания в тугих мышцах сводили Дилюка с ума не меньше, чем растекающегося под ним в блаженстве Кэйю. Жутко пьянящее чувство заполненности внутри, скольжение по растягивающемуся проходу, чужое тепло смешивающееся с собственным в череде липких, хлюпающих звуков. Нет, Кэйа долго так не продержится. Он приоткрыл глаза, желая увидеть хоть что-то отвлекающее. Отвлёкся. На прекрасно слаженное, бледное тело, с мелькающими розоватыми рубцами шрамов, на ало-пламенные волосы, собранные в высокий хвост, на жгучий взор, обращенный на него — такой жадный и вожделенный, что в груди аж заклокотало. Дилюк же встретился с ним взглядом и толкнулся во всю длину, наслаждаясь очередным несдержанным всхлипом снизу. Дилюк задвигался быстрее, чувствуя, как внутри его приятно сжимают. Кэйа же едва не хнычет: ему так хочется попросить его толкаться ещё быстрее, но он упрямо проглатывает просьбу в себе, чувствуя, что порог ему — минута. Задница нещадно горит, стенает, а от того, как чужие бедра трутся об собственные, Кэйе сносит башню. Рот его открыт, по ногам стекает, в нутро вбиваются всё глубже, и делает с ним всё это трижды возлюбленный им сводный брат. Он мечтал, грезил. Он не мог с другими с тех самых пор. Он чувствует, что достигает пика. Грязный, мокрый, жалкий, но блаженный. Потому что он в его руках. Дилюк понял, что Кэйа близок к концу, и, своевольно подхватывая припухшую задницу к себе повыше, стал вбиваться по-животному, рьяно, быстро шлёпаясь о чужие бедра, настойчиво толкаясь, без всяких нежностей, ведомый одними лишь инстинктами. Кэйа отбросил всякое сопротивление, позволил Дилюку всё: пусть имеет его как захочет, капитану сейчас запредельно хорошо, а душа может запросто отправиться в Селестию. Всего полминуты грубого темпа и под развратно-умоляющий стон Кэйа выгнулся и излился на собственный живот, немного задев грудь и руки Дилюка. Кэйа безвольно падает на кровать, закрывая глаза, и унимая мелкую дрожь. В голове звенит, дышать приходится глубже, а вот грешное ощущение натяжения внутри задницы так и не проходит — Дилюк не спешит из него выходить, позволяя Кэйе несколько секунд позабываться. Совсем-совсем не спешит и думает о чём-то другом, наблюдая Кэйю с такого чудесного ракурса. Секунда, две, четыре, восемь, пятнадцать. И вот, он медленно задвигался с намерением продолжать. Капитану тут же сделалось тяжко, расслабление стало сменяться напряжением, мышцы сжались. Дилюк же продолжил, постепенно возвращаясь в темп allegro con moto, пока Кэйа болезненно жмурится, но всё ему позволяет. Уголки глаз подёрнуты влагой, спину бросает в пот, голос не поддается и толике контроля, обоих затягивает в атмосферу безудержной вседозволенности и похоти. Дилюк решает уложить Кэйю на живот, а сам, сбрасывает свою рубашку и, весь вспотевший и мокрый, наваливается на него сверху, упираясь в кровать руками. В безумной скорости он толкается в него будто зверь, теряя рассудок, сбивая дыхание, пытаясь достичь столь желанной разрядки. Кэйа весь обмякший, едва держится, беспорядочно комкая в край запачканное (как и простынь) одеяло, отдаваясь ему без остатка, поднося в дар шитое-перешитое сердце и всего себя до умопомешательства. Давясь всем телом от напряжения, срываясь на гортанные, звучные стоны, Дилюк кончает внутрь одним вбивающимся рывком, после чего едва не заваливается на обессиленного Кэйю. К счастью, он тут же отстраняется и ложится рядом, наслаждаясь собственной слабостью, растворяясь в удовольствии. Немного полежав, он тянет к себе в объятия совсем уж затихшего Кэйю, который высчитывает уже с десяток пляшущих звёздочек в глазах. Кэйа еле-еле обнимает в ответ, успокаивая сбитое дыхание и поджимая саднящую задницу. Дилюк благодарно, трепетно целует того в щёку и говорит: — Приходи ко мне ужинать на Рассвет, — целует в уголок глаз, — оставайся у меня на выходные, — он зарывается рукой в темные, мягкие волосы, — я всё для тебя сделаю. Кэйа по чуть-чуть приходит в себя и не верит своим ушам. Это ли не очередной медовый ключ его бредовых фантазий? Нереальных, но сотню раз приятных и очень нужных ему. Дилюк его приглашает? Не получая ответа, Дилюк ловит тревожную прохладу в кончиках собственных пальцев. В нём тут же просыпается что-то очень юношеское, наивное и ранимое: — Нельзя?.. — спрашивает он, не замечая, как сильно сжимает Кэйю в объятиях. — Н-н… задушишь, — слабо отозвался Кэйа, и Дилюк постарался исправиться, расслабив руки и погладив того по спине. Кэйа и сам поближе прижался к его груди, и неуверенно спросил, — и не выгонишь? — Нет, — выдохнул Дилюк, унимая внутренний поток чувств, вызванный его вопросом. — Но я — предатель, — с трудом произнёс Кэйа, пряча лицо куда-то в сторону простынки. — Я тоже, — он тянется поцеловать синюю макушку и добавляет, — не дадим друг другу расшатать основы мира? На первых словах Кэйа было оцепенел, но услышав следующие, прыснул со смеху: — Ха-ха-х, что это ещё за утверждение такое? Дилюк улыбается вслед за ним. Нет, ну как? Как он мог бросить, покалечить и оставить это чудо в Мондштадте в одиночестве? Это же всё тот же Кэйа, его любимый Кэйа. Уже окрепший, возмужавший, но измученный внутренней борьбой, недоверчивый по причине всего, что пережил, безмерно очаровательный, везде, куда бы ни ступал, что бы ни делал. Готовый флиртовать со всеми подряд на публике, но лишь при виде Дилюка капитан вдруг превращался в бесконечно обиженного на всю жизнь кота, который всё старался того куснуть да царапнуть, а по совместительству ещё и вызнать насколько тот ему теперь стал не нужен, и скоро ли он собирается его гнать взашей из города. Нет. Он должен забрать его на Рассвет с собой как можно скорее. Обязательно. — Я заберу тебя, — отчаянно целует его в волосы Дилюк, — ты мне нужен, — он кажется теряет самообладание, прижимая к себе растерянного Кэйю, — я люблю тебя, — звучит совсем тихо и болезненно, после чего он встречается с Кэйей взглядом, желая в глазах напротив найти взаимность, ответ или хотя бы прощение. Кэйа замер, изваянию подобно. Он хлопал глазами точно с минуту, глядя на Дилюка словно на внеземное создание. Улыбка снова коснулась его щёк, а руки обхватили лицо когда-то старшего, названного брата, ладонями: — Дурной, — он опускается к его губам, мягко прижавшись секунд на десять. Отстраняясь, он посмотрел на Дилюка безумно влюбленным взглядом и со всей нежностью провел по ало-рыжим волосам, — забирай хоть сейчас. Я тоже тебя люблю. И была та ночь их самой счастливой впервые за долгое время. Негодовали лишь рыцари, бранящиеся налево и направо в поисках Полуночного Героя, который опять каким-то чудесным образом сумел от них улизнуть.