Серёжа

Нахожу их за дальним столиком, когда Софа с серьёзным лицом пытается объяснить отцу, почему не может заказать или шарлотку, или Павлова — а только вместе. Мама смотрит на безнадёжно мягкого папу, смешливо улыбаясь и отпивая вина из бокала. — Наконец-то! — в один голос восклицают папа с Софой, и мама неприкрыто смеётся. Они наперебой просят меня объяснить вред большого количества сладкого и важность сбалансированного питания (папа смотрит умоляющим взглядом) и невозможность лишиться любимых десертов, «к тому же, я поела перед выходом, и нас четверо, мы вместе съедим» (Софа трагически сдвигает брови). Я смеюсь, перекидывая свой плащ через спинку стула и принимая от мамы бокал с вином, машу руками в отрицательном жесте — не-не-не, я в этом не участвую. Софе девять, и она слишком убедительна для своих лет. К тому же, я слишком рад видеть её счастливой, когда папа сдаётся, позволяя заказать оба десерта. Я слишком рад, что спустя десять лет нашей разницы в возрасте родители наконец могут позволить себе баловать своего ребёнка. Спустя вечность — серьёзно, ненавижу, как мне надо пролистать меню несколько раз, чтобы в итоге остановиться на первом варианте, — я выбираю, что закажу. — Ты скоро превратишься в креветку, — заявляет мама. Наглая ложь и провокация: я бедный студент, живущий в общаге; откуда у меня деньги и время на креветки? Мама снисходительно улыбается, и, окей, ладно, я признаюсь, что все разы, что мы ходили в рестики за неделю пребывания родителей в Питере, я брал что-то с креветками. Но… whatever, как говорится. Слушаю восторженные софины отзывы о парке близ Лахты, где она успела пробежаться в фонтане (конец мая в этом году выдался тёплым), и тихо смеюсь с папы, который вспоминает это с тяжелыми вздохами, потому что не смог избежать участия, в отличие от мамы, благоразумно выбравшей роль хранительницы телефонов. В конце концов, папа был тем, кто сделал из Софы принцессу в нашей семье… Слушаю их, улыбаясь, когда Софа резво замолкает, поворачивая голову на вопрос подошедшего официанта: — Что будет юная леди? И зависаю. Незаконно такой голос иметь. Бархатом обволакивает. Заглушает посторонние звуки. Мне приходится зажмурить глаза на секунду, чтобы прийти в себя. Чтобы в следующую секунду повернуть голову и зависнуть снова. Незаконно. Должно быть незаконно быть таким. Рукава рубашки небрежно закатывать до локтей, открывая сильные предплечья в веснушках. Вьющиеся волосы до плеч огненно-рыжего цвета мимолетно поправлять тонкими пальцами. Ресницами этими невозможно длинными прикрывать светло-карие, почти медовые глаза. Веснушки по всему лицу — буквально, даже на веках — иметь. И улыбаться хитро, так, будто всё-всё про меня понял, — тоже. — А вы что будете, молодой человек? Глаза в глаза. Так улыбаясь. Он убить меня хочет. Опускаю взгляд с его лица, пытаясь собраться, но натыкаюсь на его бейджик. «Серёжа». Вот так просто. Вот так сладко. Незаконно. Меня можно резать без ножа, как забытое на столе сливочное масло. Я расплавлен, мозги мои расплавлены и функционировать отказываются. Нахожу в себе силы лишь нелепо ткнуть пальцем в нужную строчку меню. Серёжа чуть наклоняется, чтобы прочитать, и меня обдаёт ненавязчивым сладковатым запахом его парфюма. — Отлично. Вам по готовности? Кажется, у меня кружится голова. Слух, зрение и обоняние подверглись жестокой атаке. Думать об оставшихся органах чувств — вообще не вовремя… Слышу, как мама положительно отвечает на вопрос, и не вижу (зажмурив глаза в попытке прийти в себя), но чувствую из-за дуновения воздуха, как он забирает меню. Пока мозг выдавал ошибку 505, родители успели всё заказать. Боже. — Ты чего? — наивным обеспокоенным шёпотом спрашивает меня Софа, когда официант уходит. Я наконец открываю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на сестре. Родители предпочитают смешливо переглядываться, никак не комментируя. Спасибо и на том. Я трясу головой типа «Все ок», но ещё пару минут разговора родителей втыкаю в пустоту и стараюсь не смотреть им в глаза. Главное, как говорится, act normal. Act normal получается с переменным успехом, потому что официант — мне нельзя думать о его имени — появляется у стола очень часто: приносит блюда, уносит пустые тарелки, подходит узнать, всё ли нравится гостям. Гостям нравится слишком. Так нравится, что даже тяжело. Тяжело держать голову в одном направлении, чтобы ненароком не залипнуть, тяжело снова начать дышать ровно, тяжело… Тяжело. Какого чёрта вообще со мной происходит? Ни разу у меня не случалось такого, чтобы теряться из-за человека. Я зависал на красивой внешности и приятном голосе и раньше, но это было лёгкое очарование, а не отказ мозга работать. Что это за космическая комбинация в человеке, чтобы меня так ломало и плавило? Когда мы поднимаемся из-за стола, мне легко и тяжело. Меня перестанет коротить, потому что пропадёт причина этого, — и это источник обоих чувств. Когда мы выходим из здания, на улице дождь — я выхожу из хмурой прострации, вспоминая про плащ. — Я сейчас: плащ забыл, — объясняю родителям, разворачиваясь к двери. На мамину смешливую улыбку, за которую цепляюсь краем глаза, принципиально не закатываю глаза — это правда случайность. Резво возвращаюсь к столу и нелепо замираю: он как раз убирает оставшуюся посуду. Чтобы подойти к стулу, на котором сидел, надо попросить его отойти. Попросить. Словами через рот. Вслух. — Я… — Голос позорно срывается, и я откашливаюсь. Он смотрит на меня и озаряется улыбкой. Боже, как неловко. — Я плащ. То есть плащ забыл. Плащ… Беспомощно указываю пальцем на спинку стула, свободной рукой потирая шею. Лицо горит, и мне остаётся надеяться, что я не краснею. Он прослеживает мой жест и кивает, отодвигаясь. Когда поворачиваюсь с плащом в руках, он стоит, облокотившись о стул соседнего столика. Я висну. Он — говорит: — Я заканчиваю в восемь. Служебный выход с правой стороны от главного. И оставляет меня без возможности что-то ответить (плевать, что я всё равно не смог бы) и без прочих пояснений, забирая поднос и, прежде чем скрыться за дверью на кухню, улыбаясь мне через плечо. Я, верно, сошёл с ума. Перепил вина. Переел креветок и теперь превращаюсь в одну. Нет другого объяснения тому, как этот умопомрачительный парень мог сделать недвузначный намёк, что ждёт меня после окончания своей смены. Наверное, мой потерянный вид слишком красноречив, потому что родители обмениваются взглядами всю дорогу до моей общаги, а папа часто смотрит на меня в зеркало заднего вида. Поэтому я почти готов, что мне что-то скажут, когда мы останавливаемся недалеко от нужного здания. К чему я не готов — это делает Софа, замечая просто: — Мне кажется, ты понравился Серёже. Я — задыхаюсь. Клянусь, родители рассмеялась бы, но, видимо, жалеют меня, находящегося в и без того расшатанном состоянии и позволяют себе только улыбки и обнадёживающие кивки на прощание. Ко входу в общагу я иду медленно, несмотря на всё ещё льющий дождь.

***

Что я здесь делаю? Смотря на главный вход в ресторан, где я был пару часов назад с семьёй, но теперь вспоминая, что мне, вообще-то, к служебному. Я задаюсь этим вопросом весь путь от закрытой двери своей комнаты. Короткая прогулка под дождём вынудила меня пойти в душ. Прохладная вода — удивительно подействовала на мой мозг: уверила, что я не сошёл с ума, вина не перепил и в креветку не превращаюсь; уверила, что ни официант, ни его предложение мне не почудились; уверила, что всё понявшие родители и бесхитростная Софа правы в своих выводах. Потом я вышел из душа, и вся уверенность почти улетучилась. И я разозлился на себя. Какого чёрта? Что меня останавливает? У меня понимающие родители. У меня нет проблем с самооценкой и принятием своей ориентации. У меня впервые такая реакция на человека и его приглашение. Так какого чёрта я разыгрываю тут драму? Подорвался с кровати, на которую успел лечь, и на остатках адреналина в крови перерыл весь шкаф в поиске чего-то подходящего. Эмоции отпустили. Желание повыёбываться — тоже. Засмеялся обречённо, упираясь лбом в дверцу шкафа. Сложил вещи обратно, оставляя худи с изображением котов и чёрные джинсы. Надо быть собой. Act normal. Когда вышел из комнаты, вопрос, что я делаю, действительно возник. Я отталкивал его в самый дальний угол сознания, но он назойливо продолжал жужжать, нагнетая до сих пор. Когда заворачиваю за угол ресторана и оказываюсь со стороны служебного, думаю, что нагнетал он не зря. Серёжа стоит, облокотившись о стену, и выкуривает сигарету. У него на руках митенки и незастёгнутая косуха на плечах. На небольшой служебной парковке подозрительно цепляет взгляд бордовый мотоцикл. Ох. Ох, блять. Лицо горячеет. Дыхание схватывает. Незаконно. Это должно быть незаконно. Мне хочется нервно засмеяться. Худи с котами — серьёзно, родной мой? Сбежать хочется, чтобы не позориться. Но становится поздно: вечер позднего мая светлый, а я, кажется, междометил вслух и теперь оказываюсь обнаруженным. Серёжа поднимает взгляд, улыбается ярко. Бычкует недокуренную сигарету об урну рядом. Приближаясь ко мне, смотрит на экран телефона и убирает его в карман, довольно прищурив глаза. — Пунктуальный. Он продолжает улыбаться, останавливаясь напротив меня сантиметрах в тридцати и смотря мне в глаза. А я безбожно туплю. Слух, зрение и обоняние атакованы снова. Я тону в запахе горьких сигарет вперемешку со сладким парфюмом, тепле его глаз и бархате голоса. Он немного ниже меня, но я кажусь самому себе бесконечно маленьким и глупым рядом с ним. Он, кажется, понимает. Улыбка его неуверенно вздрагивает. Брови хмурятся. Я зажмуриваю глаза на секунду. Вот оно. Он понял наверняка. Что я безбожно неуверенный. Что не хватает мне смелости даже в глаза ему смотреть. Ничего меня не останавливает — кроме нелепого, иррационального внутреннего страха непонятно чего. И у меня с ним так ничего выйти не может… Чувствую прикосновение к своим ладоням, зажатым в кулаки. Чувствую, как его пальцы настойчиво их пытаются расслабить. Чувствую, как он берёт-таки мои ладони в свои, аккуратно поглаживая большими пальцами костяшки. И я, наконец, могу открыть глаза. Выдохнуть могу спокойно. — Я Серёжа — вдруг ты на бейджике не видел, — улыбается он, будто всё в порядке. — А как зовут тебя? И всё действительно оказывается в порядке. Я смеюсь, склоняя голову к плечу, отпуская остатки неловкости и неуверенности. Боже, всё ведь в порядке. Когда отвечаю ему, смотря в глаза, Серёже возвращается его улыбка. Мы стоим ещё минут десять, о чём-то общаясь, — и он ни разу за это время не выпускает моих рук. А потом тянет мягко к зацепившему взгляд мотоциклу, предлагая: — Проедемся до Севкабеля? Улыбается — незаконно соблазнительно. Ехать — незаконно близко прижавшись и держась за него. Я ловлю ступор на добрые пару десятков секунд. Отмирая, сажусь, надеваю протянутый второй шлем и неуверенно обхватываю его за бока. — Упадёшь, — фыркает он, передвигая мои руки так, чтобы они обхватывали его полностью. Проглатываю смущённый звук, прижимаясь к его спине. Ощущается вдруг — правильно. В общагу возвращаюсь, чуть не на коленях умоляя консьержку впустить после комендантского. В общагу возвращаюсь в прострации после того, как в тени деревьев у входа накрыло космической комбинацией: голосом его, шепчущим что-то о незаконности красоты, потемневшими вдруг глазами, запахом неповторимым, мягкостью его рук на щеках — и горечью выкуренной сигареты его губ на моих, когда я совсем крышей поехал, попросив тихо: «Поцелуешь меня?» В общагу возвращаюсь с не отзвучавшим ещё в голове собственным, непроизвольно и трепетно вырвавшемся там, под деревьями, «Серёжа».