Первородный яд

В тот день, когда Нил уходит, мир Эндрю рушится. Все маски, которые он так тщательно создавал, лопаются, словно мыльные пузыри, стекая сладким, липким мёдом меж пальцев, оставляя после себя лишь горький, едкий привкус в горле. Эндрю затягивается сигаретой, сиплый дым обжигает лёгкие, оставляя после себя лишь пустоту. Он медленно моргает, вглядываясь в ночную темень, пропитанную тяжелым, тошнотворным запахом помойки. Тишина давит, обволакивает, словно могильный камень. Паршиво – это слишком слабое слово, чтобы описать то, что он чувствует. Это не просто плохо, это разрывает изнутри, рвёт на части, словно стая диких волков, растерзавших на куски его душу. Он ощущает, как у основания головы что-то отчаянно стонет, тянет, царапает, впиваясь когтями в плоть, заставляя его съёживаться, сжиматься в комок, сильнее, чем от любого холода. Кожа становится неприятно липкой от холодного пота, а плечи сводит невыносимая судорога, что спускается по чувствительному затылку вниз, оставляя за собой след из оцепенения и мучительного напряжения. Тело кажется чужим, не его. Оно – лишь пустая оболочка, лишенная души, безжизненное подобие человека, которое движется по инерции, искусно скрывая за собой рассыпающийся мир. Он ощущает, как кожа натягивается, чувствует дикий, безудержный зуд изнутри, словно тысячи крошечных насекомых прогрызают его тело, щекоча, жгучи и оставляя за собой ощущение изнурительного исчезновения. Он хочет впиться пальцами в кожу, разорвать её, изодрать до крови, хочет, чтобы алые полосы проступили под ногтями, как отчаянный крик о помощи, заглушённый безнадёжностью. Хочет почувствовать физическую боль, чтобы она хоть как-то заглушила этот невыносимый, всепоглощающий ужас. Хочет испепелить всё внутри, выжечь дотла эту пустоту. Но Эндрю лишь сильнее сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Он пытается получить хоть каплю отрезвляющей боли, но это уже бесполезно. Она не в состоянии заполнить пропасть, образовавшуюся в его душе. Она не в состоянии заглушить стоны, разрывающиеся внутри, не в силах заглушить эхо того, чего теперь уже нет. Корень этой боли был посажен так давно, пустил такие глубокие, прочные корни, что избавиться от него никогда не удастся. Он пророс сквозь всё его существование, оплетя сердце, душу, саму жизнь. Он не был до конца с Нилом, и это привело его сюда, в это пустое, пронзительное одиночество, в эту мучительную пустоту, которая раздирала его изнутри. Он не был до конца погружен, не отдался целиком, не растворился в этом безудержном потоке чувств, пытаясь вдохнуть, когда его собственные легкие были сжаты, словно в тисках, скованы страхом и неуверенностью. Теперь он постоянно чувствует эту колкую пульсацию за ухом, прямо на вене, на тонкой коже шеи. Она отдаёт острой, пронзительностью в груди, тягучей, всепоглощающей, как тяжелый ядовитый дым. Эта боль настолько сильная, настолько мерзкая, что заставляет его мечтать о том, как его пальцы жадно разрезают кожу, как руки проникают внутрь грудной клетки, обволакиваются теплой кровью, запускаются в самый жар тела, а затем, если он не сможет умереть от боли, вырывают его сердце, извлекают его из груди как символ невыносимого страдания. Эта мысль становится своего рода жалким утешением, каким-то искривленным способом заглушить все. Ему так хочется, чтобы это прошло, чтобы эта нестерпимая мука исчезла, растворилась в воздухе, как дымок от угасающей сигареты. Он хочет спокойствия, хочет забытья, хочет не чувствовать. Ладони плавно перемещаются к затылку, сжимают волосы, тянут за них с дикой силой, словно пытаясь вырвать себя из этого кошмара. Взгляд Эндрю затуманен болезненными галлюцинациями, а тело кричит, вопит, будто находится в агонии, в мучительных тисках своего собственного отчаяния. Эндрю знает лишь один способ дать этой боли угаснуть, лишь одно лекарство от этого недуга: Нил. Нил, который снова решил, что дистанция — это лучшая броня. Он не думает о том, что сказал бы на это Нил. Ему плевать на Нила. Он убеждает себя, что их связь была лишь мимолетной влюблённостью, не более чем преходящим увлечением. Он хочет в это верить, хочет убедить себя в этом даже тогда, когда глубоко внутри, в самом сердце, он чувствует что-то совсем другое, что-то намного более сильное и всепоглощающее. Нилу будет плевать, — убеждает он себя, и тут же, в приступе бессильной агрессии, схватывает свои волосы ещё сильнее, оттягивает их так яростно, что чувствует, как вырывает из кожи самые корни. Плевать. Только плевать. Нила больше нет с ним. И почему, черт возьми, он думает о том, что ему было бы не наплевать? Почему эта мысль всё ещё цепляется за его сознание, не давая ему покоя? Почему дурацкий, невыносимо прекрасный Нил, делает это с ним? Разрывает на части, оставляет в руинах, заставляя испытывать всю гамму эмоций от бессильной ярости до мучительной тоски. В руках пульсирует энергия, настолько мощная, настолько интенсивная, что приходится сжать зубы до хруста, чтобы не заскулить, не издать ни звука, не выдать свою слабость. Она прожигает его изнутри, оставляя за собой только пепел и разрушение. Он хочет взять лезвие, хочет почувствовать, наконец, как холодный металл рассекает плоть его предплечья, как кровь вновь начнет тревожным ручьем стекать по руке, оставляя за собой кровавый след. Ему нужно почувствовать физическую боль, чтобы хоть как-то заглушить этот разрыв внутри. Он хочет доказать себе, что его тело всё ещё принадлежит ему, что он способен управлять своей жизнью. Он хочет, чтобы оно принадлежало ему, а не этому призраку, который теперь витает вокруг него, мучая и истязая его душу. Эндрю хочет вернуть назад своё сердце и душу, забранные этим бестолковым, прекрасным и жестоким Нилом. Он хочет собрать осколки своей жизни, склеить их обратно, хотя понимает, что идеальной целостности уже не будет. Нужно подождать. Он знает, что эта тяга всегда проходит. Завтра ему станет легче. Завтра он сможет снова дышать, снова жить. Но сейчас не существует завтра. Сейчас есть лишь эта всепоглощающая боль, эта бесконечная пустота, от которой он сходит с ума, теряет себя в этом водовороте отчаяния. Он мог бы позвонить Би, попросить о помощи, поделиться своей болью. Но сегодня саморазрушение шепчет ему на ухо: «Не навязывайся, молчи, просто реши проблему сам. Ты же умеешь это делать, давай, сделай это». Этот голос, этот тихий, уверенный шёпот, манит его, захватывает в свои сети. Он знает, что это путь в никуда, но саморазрушение кажется единственно правильным выбором в данный момент. Он выдыхает сквозь стиснутые зубы, с силой жмурит глаза, пытаясь подавить наваливающиеся эмоции. Этого достаточно. Он не позволит этому уничтожить себя. Нет. Нет. Нет. Он обещал себе, что больше не возьмется за это, что больше никогда не причинит себе вреда. Это обещание, данное самому себе, звучало как хрупкий, легко разрушаемый лед. Он дал его Нилу, как последний островок надежды в бушующем море его собственного отчаяния. Но Нил нарушил свое обещание. Где он сейчас? Где эта поддержка, на которую Эндрю бессознательно опирался? А Эндрю? Ты глупый, такой невыносимо глупый, шепчет он себе, словно осуждая самого себя за слабость, за неспособность справиться. Такой глупый, что хочется залить в собственное тело едкую кислоту, наблюдать за тем, как она разъедает плоть, как тело медленно гниет и распадается на части. Хочется ощутить физическое разрушение, чтобы оно хоть как-то соответствовало тому опустошению, что царит внутри. Но там нечему гнить. Там только пустота, холодная, безжизненная, всепоглощающая пустота. Нил всегда был чем-то сродни таблетке экстази – манящий, завораживающий, но ты боишься принять, боишься этой опасной зависимости, этой неуправляемой тяги. Боишься потерять контроль, стать рабом своих чувств. «Очень по-взрослому», — шепчет он себе, пригубив очередной бокал виски. Горький вкус обжигает горло, оставляя после себя лишь пустоту. Очень по-взрослому, ведь поздно играть по-детски. Спустя пару дней он открывает твиттер Нила, ища хоть какой-то намёк на скорбь, на раскаяние, на что-то, что могло бы смягчить остроту. Но он не находит ничего. Яркие, беззаботные улыбки Нила на фотографиях кажутся издевательскими, фальшивыми. Особенно вызывает резкую, невыносимую боль фото, где Бойд обнимает Нила, где они стоят, смеются, как ничего и не было. Эндрю пережил свой личный ад. Дни, проведенные в мучительном одиночестве, кажутся вечностью. Он представлял, как рассекает собственное лицо, выжигает на коже горячим клеймом одно огромное слово: «Неудачник». Он видит себя стоящим так, в кровавой маске из собственных страданий, ожидающим, когда Нил усмехнётся ему в лицо, когда он увидит всё его отчаяние. Ему не должно радовать то, что Нил, возможно, чувствовал что-то похожее. Но это радует. Это приносит ему странное, искаженное удовлетворение. Ему плевать. Он убеждает себя в этом, но лживость этого утверждения жжёт его изнутри. Он лжёт сам себе, забывая о том, насколько сильно он любил, насколько сильно ему не плевать. Он собирает свои вещи, медленно, почти нехотя, обводя взглядом каждый уголок комнаты, словно прощаясь с чем-то давно забытым, давно умершим. Движения его медлительны, отстранены, словно он управляет не собственным телом, а чьей-то куклой, лишенной эмоций. Он выезжает из дома, оставляя за собой тишину. Ночь обволакивает его, шурша листьями, пока он едет, слушает ее тихий, шепчущий лепет. Ему плевать. Горизонт начинает смущаться вдали, медленно раскрашиваясь розовыми оттенками уходящей ночи, поднимая тень на скалы, затонувшие в холодной мгле. Спустя пару часов, Эндрю закуривает, наконец ощущая легкий, призрачный трепет от никотина в груди. С собой у него ничего, кроме тяжелого багажа усталости и практически севшего телефона. Только он и ночь. Он и бесконечная дорога, уходящая в туманную даль. Это его изгнание, его одиночество. Он рефлексирует, сидя в кожанном кресле своей машины, укутавшись в теплую толстовку, пытаясь разобраться в своих чувствах, в своем отчаянии. Как он мог этого не заметить? Не заметить жалостливый взгляд в глазах Нила, леденящих своей прозрачной синевой, видящих сквозь него? Не заметить сломленную улыбку, искаженную болью, не услышать срывающиеся стоны, вырывающиеся не от удовольствия, а от отчаяния? Нил мстит ему, это очевидно. Он выдерживает дистанцию, наслаждаясь игрой, давая волю фантазии Эндрю, позволяя ему тонуть в своих предположениях. Почему Миньярд вообще должен бегать за ним, как брошенный щенок, одиноко скулящий у обочины? Почему он так отчаянно хочет догнать его, понять его? Что Нил вообще возомнил о себе? Почему он позволяет себе так играть с его чувствами? Ответ не приходит скоро. Он не приходит тогда, когда со стоном оргазма с губ слетает привычное имя. Он не приходит тогда, когда в лицах других людей Эндрю видит только отражение Нила. Он не приходит, потому что Эндрю не хочет его слышать. Нет. Это затягивается на долгие, мучительные месяцы. Месяцы, проведенные в грязных туалетах ночных клубов, в атмосфере дыма и дешевого алкоголя, среди случайных лиц и пустых разговоров. Месяцы, проведенные в пыльной тишине его гостиной, среди осколков разбитых надежд и призраков прошлого. Месяцы, которые он прожил, словно в тумане, в оцепенении, без цели и смысла. До тех пор, пока на дурацком дне рождения Рене он не замечает избегающий, ускользающий взгляд Нила. И что-то болезненно екает в груди, такая же острая, знакомая боль, как в тот первый раз, когда Эндрю понял, что Нил ушел, что он не захотел даже попытаться бороться за их отношения. Приятный мотив мелодии застревает у него на языке, но так и не покидает его, растворяясь в горьком вкусе алкоголя, который он залпом выпивает. Веди себя так, чтобы он думал, что ты не сломлен. Он общается с Рене, пытается поддерживать дружеские отношения, и впервые за долгое время обнимает Ники, чувствуя его тепло после долгого отсутствия в Германии. — Делаешь вид, что избегаешь меня? — хриплый голос Нила, знакомый, пронзает его. Мурашки бегут по телу, мышцы напрягаются, его тело реагирует на приближение Нила, желает прижать его к себе, обнять, никогда не отпускать. Но Эндрю лишь сильнее сжимает сигарету в пальцах, сдерживая себя, пытаясь сохранять видимость равнодушия. — Это твое любимое занятие, бегунок, — окурки отлетают в сторону. Эндрю делает шаг, чтобы обойти его, чтобы избежать глупости, но кажется, что Нил делает первый шаг навстречу. — Нет, побудь со мной, — взгляд Нила одновременно полон жалости и жгучей похоти. И если Нил хочет прощальный секс, то кто такой Эндрю, чтобы ему отказать? Его кожа по-прежнему покрыта плотным шрамовым панцирем, но она расслабляется в объятиях, как и его губы, жарко дышащие в рот Эндрю. Он притягивает Нила еще ближе, откидывая голову на кресло, чтобы Нил мог поцеловать его, поглотить его полностью. Это чистейшее безумие. Это как смывать грязь с рук, но вода лишь размывает её, не в силах стереть. Это возвращение к наркотикам, к той зависимости, о которой он так долго мечтал, от которой так долго пытался избавиться. Это болезненный, сладостный возврат в ад. Теплые ладони Нила, до боли родные, до мучительной близости, касаются его шеи. Опухшие, налившиеся малиновым оттенком губы исследуют кожу, заставляют Эндрю выгибаться вперед, отрывая спину от сиденья автомобиля. Это прикосновение, это тепло — горьковато-сладкое напоминание о том, что было, о том, чего он лишился. Нил усмехается, чертовски прекрасный, чертовски ненавистный. Он обнажает клыки, проводит по ним языком, приковывая взгляд Эндрю. Затем, поддаваясь вперед, врезается своим возбужденным членом в его пах, стонет так громко, что Миньярд уверен, его слышно за пределами парковки. — Эндрю, трахни меня уже, — Нил скулит, извиваясь, поддаваясь назад к ладони, которая охватывает его ягодицу. — Ну же, ты же хочешь этого. — Не тебе решать, чего я хочу, когда ты думаешь, что можешь просто съебаться, — Эндрю прерывает его, не давая Нилу ответить. Быстрым, решительным движением он стягивает с него узкие джинсы, обводя взглядом напряженное тело. Его губы накрывают губы Нила, поглощая его выдох, в этом поцелуе – смесь страсти, боли и ярости. — Если бы ты не… — Джостен прерывается, напрягаясь, когда слышит звук открывающейся бутылки смазки. Он забывается, растекается по сиденью машины, когда пальцы Эндрю проникают в него, разрывая защитную стену из равнодушия и боли. И Эндрю старается изо всех сил, он вкладывает всю свою ярость, всё отчаяние, чтобы эта рыжая бестия навсегда запомнила эту ночь, чтобы никто другой не смог сравниться с ним. До запотевших стекол, покрытых отпечатками ладоней, до долгих задержек дыхания, до сорванного голоса, до того момента, когда член Эндрю каждый раз упирается в простату Нила, вызывая стоны и судороги. Он движется все ближе к тонкой границе саморазрушения, наблюдая, как капли пота стекают по плотному телу Нила, как его грудь розовеет под лунным светом. Он возвращается туда, где его оставили, в эту пропасть боли и страсти. Он вбивается глубже, отвечает на толчки Нила, вкладывая всю силу своего отчаяния, чтобы тот помнил этот секс даже через пелену алкоголя в глазах. Он вбивается глубже, потому что знает, что сейчас он находится в незабываемом моменте, где-то там, за горизонтом событий, в той точке, где боль и удовольствие сливаются воедино. В точке невозврата. Эндрю вбивается в Нила, чувствуя, как тает, разрушается, исчезает, как крошечный кусочек льда на горячих подушечках пальцев. Быстрее, чем тают следы поцелуя на его шее. Быстрее, чем Нил сможет осознать, что произошло, быстрее, чем он сможет вернуться. Он одновременно так близко и так далеко от Нила. Он откидывает голову назад, позволяя ногтям Джостена оставлять кровавые полосы на его груди, позволяя зубам впиться в нежную кожу, отдаваясь этому чувству, доводя себя до предела, до точки отвращения. Он наслаждается этой болью, этой мучительной отдачей, как последним актом отчаяния. После оргазма Нил убегает так быстро, как только может. Он распахивает дверь, исчезая в ночной темноте, не оглядываясь, не прощаясь. Словно он боится, что если он задержится, то окончательно потеряет себя, окончательно потеряет контроль. Вся трагичность ситуации в том, что Эндрю не делает своего хода. Он не догоняет Нила, не удерживает его. Он остается один, с пустотой и болью. Она пульсирует в кончиках пальцев, щекочет где-то между ребрами, отдается глухим, болезненным стуком в коленях. В этот момент Эндрю понимает Нила, понимает его страх, его бегство. Он сам хочет сбежать, исчезнуть, раствориться. Сигарета догорает до фильтра, рушится на кафель, словно разбитые мечты, теряются среди дребезжащей серой плитки в ванной комнате. Его голова пуста, и это ощущение — странно приятное, сродни созерцанию рассвета на вершине высокой башни. Это ощущение настолько спокойно, что лезвие в его руке нагревается от тепла его ладони, вертится между кровоточащими пальцами, как символ разрешенной проблемы, символ отчаяния и неизбежности.