Реквием по клавишам

      Он оставил ее одну распластанную на шелках. Простынь под бедрами была влажной. Том деловито встал с кровати, поправляя себя так, будто вернулся с деловой встречи.       — Если ты захочешь принять ванну, — бросил он, — то третья дверь по коридору слева.       Дверь за ним осторожно закрылась. Гермиона лежала. Ноги все еще были раздвинуты, а руки напряженно лежали поверх мятого белья.       Это произошло?       Между бедер пылало. Живот дергался в спазмах, а грудь покрылась мелкими царапинами — следами от зубов и ногтей. Она попыталась сомкнуть ноги, и боль заставила ее заскулить. Комната кружилась перед глазами. Где-то в доме звучал рояль. Его рояль. Он… играет? Музыка просачивалась сквозь стены. Такая томная, знакомая, любимая.       Это же ее партия. Ту, что она больше полугода готовила вместе с мадам Лоренс в консерватории. Он играл ее музыку. Сейчас. Пока она лежала тут, разорванная, униженная, использованная, помеченная.       Гермиона закрыла глаза. А музыка все звучала и звучала. Все громче и громче.       Это я?       В стеклянном потолке отражалась девушка с растрепанными волосами и распухшими от поцелуев губами, с испачканными бедрами. Она казалась совершенно чужой.       Нет. Это не я. Я в училище. Я за роялем. А это… это не я.       Простыни холодили спину. Запах его кожи, пота — все въелось в нее, как клеймо. А рояль не умолкал. Синяки на ногах и грудях проступали там, где пальцы сжимали слишком сильно.       Почему она не пыталась бороться? Почему в конце концов… Почему ее тело…       Воспоминания били по голове набатом — момент, когда боль внезапно сменилась на что-то другое. Когда стоны боли сменились на… Она сжала кулаки.       Это была физиология. Страх. Ужас. Шок. Что угодно, только не… Будь проклята она и ее чертово тело.       Я ненавижу его, но себя — еще больше.       Гермиона резко повернулась на бок, и боль пронзила живот. Нужно было встать и смыть это, но тело не слушалось. Она сделала над собой еще одно усилие, подтянула ноги к себе. И тут же ощутила, как жидкость потекла по внутренней стороне бедер. Оно было везде — внутри, снаружи, на ее бедрах, коленях. Будто он пометил ее, как свою территорию. Свою собственность.       Грязная. Она грязная.       С трудом Грейнджер встала и, пошатываясь, на нетвердых ногах, придерживаясь за стены, она направилась к ванной. Она дрожала, ее тело — одна деревяшка. Распахнув дверь в уборную, Гермиона рухнула на колени, и удар о кафельный пол отозвался новой волной боли в тазу. Ей хотелось сбежать от этого места, от этой постели, внушающей ей ужас и хранившей верность его запах.       Она резко подняла крышку унитаза и склонилась над ним в спазмах, когда волна тошноты накрыла ее с головой. Дрожащие руки крепко держались за ободок. Запястья хранили отметины от него — так сильно он держал ее.       И даже через боль, через уничтожающее отвращение, в ней продолжал безжалостно гореть тот самый огонек, который Том в ней зажег. Огонь стыда и отчаяния.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       В ее комнате на кресле Гермиона заметила розгу. Идея созрела в ту же секунду. Она осторожно подошла к «трону» Реддла и обхватила тонкими пальцами прут. Ива. Гибкая и длинная. Девушка бросила взгляд на дверь и схватила розгу двумя руками по середине.       Щелк. Хруст.       Два куска деревяшки рухнули на пол с тупым ударом.

***

      Дверь в ее комнату все также не запиралась. Том же приходил каждое утро с завтраком на серебряном подносе. Оставлял его на тумбочке, менял постельное белье и лишь иногда бросал на Гермиону беглый взгляд. Молча. Ни слов, ни прикосновений, ни наказаний.       Почему он не трогает меня?       Вопрос сжигал изнутри.       В первый день она решила, что это испытание. Он ждет, когда она сломается сама. К третьему дню появилась другая мысль: «Быть может, она ему надоела? Он получил то, чего желал три года. Что еще ему нужно?». К концу недели Гермиона поймала себя на мысли, что внимательно вслушивается в шаги в коридоре. Иногда Реддл замирал у двери, но не входил — слушал и подсматривал за ней, думая, что она не видит этого. А сегодня… Сегодня она впервые встретилась с ним взглядами, не страшась.       Он вошел без стука — ровно в полночь, когда затухал ночник над потолком. Том прошел через всю комнату, протягивая к ней руки. Он явно хотел, чтобы она обхватила его ладони и отправилась туда, куда ее звали.       В его взгляде читалось все, что он может сделать с ней в случае неповиновения. Реддл смотрел холодно — шанса на спасение нет. До дрожи хотелось закрыть глаза и хотя бы немного поспать. Но страх пересилил животную потребность в отдыхе.       Гермиона не сводила с Тома глаз и медленно потянула в сторону простынь. Она также медленно свесила с кровати ноги, касаясь босыми ступнями ледяного пола, и протянула ему руку в ответ.       Том слегка улыбнулся, обхватывая ее теплые пальчики своими холодными, от чего Грейнджер поежилась.       Он потянул ее на себя и повел на выход из комнаты по коридору. Гермиона понимала куда — к роялю. Быть может, он хотел, чтобы она ему сыграла в ночи? Мыслей было много, но все они вытеснялись страхом перед неизведанным.       Реддл оставил ее в нескольких сантиметрах от инструмента, а сам повернулся к клавишам. Не отрывая взгляда от лица Гермионы, он ласково, почти нежно, провел пальцами по лакированной поверхности, прежде чем резко захлопнуть крышку. Гулкий удар эхом прокатился по бальному залу. Гермиона вздрогнула, но не успела даже вдохнуть, как его руки уже обхватили ее за талию.       — Ты вела себя очень хорошо последнее время, радуешь меня, малышка, — прошептал он, поднимая ее с табурета так легко, будто она весила не больше нотного листа, усаживая на крышку инструмента.       И закурил. Дым заклубился в воздухе, окутывая его, делая его глаза ещё более нечитаемыми в полумраке.       Гермиона замерла. Её пальцы дрожали над крышкой фортепиано. А его взгляд скользнул вниз, к её бёдрам, прижатым к самому краю. Он остановился прямо за ней, его дыхание обожгло шею. Его руки легли на её плечи — тяжёлые, горячие. Один палец провёл по её ключице.       — Страх делает музыку... чище.       Его руки скользнули под её ночную блузку, а пальцы очертили нижние рёбра.       — Я же обещал тебе, да? Взять тебя на этом дорогом дереве? О, как я мечтал об этом, — Гермиона зажмурилась, но Том поймал её подбородок, заставляя смотреть в свои глаза. — Ты думаешь слишком громко, — прошептал Том, и его зубы слегка сжали её мочку уха.       Его руки скользили по её телу, как по клавишам — то нежно, то резко, оставляя мурашки и дрожь. Она чувствовала каждый его вдох, каждый вздох, смешанный с дымом и чем-то ещё — тёмным, ненасытным.       Он не ждал ответа. Его пальцы впились в её бёдра, притягивая её ближе к краю, и она поняла — он не позволит ей упасть. Но он и не даст ей убежать. Рояль под ней слегка дрожал, будто чувствуя её напряжение.       Гермиона не знала, что страшнее — его прикосновения или то, как её тело отзывалось на них.       — Том… — её голос дрогнул, но он уже заглушил его поцелуем, жёстким, властным, лишающим воздуха.       Он оторвался лишь затем, чтобы прошептать:       — Сыграй для меня.       И она поняла — он говорит не о музыке.       Том резко подхватил её под бедра и поставил на полированную поверхность рояля. Дерево было холодным сквозь тонкую ткань ночной рубашки, заставляя её вздрогнуть. Его пальцы впились в её колени, медленно разводя их в стороны.       — Покажи себя, — его голос был низким, словно шорох кожи по клавишам.       Гермиона попыталась сжать бёдра, но его ладони уже легли на внутреннюю сторону её коленей, твёрдо раздвигая их дальше.       — Я сказал — покажи.       Он не повышал голос, но в его интонации была такая власть, что её тело послушалось само. Её пальцы вцепились в край рояля, когда она, покраснев, позволила ему развести её ноги шире.       Реддл замер, рассматривая её с видом знатока, оценивающего редкий инструмент. Его взгляд обжигал, медленный и методичный, будто запоминая каждую дрожь, каждый предательский вздох.       — Вот так лучше, — он провёл пальцем по внутренней стороне её бедра, заставляя её резко вдохнуть. — Ты же знаешь, как я люблю, когда ты послушна.       Его рука скользнула выше, и Гермиона зажмурилась, чувствуя, как жар разливается по всему телу.       — Открой глаза, — приказал он, и когда она повиновалась, его улыбка стала шире. — Хорошая девочка.       Он наклонился, и его губы коснулись её колена, медленно продвигаясь вверх, пока её дыхание не превратилось в прерывистые вздохи.       — Музыка начинается… — прошептал он, и его зубы впились в нежную кожу её бедра, — …когда ты перестаёшь её ждать.       Гермиона вскрикнула, но звук потерялся в гуле её собственного сердца. Он медленно выпрямился, его пальцы всё ещё впивались в её бёдра, оставляя на коже отметины, которые потом превратятся в синяки. В полумраке зала его глаза казались абсолютно чёрными — бездонными, как ночь перед бурей.       — Ласкай себя, — приказал он, и его голос звучал как скользящий по струнам смычок — низкий, вибрирующий, не оставляющий места для возражений.       Гермиона замерла. Её руки дрожали, но он уже отошёл, скользнув к клавиатуре рояля. Его пальцы коснулись клавиш, и первые ноты прозвучали — тяжёлые, глубокие, как шаги по мрамору пустого собора.       Её пальцы скользнули под тонкую ткань рубашки, и она чуть не застонала от стыда и странного, давящего возбуждения. Он видел. Даже не глядя, он знал. Темп музыки нарастал. Его руки двигались по клавишам с почти жестокой точностью, вырывая из инструмента то громоподобные аккорды, то шёпот полутонов.       — Громче, — приказал он, и аккомпанемент стал агрессивнее, будто сама музыка требовала её подчинения.       Гермиона закусила губу, но её пальцы послушно двигались быстрее, в такт этому безумному, захлёстывающему ритму. Она чувствовала, как её тело предательски отзывается на каждый диссонанс, на каждый резкий переход от нежности к ярости в музыке.       Его глаза горели.       — Смотри на меня, — прошипел он, и её взгляд послушно поднялся, встретившись с его. Он играл, не глядя на клавиши, пальцы находили нужные ноты сами, будто рояль был продолжением его тела. А она… она была лишь инструментом в его другой руке. Музыка достигла кульминации — хаотичной, почти болезненной. В тишине было слышно только её прерывистое дыхание.       — Вот видишь, — он медленно провёл языком по нижней губе, — какая чистая получилась музыка.       Том не сводил с неё глаз, его пальцы уже скользили по клавишам, вытягивая из рояля первые, тяжёлые ноты. Что-то мрачное, безнадёжное.       — Не останавливайся, — приказал он, и его голос слился с музыкой, низкий и безжалостный.       Гермиона вздохнула, её пальцы дрожали, когда она медленно провела ладонью вниз по животу, под тонкой тканью ночной рубашки. Кожа под её прикосновениями горела, но она не смела закрыть глаза — он требовал, чтобы она смотрела.       Она коснулась себя робко, словно боялась, что её тело предаст её, отзовётся слишком быстро, слишком явно. Но Том слышал всё — каждый её прерывистый вдох, каждый стук сердца, заглушаемый его игрой.       — Слабо, — прошипел он, и его пальцы врезались в клавиши, заставляя рояль взвыть диссонансом.       Её рука дрогнула, но послушалась. Пальцы скользнули ниже, осторожные, неуверенные. Она чувствовала, как влага предательски выдаёт её, как тело хочет, даже когда разум кричит нет. Он ускорил темп, музыка стала резче, отрывистее.       — Не робей, малышка, — его губы искривились в усмешке. — Ты же знаешь, как это делается.       Её средний палец наконец коснулся того чувствительного места, и она чуть не вскрикнула. Но звук застрял в горле, превратившись в тихий стон.       Том услышал.       — Громче, — приказал он, и его левая рука ударила по басовым клавишам, заставив воздух содрогнуться.       Её пальцы двинулись быстрее, круговые, настойчивые движения — она ненавидела это, ненавидела, как её тело подчиняется, как мурашки бегут по коже, как дыхание сбивается.       — Ты дрожишь, — заметил он.       Она не отвечала. Её рука работала уже почти механически, ладонь прижималась сильнее, пальцы скользили быстрее, и она чувствовала, как волна подступает, неумолимая, как прилив. Том резко сжал её запястье, заставляя пальцы Гермионы разжатьcя шире.       — Покажи мне всё, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло ухо.       Её указательный палец, дрожа, скользнул по складкам кожи, нащупывая тот скрытый бугорок, такой чувствительный, что даже лёгкое прикосновение заставило её выгнуться. Средний палец медленно обвёл вокруг, рисуя круги — сначала широкие, нерешительные, потом всё уже, всё ближе к цели, но не касаясь, только дразня.       — Не заставляй меня ждать, — прорычал Том, и его ноготь впился ей в бедро.       Её пальцы тут же послушались — подушечка указательного легла прямо на напряжённый бугорок, а средний скользнул ниже, к влажному теплу. Большой палец прижался к лобку, создавая нужное давление, в то время как остальные два принялись за неспешную, методичную работу: вверх-вниз, с лёгким нажимом на самом верху каждого движения, именно так, как она... нет, как он любил.       Её ногти впились в полированное дерево рояля, когда пальцы ускорились. Указательный теперь не просто скользил, а вибрировал, быстрые мелкие движения, в то время как средний палец глубже погрузился внутрь, изгибаясь именно под тем углом, который заставлял её спину выгибаться. Большой палец не отставал, ритмично надавливая чуть выше, создавая двойную стимуляцию.       Том ударил по клавишам, и её пальцы автоматически подстроились под ритм — быстрее, сильнее, безымянный палец теперь присоединился к работе, скользя вокруг, добавляя давления там, где это было нужно больше всего. Кончики пальцев стали влажными от её же сока, что только усиливало трение, заставляя каждый нерв в её теле петь.       — Вот так, — прошептал он, когда её бедра начали дёргаться в такт её же пальцам. — Но ты забыла кое-что.       Его рука накрыла её, заставляя безымянный палец проникнуть глубже, в то время как мизинец нежно заиграл с тем местом сзади, о котором она даже боялась думать. Гермиона вскрикнула, её пальцы непроизвольно сжались, но он не позволил ей остановиться.       Гермиона уже не могла сдерживаться — её пальцы двигались всё быстрее, подчиняясь нарастающему ритму музыки и собственному телу. Указательный палец яростно тер тот самый чувствительный узелок, почти болезненно, но именно так, как ей было нужно.       Средний палец глубже вошёл внутрь, изгибаясь вверх в том самом месте, от которого темнело в глазах. Безымянный палец присоединился, создавая дополнительное давление, а мизинец скользил сзади, едва касаясь, но этого лёгкого прикосновения было достаточно, чтобы всё её тело напряглось, как струна перед разрывом.       Дыхание стало прерывистым, губы приоткрылись — она уже не могла сдерживать стоны. Том играл всё агрессивнее, клавиши буквально стонали под его пальцами, и она чувствовала, как музыка сливается с её телом, с каждым движением её руки, с каждым ударом сердца.       — Да… да… — вырвалось у неё против воли, голос срывался, пальцы дрожали, но не останавливались.       Темп ускорялся. Она уже не контролировала себя — её рука двигалась на грани боли и наслаждения, бедра подрагивали, живот сжался в предвкушении.       И тогда Том ударил по клавишам в последний раз — мощный, оглушительный аккорд, будто удар грома.       Всё внутри её вспыхнуло. Спина выгнулась, пальцы впились в крышку рояля, ноги сжали его бока, будто боясь, что она рухнет. Волна накрыла её целиком, горячая, неудержимая, заставляющая забыть обо всём — о страхе, о стыде, о нём.       Она кончила — тихо, сдавленно, с дрожью в каждом мускуле.       Реддл наблюдал, его пальцы замерли на клавишах. В комнате стояла тишина, нарушаемая только её тяжёлым дыханием.       — Вот и всё, — прошептал он, и в его глазах читалось удовлетворение хищника. — Теперь ты звучала… идеально.       Гермиона не отвечала. Её рука медленно опустилась, пальцы всё ещё дрожали. Она чувствовала себя опустошённой… и странно свободной.