Реквием по клавишам

      Том сидел на краю кровати, пальцы судорожно впивались в покрывало, вытягивая нити из дорогой ткани. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, рассекал его профиль — острый, как клинок. В глазах, обычно таких холодных и расчетливых, бушевало что-то дикое, неукротимое.       Гермиона.       Ее имя кружилось в голове, как навязчивый мотив, от которого невозможно избавиться. Он закрыл глаза — и сразу увидел ее: дрожащие ресницы, покусанную губу, тот предательский румянец, проступавший на ее щеках, когда она пыталась сопротивляться. Но больше всего — ее страх. Живой, трепещущий, такой настоящий.       Он резко встал, подошел к зеркалу. Отражение смотрело на него горящим взглядом.       — Ты слаб, — прошипел он своему двойнику.       Но это была ложь. Он не был слаб. Он был голоден.       Ее образ преследовал его. Дома, где она закусывала губу, склонившись над книгой. В консерватории, где ее пальцы нервно постукивали по парте, когда она думала, что никто не видит. Даже сейчас, в этой пустой комнате, он чувствовал ее — запах пергамента и лаванды, смешанный с потом и чем-то еще, что было исключительно ее.       Том схватился за голову.       Почему именно она?       Она не была самой красивой. Но самой талантливой. В ней было что-то — искра, вызов, который он не мог игнорировать. Она была единственной, кто осмеливался спорить с ним, чей ум по-настоящему сопротивлялся. И это сводило его с ума.       Он ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, кровь выступила на костяшках, но боль была слабой, далекой.       — Ты мое, — прошептал он в пустоту, представляя, как ее тело выгибается под его руками, как ее голос ломается, когда она наконец сдается.       Но этого было мало.       Он хотел не просто ее тела. Он хотел всего — ее страха, ее ненависти, ее мыслей. Хотел залезть к ней в голову и поселиться там, стать тем голосом, который она будет слышать даже во сне.       Тьма в спальне сгущалась, будто живая. Том сидел, склонившись над коленями, ногти впивались в кожу ладоней до крови. В ушах стоял звон — или, может быть, это они снова начали шептаться.       «Она тебя презирает», — прошептал голос, знакомый до боли. Он звучал из самого чрева подсознания, вязкий, как смола.       Том стиснул зубы.       «Ты видел, как она смотрит на тебя? Как дрожит? Это не желание, Том. Это страх.»       — Заткнись, — прошипел он в пустоту.       Но голос не умолкал. Он лился из щелей в полу, из трещин в зеркале, из самой глубины его души — того места, где когда-то жил мальчик по имени Том Риддл.       «Ты думал, что если заставишь ее кончить, она станет твоей? Как наивно.»       Том резко встал, шатаясь.       «Она никогда не полюбит тебя. Никто не полюбит. Ты слишком сломан для этого.»       Он схватился за голову.       — Я сказал — заткнись!       Но голос только засмеялся — холодно, безрадостно.       «Ты можешь обладать ее телом, но ее сердце? Ее мысли? Ты для нее — монстр. И всегда им останешься.»       Том ударил кулаком по стене. Боль пронзила руку, но внутренний голос не умолк.       «Ты обречен на одиночество. И ты знаешь это.»       Внезапно он замер.       Тишина. Наконец.       Он медленно опустился на колени, дыхание неровное, прерывистое.       Голос исчез. Спокойствие, спокойствие. Наконец-то долгожданное спокойствие. Но слова остались и звучали на репите в его голове.       О, как часто он верил этим голосам.

***

      Том стоял перед зеркалом в своей спальне, но видел не свое отражение, а ее — Гермиону, облаченную в платье, сотканное из его самых порочных фантазий.       Ткань должна быть алой. Не ярко-красной, не кровавой, а глубокой, как вино, выдержанное в дубовых бочках веками. Шелк, струящийся по ее бедрам, как жидкий огонь, подчеркивающий каждый изгиб, каждую линию, которую он так жаждал изучить. Вырез — достаточно скромный, чтобы вызывать желание сорвать, но достаточно откровенный, чтобы заставить любого задохнуться от вида ее ключиц, таких хрупких, таких ломаемых.       Он представил, как застегивает этот наряд на ней сам. Его пальцы скользят по ее спине, ощущая под шелком дрожь ее кожи. Каждую пуговицу он проворачивал бы медленно, намеренно, наслаждаясь тем, как ее дыхание становится все чаще, как она кусает губу, чтобы не попросить его остановиться или, наоборот, ускориться.       Рукава — длинные, почти монашеские, но с разрезом до самого плеча, чтобы, когда она поднимет руки (а он заставит ее поднять), ткань спадала, обнажая нежную кожу внутренней стороны предплечий, ту самую, где проступают голубые вены.       Том закрыл глаза, вдыхая призрачный аромат ее духов — лаванда и что-то еще, что он не мог определить, но что сводило его с ума.       Его муза.       Он представлял ее в этом платье за роялем — не на крышке, как в его похотливых фантазиях, а на изящном стуле, с прямой спиной, пальцы, скользящие по клавишам. Она играла бы что-то вроде Моцарта, легкое, воздушное, а он стоял бы позади, положив руки ей на плечи, чувствуя, как музыка вибрирует в ее теле.       А потом — потом он наклонился бы и губами расстегнул бы шнуровку на шее, один узелок за другим, пока платье не соскользнуло бы с нее, как лепестки розы, тронутой утренним ветерком.       Но не сейчас. Сейчас он хотел бы просто смотреть.       На то, как алый шелк играет при свечах. На то, как ее глаза блестят, когда она понимает, что это он выбрал для нее этот наряд, он решил, как она будет выглядеть, он сделал ее прекрасной.       Она была бы его самым великим творением.       Его шедевром.