«Сердце Оазиса»

      Третью ночь подряд мы спали на бетонном полу, устелив его тряпками, найденными в здании старой фабрики. В соседнем сарае мы нашли значительные запасы провизии, но вся она уже была негодной. Что-то оказалось одеждой, что-то мешками с долгоиграющими продуктами. Я разрезала их, превратив в мешковину. Мико утверждала, что всё ещё чувствует запах муки. Я же ощущала только влагу и пыль, впитанную Зоной.       Костёр трещал внутри кирпичного круга, который мы соорудили на месте бывшего ангарного цеха. От него тянуло теплом, а стены отбрасывали оранжевые тени, будто там кто-то прячется, молча наблюдая за нами. Но всё было спокойно.       Я курила, откинувшись на ящик. Табак жёг горло. Он всегда это делал и сейчас это было как нельзя кстати. Единственное, что помогало принимать и понимать реальность. Обычная сигарета справлялась куда лучше, чем артефакт на моём поясе.       Мико сидела напротив. Подперев подбородок кулаком, пялилась на костёр. Ни записей, ни зарисовок, даже не бурчала про дым — просто сидела. Тишина между нами была густой и вязкой, как растёкшийся кисель.       Она привыкла к сигаретам?       Я старалась не дышать дымом в сторону журналистки, но периодически замечала, как морщится её нос.       Не привыкла. — Ты куришь их потому, что нужно… Или потому, что нравится? — спросила она, не отрывая взгляда от огня.       Я усмехнулась. — Наверное, и то, и другое.       Она протянула руку, словно прося. — Серьёзно? — я приподняла бровь. — Да. А что такого? Дай одну. Хочу понять, за что ты себя так истязаешь.       Кинула ей папиросу, наблюдая, как она неуклюже зажала её в губах и прикурила. Одна затяжка и начался концерт. Мико громко закашлялась, выронила сигарету и высунула язык в приступе отвращения. — Ну и гадость, — она бросила сигарету в костёр, громко сплёвывая остатки вкуса табака. — Отчасти ты всё-таки права. Они действительно дрянь, — я потушила свою и бросила туда же. — Чем дольше живёшь, тем больше привычек. Большинство из них — говно. — Может, в этом и есть сталкерская философия? Привыкнуть к тому, от чего другие бегут. Выбрать путь самоистязания во имя неведомой великой цели.       Я смотрела на неё так же, как всегда, но в этот раз словно под другим углом. Будто свет падал иначе, и я разглядела то, чего не замечала раньше. Спина прямая, лицо серьёзное. Она изменилась. И не только телом. Стала резче, сдержаннее. И вместе с тем — тише. Шрамы остались не только на лице, но и на сердце. В ней появилось что-то от меня. И я не знала, радоваться этому или бояться.       Она не сломалась. Напротив. Только окрепла, подчиняясь местным правилам игры. Мы провели на этой фабрике три дня. Я учила её стрелять лучше, двигаться тише и думать быстрее. Она же всё схватывала на лету. Старалась изо всех сил, отодвигала на второй план саму себя. Вставала без скулежа. Ела без нытья, только прикрывала глаза и задерживала дыхание.       Выживает сильнейший.       Она даже разделала мутанта. Помню, как у неё дрожали руки, когда она срезала хвост слепого пса. Как морщилась и подавляла рвотные позывы. И как злилась на меня, когда узнала, что, в общем-то, нам не особо-то и нужны эти хвосты.       Она не перестала быть Мико — бурчащей и обидчивой девушкой. Но начала принимать новую реальность. Ту, что совсем не похожа на привычную жизнь на Большой Земле. — С утра спускаемся в лабораторию, — сказала я, нарушая молчание. — Да, — Мико кивнула. — Поэтому я не хочу засыпать. Здесь, у костра, всё как будто в порядке. Даже дым привычный. Как в прошлой жизни, где я не знала, что у людей может быть столько способов умереть… И убить других. — Хочешь, я сегодня подежурю? — Нет, — она покачала головой. — Ты и так почти не спала эти несколько дней. Тебе нужно хорошо отдохнуть, неизвестно, что нас ждёт внизу.       Мико отвернулась, глядя на искры. И после небольшой паузы, чуть тише продолжила: — Не хочу, чтобы ты видела, как я боюсь. — Глупости. Всем бывает страшно, особенно в Зоне. Я тоже много чего боюсь. — Страх — это самый главный враг сталкера, верно? — она тихо засмеялась и подняла глаза на меня. Сквозь тёплый свет костра я увидела блеск. Мимолётный, но такой же яркий, как раньше. Сердце пропустило удар. — А я ведь уже почти одна из вас. Так что, нет, сегодня дежурю сама. — Хорошо, — я громко выдохнула. Это был вздох облегчения и спокойствия. Впервые за долгое время вверяю кому-то свою жизнь. И от этого — чертовски тепло. — Ты неплохо справляешься.       Она с печальной улыбкой кивнула. И добавила почти шёпотом: — А если нет... Просто не дай Зоне забрать меня.       Я промолчала. Обещать — значит лгать. Но просьбу я запомнила.                                                    

***

      Утром мы уже были в проходной комнате с лифтом, который вёл в Х-18. Жалко, что он не работал. Отсюда вели несколько коридоров, которые заканчивались на разных уровнях лаборатории. Как правило, первые этажи — это жилые секции для персонала: учёных, рабочих и тех, кто вызвался охранять этих чудовищ.       Мико остановилась возле будки охранника, заглядывая внутрь через грязное стекло. — Отсюда не было эвакуации? — озадаченно спросила она, доставая блокнот. — Без понятия. А что? Это так важно или у тебя есть более конкретный вопрос? — подошла к ней, чтобы проверить, что могло так привлечь её внимание.       Там не было ничего сверхъестественного. Только многолетний скелет в разодранной одежде, по виду напоминающей форму охраны тех лет. Что бы ни случилось в этой лаборатории — он не сбежал. Умер, гордо держа свой пост. И глупо, и похвально.       Впрочем, толику уважения во мне это всё равно вызвало. — Нет. Просто стало интересно, — Мико отошла от будки и уставилась на стены, трогая их руками, собирая обваливавшуюся штукатурку и шелушащуюся краску.       Этому месту наверняка больше пятидесяти лет. В восемьдесят шестом случилась авария. А кто знает, может, эти лаборатории существовали задолго до появления Зоны. По крайней мере, антураж тут советский. Стены окрашены двумя ровными полосами: снизу тёмно-зелёный, сверху — белый.       Журналистка окликнула меня, давая сигнал, что готова двигаться дальше.       Первым мы выбрали путь направо. Я достала болты и стала проверять путь перед собой, и только хотела отдать Мико команду, как она уже вовсю осматривалась по сторонам с дробовиком наперевес. Со стороны мы выглядели как самые обычные сталкеры, коих в Зоне пруд пруди. Интересно, будь Мико изначально одна, она бы предала нашу дружбу ради своих интересов? Если нас вообще можно назвать друзьями. Непонятные отношения наёмника и нанимателя. Она платит — я работаю. Но себе ведь не соврёшь. Я уже делаю это не ради денег.       Мы прошли в комнату с кучей научного оборудования. Что-то было даже исправно, судя по горящим индикаторам и экранам. Более того, генераторы, питающие лабораторию, всё ещё активны. Хоть белый свет ламп под потолком заметно тусклее обычного, он всё равно есть. Какие-то мигают, какие-то уже вывалились из креплений.       Самые стойкие освещают наш путь.       Посередине помещения был резервуар с водой. В нём по-хозяйски булькал «Кисель», а над ним установка для сбора данных, подвешенная к потолку. Напоминала перевёрнутые антенны. Возможно, эта аномалия была здесь ещё при жизни учёных, и они изучали принципы её работы. А может, в этой воде выращивалось нечто иное — непонятное простому, нормальному человеку.       В помещении почти не было света. Одна рабочая лампа, да зеленоватый отсвет аномалии. Пришлось включить налобные фонарики. — Оу, — Мико подошла к работающему компьютерному терминалу. — Не заблокировано.       Она быстро печатала и жестом подозвала меня. — Мы ищем документы или любые данные? На твой КПК можно скачать информацию? — Без провода или флешки — нет, — я выглянула из-за её спины. На экране большими буквами было написано: ОТЧЁТ 110 — Воздействие препарата на объектах. — Что это? — Райдэн, я похожа на учёного? — она повернулась ко мне, вскинув бровь. — Какая-то документация. Слушай: Подопытный 27. Пол женский. Родственников нет. Утверждает, что слышала голос умершего родственника, предположительно матери. От еды отказывается, признаков агрессии не проявляет... Здесь ещё много. Читать дальше? Куча деталей питания, процедур и множество формул. — Это не то, что ищет Сахаров. Я связывалась с ним на днях — ему нужны документы о природе кровососов.       В темноте что-то зашумело. Резкий скрежет металла разрезал уши. Я непроизвольно, почти автоматически, дёрнулась, наставив оружие на источник звука.       Мико лишь посмеялась. — Дорогая, у тебя уже паранойя.       Я только отмахнулась. — Поживёшь здесь сколько и я, пошаришься по таким злачным местам, да куснёт тебя тушканчик пару раз — будешь сама шугаться всего и вся. — Конечно. Как скажешь, — она с улыбкой отвернулась, возвращаясь к терминалу. Достала из рюкзака блокнот и сделала пару записей. — Дальше слишком много научной возни. Ничего не разобрать. — Тогда уходим. У нас ещё есть задание.       Она кивнула, и мы вернулись на развилку. Следующий проход вёл в какое-то техническое помещение, отделанное зелёной, почти болотной плиткой. Вся комната ощущалась сырой и холодной, а когда я наступила в лужу, сомнений не осталось — где-то в трубах была протечка. Ещё и короткая железная лестница отвратительно скрипела при каждом моём движении.       Комната была заполнена различным оборудованием, похожим на паровые генераторы. В центре стояли две цистерны, покрытые ржавчиной, и в них что-то булькало. Звонкий звук падающей капли ударил по ушам. Аномалия смогла образоваться даже в столь герметичном пространстве.       Мико осталась стоять на подъёме, возле поворота ведущего к кодовой двери. Журналистка осматривала технику, как будто пытаясь запомнить помещение в мельчайших деталях. Блокнот не доставала, периодически проверяя проходы через мушку прицела.       Реагировала на шум и окликала меня, когда замечала любую странность. В ней растёт сталкер. — Здесь тоже ничего, — я поднялась обратно. — Там чисто? — Да, — с гордостью ответила Мико и вышла вперёд.       Если бы все были как ты, возможно, мы бы доверяли друг другу куда больше.       Я проследовала за ней до самой кодовой двери. Она сама прокладывала дорогу между «Трамплинами» и «Каруселями», бросая болты, а после поднимала их, оборачиваясь на меня. Как же ты быстро учишься, Мико.       Мы ввели код, который был указан в одном из файлов: 9243. Среди гула старой электроники, капающей воды и постоянного шума гуляющего ветра, электронная дверь открылась с громким звуком разгерметизации. Эхо скрежета протянулось по коридору, как будто кто-то полз следом. Или стучался изнутри стены.       Тело охватила дрожь, но вида я не подала. А Мико, словно заметив беспокойство, осторожно положила руку мне на плечо. — Лестница так себе, — говорила она тихо, будто старалась не привлекать внимания. — Прорвёмся, — ответила я на тон выше.       Тишина таких лабораторий давит, впечатывает в пол. Ты прислушиваешься к шорохам, к завываниям, а потом начинают мерещиться рыки и голоса.       Нельзя позволять страху посеять зерно сомнения внутри головы. Сталкер должен отличать реальность от иллюзии — это основополагающее. Как проверка аномалий болтами. Но иногда кажется, что всё происходящее и есть иллюзия. Зона слишком нереальна, чтобы в неё легко верить.       Я спустилась первой. Остатки цемента осыпались с уцелевших краёв лестницы, а перила шатались при каждом прикосновении. Пришлось двигаться, прижавшись к стене. Шаркая, медленно, собирая всю штукатурку на ткань комбинезона.       Внизу — просторная круглая комната, с лифтом по центру. Четыре коридора, и во всех — темнота. — По логике, документы должны быть в каком-то архиве или комнате управления. Мы тратим много времени, проверяя каждое помещение, — журналистка поравнялась со мной и протянула руку, что-то прося. Долго думать не пришлось — я вручила ей КПК. — По карте, что тебе дал связной, мы можем отсечь сразу два прохода. Смотри, — она придвинулась вплотную, облокотившись на плечо. — Эта комната — ванные и туалеты. Вот это — ещё одно техническое помещение. Из них есть проходы, но тебе их тут пометили как заваленные. Если мы сначала сходим по этому коридору, то сможем выйти в обе комнаты. Одна справа, другая — чуть вперёд и налево. Так мы сэкономим время и не придётся делать большой крюк. — Вау… — мне было больше нечего добавить. Даже я иногда трачу много времени на оптимизацию маршрута, а ей хватило пары минут. Да, может, путь короткий, и выбора особо нет. Но чёрт, это похвально. Я знала людей, которые до сих пор ходят наобум. Многие, конечно, уже умерли, но не суть. — Пошли, — скомандовала Мико, выходя вперёд. Мой КПК остался при ней. Ничего против не имею.       Перед нами был длинный коридор. В отличие от остальных, краска здесь выцвела. Яркие тона превратились в серые, мрачные оттенки. Лампы, тянущиеся по всему коридору, не работали. Точнее, их уже не было. Осколки стекла и остатки арматуры валялись на полу.       Чем дальше мы шли, тем душнее становилось. Воздух казался горячим, а может, это было из-за Мико рядом. Я не в первый раз ловлю себя на подобных мыслях и ощущениях в её присутствии. Но имею ли я право сейчас так о ней думать? После всего пережитого, каждая мысль была подобна уколу. Позволительно ли пропускать через себя такую пошлость? Просто влечение — да. Любовь — безусловно. Но мысли совершенно иные, хоть и смешанные с этими мягкими чувствами. — Стой! — вскрикнула Мико, нарушая тишину. Она замахнулась и бросила болт чуть дальше дверного проёма. — Чёрт...       Я сделала тоже самое, но кинула ближе. В самом конце коридора был проход, рядом с которым находился нужный нам закуток. Как только болт приземлился, комнату озарил яркий тёплый свет. — Молодец, Мико, — я кивнула в сторону «Жарки», которую она заметила первой. — Просто «молодец»? — она вскинула бровь. Даже под респиратором было видно: недовольна. — Я ожидала чего-то вроде: «Спасибо, Мико, что спасла наши задницы от обугливания». — Много на себя берёшь, — громко засмеявшись, бросаю ещё несколько болтов. Пусто. «Жарка» — одиночная. — Но всё равно неплохо. — Да иди ты.       Мы свернули в первое помещение.       Комната встретила нас зеленоватым светом, отражённым от облезлой плитки на стенах. Пыль цеплялась за глаза, казалось — вонзалась в дыхание сквозь фильтр. На левой стороне была вентиляционная решётка, из которой уже давно не дул чистый воздух. Под ней — хаотичная груда стальных колб с радиационным знаком. Пустые, как будто что-то выпило их до дна. Вокруг колб валялись осколки стекла — яркое напоминание о трагедии прошлого.       Я шагнула ближе и почувствовала, как ботинок чуть скользит по кафелю. Пол здесь был неровным, будто оплавленным от жара или времени. В другом конце стояла машина, непонятная обычному человеку современности. Забытые технологии, заслуженно похороненные под землёй. Колбы, похожие на химические резервуары, были подсоединены к ней через гофрированные трубы, как внутренности, вывернутые наружу. На колбах — знак химической опасности. Будто радиации было мало.       Мико молча осматривала помещение, крутя головой. Её фонарь выхватывал из темноты куски ржавчины, вспышки грязного стекла, искривлённые отражения. Мы не нашли здесь ни документов, ни даже обрывков записей. Только машины, чья функция давно потеряна, но которые, казалось, всё ещё кого-то ждут.       Они гудят. Или гудит моя голова. — Ещё терминал. Будем смотреть? — я подозвала Мико к себе. — Естественно, — непринуждённо ответила журналистка. — Здесь есть личные записи учёных.       Она нажала несколько кнопок, и из терминала раздался рваный, но разборчивый голос: «По всей видимости, она такая же галлюцинация, как у Сербрякова или других подопытных. Обращается только ко мне — выдвигает гипотезы и предлагает решения. Выпил соответствующее лекарство, но она не ушла. Моя новая ассистентка — слишком смышлёная для своей должности. Слишком красивая для работы с мужчинами».       Звукозапись рябила, но не выключалась: «Прошло две недели с момента, как многие коллеги стали выдвигать смелые и в какой-то мере абсурдные теории. Продолжаю принимать пси-защитные препараты — эффекта нет. Возможно, я ошибся насчёт Натальи. Да и мы стали ближе за это время. Значительно ближе. Пару раз оставались работать сверхурочно. Но с доцентом Мельниковым поговорить стоит. Хотя... Почему-то почти все меня игнорируют».       После этого пауза. Шум на записи прекратился. Чистый звук — без рваности и помех. «Рад, что всё-таки согласился поехать на эту работу. Гораздо пыльнее, чем в институте, но столько плюсов. Прошёл почти месяц с того момента, как мы с Натальей стали говорить не только о научной работе. Чаще — совсем не о работе. Закончим проект и рванём в Одессу. Вместе. Не как начальник и ассистентка, а как мужчина и женщина».       Пауза. Щелчок. Усталый вздох рассказчика и продолжение: «Остался в её спальне. Утром подошёл к зеркалу. Пустота. Я думал, она не настоящая. А потом понял, что ненастоящий — я».       Голос оборвался. На фоне хлопок, отдалённо напоминающий звук выстрела. Дальше только тишина, пока не кончается память. — Ахуеть, — неестественно выругалась Мико. Её ошарашенный взгляд был прикован к терминалу. Погодя, она продолжила копаться в других папках. — Жаль, что мы не можем скачать эту запись. — Реально, ахуеть, — с той же эмоцией ответила я. — Давай лучше поскорее уберёмся отсюда. Не нравятся мне такие приколы учёных. — Здесь есть ещё записи. Текстовые, — она пробежалась глазами, затем озадаченно посмотрела на меня. — Что? — Тебе не показалось странным, что галлюцинация влюбилась? Делала записи, строила планы? — Ну, это очевидно, что кукушкой поехал он сам. Смысл мусолить эту тему? — голос хрипел и грубел с каждой буквой. — Это очень странно. Файл называется его именем и фамилией, но тут есть журнал, где записаны все работники. И угадай, что? Его там нет, — Мико будто игнорировала меня. Моё нежелание продолжать этот разговор. — Эти лаборатории были засекречены. Нет ничего странного. Он наложил на себя руки, а после его вычеркнули из всех документов словно призрака… — Чтобы ни родные, ни близкие не могли найти концов, — она задумчиво хмыкнула и отошла от терминала. — Вот именно, — уже чуть более спокойно отозвалась я. — Уходим.       Она расстроилась. Мико хотела больше данных. Хотела правды и громкой новости, которую можно разместить на первой странице. А я хотела — выжить. И не вляпаться в очередную сталкерскую байку.       В первую очередь, чтобы она не вляпалась.       Вернувшись в коридор, мы прошли дальше, обойдя «Жарку». Тёплый свет остался позади, и мне стало не по себе.       Эти скитания по подземельям начинали точить тревогу изнутри. Я пыталась её спрятать, утихомирить, но чем дольше мы были внизу, тем больше росло напряжение. Отсутствие привычного шума улицы, смешанное с постоянными звуками работы лаборатории, выбивало из равновесия. Всё это начинало напоминать не поиски, а проверку на прочность. Словно кто-то невидимый смотрел на нас из-за решёток и делал пометки: «Ещё держатся».       Тем не менее Мико не выглядела столь же встревоженной. Она с энтузиазмом управляла нашим движением и изучала всё, что осталось от великих умов прошлого. В какой-то степени мне было стыдно. Опытный сталкер здесь я, а не она.       Следующий коридор был хуже предыдущих. Кромешная темнота. Налобные фонарики трещали, будто что-то им мешало. Свет резал воздух, но не прогонял тьму, только отодвигал её на шаг назад. Пол был решетчатым, под ним — трубы: ржавые, гудящие, покрытые вековой паутиной. Каждый шаг отзывался металлическим воем, заставляя меня чаще и чаще смотреть по сторонам. Мико шла сзади, стараясь наступать точно в мои следы. Аномалий здесь не было, но не хватало ещё провалиться вниз. Мы шли не спеша. Я слышала, как она дышит — чуть быстрее, чем надо.       Она устала не меньше моего.       Сознание начинало играть злую шутку. Каждая тень казалась фигурой, каждый стук или гул зовом. Ненавижу подземелья. В них слишком легко поверить, что за следующим поворотом тебя ждёт не мутант или аномалия, а нечто гораздо хуже. Что-то, что обратится к тебе по имени.       Мутанта можно убить, аномалию обойти. Но от неизвестности не убежишь.       Впереди гулким эхом раздалось рычание. Знакомое, понятное и привычное для сталкера. А за ним топот, тяжёлый и быстрый. Это лучшее из худшего, что могло с нами случиться. — Приготовься, — мой голос был тихим и спокойным.       Судя по звуку, снорки. Двое. Прыткие, как кузнечики, но тупые, как пробки.       Свет налобного фонарика выхватил две фигуры — искажённые силуэты, уродливое эхо человека. Ползли на четвереньках, как звери, медленно перебирая лапами. Тела обтянуты лохмотьями, с едва различимыми человеческими чертами. Лица скрыты противогазами, казалось, сросшимися с кожей. Когда-то они были людьми. Может охраной. Может подопытными. Или заключёнными. Теперь только плоть, подчиняющаяся инстинктам.       Они заметили нас. И, как по команде, сорвались с места, прыжками, будто на пружинах. Я сразу же открыла огонь. Первая очередь — мутант визжит, хрипит и падает замертво. Его тело слабое, человеческое, непрочное.       Мико стреляла вместе со мной, задела, но не убила второго снорка. Он был слишком быстрым для неё.       Меняю магазин, журналистка в очередной раз промахнулась. Мутант прыгнул прямо под ноги, вцепился зубами в лодыжку. Боль — резкая, тупая и рвущая. В глазах потемнело. Выстрел — мимо. Автомат выпал из рук.       Ещё один выстрел. Громкий, как удар кулаком по черепу. В этот раз она попала. Пуля пробила мутанту голову. Он рухнул, как мешок, отцепившись от меня. Я отшатнулась назад, опираясь на стену, и сжала челюсти, чтобы не заорать от боли. Нога пульсировала жаром. — Эи? — Мико тяжело дышала. Её руки всё ещё дрожали. Казалось, дробовик вот-вот упадёт на землю. Она подала мне автомат и полезла в рюкзак за аптечкой. — Синяя, — хрипло скомандовала, глотая боль. Жить можно. Это не первый укус в моей жизни и, надеюсь, не последний. — Шприц второй справа. Дай только его.       Я вколола себе обезболивающее из армейской аптечки. Это лучшие медикаменты в Зоне. В научной — препараты от аномальных явлений, но эффективное обезболивающее всегда у военных. — Жаль, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, — что у них хвостов нет. Стопы — так себе сувенир.       Мико нервно засмеялась. И в этом смехе было всё: страх, облегчение и та странная близость, которую дарует только вместе пережитое прикосновение к смерти.       Мы перезарядились и пошли дальше. Шли медленно: я хромала, она постоянно оборачивалась. Чувствовала, что мне всё ещё больно. Но не спорила, доверяла.       Снорки. Грязные ублюдки. Их челюсти не способны прокусить ногу до кости за раз, но зубы как осколки стекла. После них остаётся рваное мясо, шматки кожи, как туши тушканов в капкане. Я старалась не смотреть вниз, ни на свою ногу, ни на кровь. Это мешает идти вперёд.       Коридор вывел нас в круглую комнату. В ней стеклянные гробницы — колбы. Десятки. Внутри изуродованные тела. Словно человеческие зародыши, вывернутые наизнанку. Все давно мертвы. Некоторые колбы треснуты, другие разбиты, как будто изнутри. Словно кто-то пытался вырваться наружу. Проводов больше, чем в сердце станции: всё завязано, всё питает, всё соединяет. Куда идёт конкретный провод — непонятно. Зачем он это питает — страшно.       Когда-то это были люди. Заключённые без фамилий. Без тех, кто бы их искал. Идеальный материал для экспериментов. Это не храм науки. Это камера пыток. — Неужели мы на такое способны? — тихо спросила Мико. Она стояла у одной из колб. А внутри существо, похожее на человеческий эмбрион. Кожа розоватая, сквозь неё видны сосуды. Оно не дышало. Но казалось будто всё ещё чувствует. — Это чудовищно, — она сделала заметку в блокноте нехотя, с глазами, полными боли. — Самые страшные твари Зоны когда-то были людьми, — говорю, поднимаясь по узкой лестнице в наблюдательную.       Из комнаты сверху открывался полный обзор на всё это. Пульт управления, пыль, архивы, старые компы. В другой жизни я бы подумала, что можно включить один, позвонить кому-то, рассказать правду, пожаловаться. Но здесь даже техника знает: пора молчать.       Отключена. Даже не гудит.       Я наугад залезла в ящик стола. Пусто. Мико тем временем рылась в соседнем и вытащила кипу бумаг. Подала мне: — Это может быть то, что искал Сахаров. Смотри — печати, штампы, термины. Не понимаю, правда, ни слова.       Быстро просматриваю бумаги. Да, оно. Упоминания о выращивании гуманоидных и сильных мутантов. Потенциальных солдат-диверсантов. Кто, как не кровосос, справился бы с этой ролью? — То, что нужно, — я сложила бумаги аккуратно, как будто они могли порваться от взгляда. — Но лучше ещё осмотримся. Пошли.       Она посмотрела на меня внимательно. И в её взгляде была только забота. — Может, не будем больше никуда лезть? Хватит с нас. Твоя нога... Мне больно смотреть на тебя.       Я хотела спорить, но махнула рукой. — Ты стала наблюдательной. Почти как сталкер. — У меня был неплохой учитель, — голос её был мягким, но с оттенком гордости.       Она шла впереди, мой фонарь освещал её спину. В респираторе, в комбинезоне, в этом безумии она всё равно светилась. Путеводная звезда во мраке. И светила только для меня. — Всего лишь неплохой? — ухмыльнулась я. — А мне казалось — отличный. — Много на себя берёшь, Райдэн, — передразнила она, оборачиваясь. В её голосе знакомая дерзость. — Из нас двоих, кстати, ты хромаешь, а не я. Не следуешь своим же урокам?       Я засмеялась. Громко, искренне. Такой журналистки мне не хватало. Её дерзость резала, но не ранила. Наоборот, будто напоминала: пока мы можем ругаться и смеяться, мы ещё живы.                                                               

***

      Изрядно уставшие, мы вернулись в лагерь. Время в Х-18 пролетело, словно сквозь дым. Спустились рано утром, выбрались лишь к закату. По плану нужно было без остановок двигаться к Ферме. Чем быстрее разберёмся с заказом, тем раньше я избавлюсь от долга перед торговцем.       А каждый сталкер знает — Сидорович долги не прощает.       И на репутации это сильно скажется. Не то чтобы тебя могут все любить и уважать — нет. Но когда речь встанет о выдаче заказов, это станет ключевым аргументом. Да и другие вольные сталкеры с охотой помогут кому-то «хорошему», честному и порядочному. По крайней мере, в рамках Зоны. — Никуда мы не пойдём! — Мико в очередной раз взорвалась, когда я предложила ещё один укол и продолжить путь. Она была вне себя. Я требовала заботиться о самой себе, но выглядела словно побитая собака, не следуя своим же приказам. — Это не обсуждается. Пока ты не поправишься — я не двинусь с места. Если хочешь идти, придётся меня сначала убить. — Мико, это не так серьёзно, как тебе кажется. Бывали раны и похуже. Не разводи драму, — мы спорили почти полчаса. Медикаменты военных творили чудеса. Ещё укол и я смогла бы дойти до Кордона пешком. — Боль есть, но почти не ощущается. — Вот это упрямство... — она развязала бинт и взяла водку, чтобы дезинфицировать рану. В Зоне особо нет выбора. Она приподняла штанину и аккуратно обработала ногу. — Боже, как ты вообще на ногах стояла? — Ты преувеличиваешь, — стиснув зубы, я терпела каждое прикосновение. Без обезболивающего это была бы пытка. — Я преуменьшаю. Не хочешь думать о себе — подумай обо мне. Если ты окочуришься, то мне-то что делать? Я даже не знаю, куда идти. — Хах. С твоей красивой мордашкой ты бы точно не пропала. Захомутала бы какого-нибудь загулявшего вольника и дело с концом. — Так я всё-таки в твоём вкусе, — сказала она с усмешкой. И я поклялась бы, что увидела лёгкую улыбку.       Мико полезла в рюкзак за иголкой и ниткой. Каждый хороший сталкер носит с собой такой набор: катушка тёмных ниток и небольшая иголка, чтобы заштопать комбинезон. — Ты не уловила основную суть моих слов, — я протянула руку к бутылке водки, которую Мико только что использовала. Сделала несколько глотков — гадость редкостная, но сейчас это было лучшее, что со мной случалось.       Это относилось и к водке, и к Мико.       Она подняла голову с немым вопросом. — Не смотри на меня так. Дезинфицироваться нужно не только снаружи, но и изнутри.       Журналистка устало вздохнула. Она взяла иголку с ниткой, смочила их водкой. Я видела, как уверенно двигалась её рука. Рана поддавалась зашиванию. Удары снорка оставили глубокие дыры, но кожа не отслоилась. Раньше моя Мико боялась крови, как чёрт ладана. А теперь кладёт бинт на рану с таким лицом, будто родилась медиком. Это хорошо. Это правильно. Но почему мне так страшно от этой перемены? Менялась ли я так же быстро?       Я старалась не дёргаться, но боль была невыносимой, каждый натянутый шов вырывал из меня крик. — Я не садистка, но приятно видеть, что ты тоже не железная, — усмехнулась она. — Звучит странно, знаешь ли, — я поднялась, опираясь на ящик. — Ты медицинских курсов не проходила? Зашито аккуратно. — Нет. Писала медицинскую статью и пришлось изучить тему досконально. Зашивание было в программе, — она убрала инструменты и направилась к выходу. — Сейчас вот планирую пойти за дровами и не умереть. Отпустишь? — Конечно, — я держалась за стену, поджимая ногу. Боль смешивалась с редким, приятным чувством — доверием. — Только не уходи далеко и кричи, если вдруг свалишься. — Не волнуйся, если я начну орать, ты услышишь это из другого города, — с усмешкой ответила Мико и вышла без рюкзака.       Я осталась одна. Допрыгала до костра, села на холодную плитку. Металлическая крыша громко стучала, звук больше напоминал барабан тревоги, чем фоновый шум цеха. Раньше я ценила тишину Зоны, она была спасением. Сейчас — нет.       Белый шум в голове уже не мог существовать без постоянного щебетания журналистки. Он отчаянно требовал разбавления. Привычный зуд стал чужим. Казалось, что когда она рядом — голова болит меньше. Лишь изредка пульсируя в висках.       С приходом Мико всё изменилось.       Её взбалмошность и ворчание — это не суета раздражения, а домашний хаос. Как когда дома готовятся к празднику: украшают квартиру, суетятся, готовят ужин. Появление Мико было маленьким праздником, который согревал в холоде и страхе.       Шум, что она издавала, был знакомым и родным. Её ворчание на табачный дым, бесконечные поддразнивания — всё это перебивало горечь Зоны. Пускай последние дни она почти молчала, но и редкие слова заставляли забыть, что мы в разорённой фабрике.       Она ушла за дровами, а в груди стоял странный ком будто она могла уйти навсегда. — Она может бросить меня, но уж точно не свой блокнот, — усмехнувшись, бросаю взгляд на её рюкзак.       Мико записывает почти всё, как будто ведёт дневник. Пишет утром, перед сном и во время вылазки. Зарисовывает аномалии, мёртвых мутантов и разные красивые места. Она явно любит свою работу.       Я закурила папиросу. Смотрела то на неё, то на рюкзак журналистки. Никак не решалась сделать затяжку, пока сигарета тлела в руке. В итоге потушила, так и не вкусив табака. Дыма почти не было, всё успеет выветриться к приходу Мико.       Не прошло и получаса, как в проходе зажёгся свет налобного фонарика. Дверь скрипнула, и журналистка вошла с охапкой веток. Забросила их в костёр, я зажгла спичку и бросила пламя на хворост. Костёр разгорелся, наполняя холодное помещение теплом. — Видишь, я не такая уж беспомощная, — гордо сказала она, садясь рядом. — Не помню, чтобы я говорила подобное, — я достала из рюкзака батон и пару консервов. Разломала булку и дала ей половину. — Но ты так думаешь, — усмехнулась Мико, долго жуя кусок зачерствевшего хлеба.       Она сама открыла свою банку ножом. Неуклюже, оставляя острые зазубрины на крышке и краях. — Нет, так не пойдёт, — я отдала ей свою банку. Она была не без изъянов, но куда менее травмоопасна, чем та, что у Мико. — Это такой акт заботы? — ласково, но с лёгкой насмешкой произнесла журналистка. — Может быть, — со стыдливой улыбкой ответила я.       Пауза. Я смотрела на пламя и ловила тепло. В этот момент Мико пересела ближе и слегка коснулась пальцами моей ладони, будто проверяя, не улетаю ли я вместе с дымом. — Знаешь, — заговорила она тихо, — может, ты не такая уж и черствая.       В этот раз она говорила нежно, медленно и приглушённо. Словно боялась напугать меня. — Учишь, хоть и ругаешься. Идёшь вперёд, даже если ранена.       Мико облокотилась головой на плечо и не отрываясь смотрела на танцующие огоньки в костре. Моё же внимание теперь было приковано к ней. Я улыбнулась, горько и немного удивлённо. — Может, потому что я не одна? — спросила я, и в голосе появилась шутка, чтобы спрятать страх. — Хм, — Мико прищурилась, — тогда продолжай в том же духе. Мне всё нравится. — Громкие заявления. В таком случае — попробую.       Обещания — страшная сила. Но это я точно смогу выполнить.       Она рассмеялась — лёгкий, по-настоящему тёплый смех, который звучал как спасение в этой пустоте. Внутри что-то сжалось и развернулось одновременно. Может, моя влюблённость в неё не была односторонней. Может, и у неё есть место для меня в её настоящем мире.       Потом я ушла спать. Дежурить первой вызвалась Мико — мол, ещё не доела.                                                       

***

      Раннее утро встретило нас в обычных красках Зоны. Серое, затянутое тучами, точно пеленой, небо и ветер холодный, пробирающий до костей.       Мико была сонной, молчаливой, разбавляя тишину между нами редким шмыганьем носа. Мы сменились где-то в час ночи. Она почти не спала. Мы шли по дороге медленно, с частыми остановками из-за того, что мне нужна была передышка, и Мико терпеливо ждала. Осматривала территорию, проверяла мою ногу и просто держалась хорошо.       Лучше, чем многие знакомые мне сталкеры.       Остановились на мосту через заболоченную речку. Зона пахла гнилью и застоявшейся водой — резкий, вязкий запах. В болоте, за камышами, слышалось тихое бульканье «Киселя» и лёгкое шипение «Газировки». Деревья здесь давно высохли, мёртвые, облепленные мхом, изгибались в судорогах. Камыш обвивал болотце плотной стеной, а посередине небольшой островок с остатками старой обугленной вышки ЛЭП. Под ней плясали «Электры», обманчиво безобидно потрескивая.       На островке паслись плоти, взъерошенные от каркающих рядом ворон, носились по кругу. Одной из них не повезло. Яркая вспышка. Разряд. В голову ударила резкая боль, пульсирующая в такт аномалии.       Я шикнула. — Хм? — Мико обеспокоенно оглянулась. — Всё в порядке, — я солгала. Тело охватил озноб. Руки тряслись в лёгком треморе, почти незаметном, если не вглядываться. — Врёшь, — это был не вопрос. Констатация факта. Она подошла ко мне, наклонилась проверить рану. — Болит? — Нет, — я выпрямилась, твёрдо стояла на ногах. — Бессмысленное упрямство, — Мико взяла меня за руку. Дрожь не унималась, а только набирала обороты. Почувствовав это, она приложила ладонь ко лбу. — Тебя лихорадит? — Мико, это не связано с раной. У меня так иногда бывает.       Она смотрела на меня с ожиданием, глазами полными грусти. Возможно, поняла первопричину, а может, просто сочувствовала мне без причины. — Хорошо, — Мико сглотнула, будто подавляя не высказанные слова. — Как будешь готова, идём дальше.       Я кивнула, но она не отошла. Отвернулась, продолжая держать за руку.       Тремор, наконец, отпустил. Руки теперь полностью принадлежали мне. Голова всё ещё гудела, но это был уже не приступ, а тот самый знакомый, почти уютный шум, который сопровождает меня годами. Тихий, не заглушающий звуки окружающего мира. Лёгкий фон, который со временем перестаёшь замечать. Он просто есть и без него, кажется, я уже не я.       Мы двинулись дальше. На этот раз Мико шла впереди и сама проверяла дорогу на аномалии и мутантов. Я позволила ей. Доверие? Или просто усталость? Не так важно. Она шла уверенно, хотя я замечала, как напрягались её плечи всякий раз, когда тишина затягивалась дольше обычного.       На подходах к Ферме из-за переломанных стен донёсся лай. Сначала глухой, будто через вату, потом всё отчётливее — перебранка, перегавкивание, ворчание. Псы, похоже, что-то не поделили. Или кого-то.       Каменный забор, прорванный в нескольких местах, давал мутантам свободный проход. Некоторые дыры были закрыты баррикадами, напоминая, что раньше здесь была сталкерская база. Остатки бочек, укреплений, навесов. Когда-то здесь кипела жизнь. Ещё до того, как бандиты облюбовали это место.       Я подсадила Мико на стену. Сама подтянулась следом. Территория была пуста, если не считать собак и тел. Несколько из них валялись, будто брошенные кем-то в спешке: один на крыльце, другой у входа в амбар. Словно где шёл сталкер там и умер. А один сидел прямо на крыше, опершись на дымоход. Пистолет валялся у колен. В виске аккуратная дырка. Он успел сделать выбор. Или что-то заставило его сделать.       Мутанты сбились в небольшую стаю, огрызаясь друг на друга. Оскаленные, грязные и злобные, они перегрызались между собой, не замечая нас. Когда-то таких звали «лучшие друзья человека». Теперь — падальщики. Мутанты. Вся суть Зоны в одном взгляде. Я прицелилась. Очередь — короткая, отточенная. Один пёс дернулся и рухнул. Второй заметил движение, рванулся слишком поздно.       Оставшиеся с яростью кинулись вперёд, скорее по инерции, чем по разуму. Они ничего не могли, только лаять и рычать, злобно прыгая в надежде достать. Я перезаряжалась, а Мико тем временем проявила инициативу. Дробовик в её руках дернулся, Мико едва справлялась с отдачей, казалось она рухнет со следующим выстрелом. Стрельба была резкой, почти неуверенной, но достаточно точной, чтобы поразить мутантов вблизи — Мико справилась.       Не жмурилась. Не плакала. Только пальцы подрагивали, когда всё закончилось. Ей всё ещё страшно, хоть она и умело это скрывала. — Надо будет купить дроби. Жекан не очень эффективен против мутантов. Напомни, если будем в лагере сталкеров, — я с гордостью смотрела на простреленные туши мутантов. Девочка, что отрицала насилие, смогла переступить эту черту.       Не знаю, была ли в том моя заслуга или, наоборот, вина. Но теперь, когда я смотрю на неё мне почему-то легче. Легче представить, что она сможет выжить здесь. В этом прогнившем насквозь месте. В Зоне, что ломает не тело, а душу. Мико больше не просто тянется за мной, она учится идти рядом.       Дальше тишина. Только наше дыхание и шелест ветра.       Мико спрыгнула первой — ловко, как кошка. Приземлилась мягко, будто репетировала это не раз, и сразу же обернулась, покорно ожидая. Но я не могла вот так взять и шагнуть вниз. Уже понимала — было ошибкой лезть следом за ней. — Я помогу, — сказала она и, не дожидаясь моего ответа, бережно опустила дробовик на землю, а затем подошла ближе.       Никогда бы не подумала, что в такой хрупкой на вид девушке столько силы. Она подхватила меня за бёдра и, с едва слышным выдохом, аккуратно спустила вниз. — Фуухх, тяжёлый же ты мешок, Райдэн, — с улыбкой проворчала она, поднимая оружие. — Иди в задницу, — усмехнулась я.       Образ той самой «девушки в беде» рассыпался, как пыль. Она не стала сильнее — она всегда такой была. Просто не всё мне показывала.       Ферму мы обследовали быстро. Один из трупов у амбара подходил под описание Сидоровича. Точнее его костюм. От тела осталась лишь оболочка, обёрнутая в сталкерское снаряжение: лицо и живот выедены до кости. Псы работали основательно. Рядом валялся разодранный рюкзак и ржавая винтовка, вбитая в землю, как замёрзший корень.       Мико вдруг согнулась и отвернулась, издав глухой сдержанный звук. Её вырвало. — Нормально, — прохрипела она, выставив руку, будто ставила стену между нами, не позволяя приблизиться. Вытерла рот рукавом и добавила, уже тише: — Я просто не буду смотреть.       Я только кивнула, ничего не говоря. Не хотела отнимать у неё это силой — право справляться самой.       И тут раздался грохот — громкий, металлический, словно кто-то метнул бидон из-под молока. Мы мгновенно насторожились. Вошли в амбар с оружием наготове. По лицу Мико было видно — она сдерживается. Вонь стояла густая, тошнотворная. Такая же, как на базе бандитов. Внутри хаос: мусор, щепа, обломки, обрушившийся потолок. Под ногами хрустело. Пыль висела в воздухе, как старое воспоминание.       И ещё гул. Глухой, плотный и вибрирующий, как низкое «до» на старом органе. Он полз по костям, проникал под кожу и сплетался с тем, что уже жило во мне. Моё собственное шипение. Мой фон. Но он был куда громче него. Подавляя и сводя с ума, почти так же, как под пси-штормом.       И вдруг — кирпич. Он просто взмыл в воздух, как будто движимый невидимой рукой. — Замри, — прошипела я. Мико напряглась, но послушалась.       Кирпич повис, дрожал, потом упал с глухим звуком. Полтергейст, чтоб его. Жары не чувствую — значит, электрический. Гудит, как старый холодильник. Искры бегут по ржавеющим балкам, КПК в моём кармане дёргается, словно раненое насекомое.       Бросила взгляд на Мико. Она дрожала, но не отступала. Ни крика, ни слова. Только глаза, полные напряжения, не отрывались от меня.       В дальнем углу что-то блеснуло. Сиреневый сгусток, едва различимый, пульсировал между развалинами. Почти невидимый. Почти призрачный. Его присутствие ощущалось жжением под кожей. Он не видит и не слышит — он чувствует. — Как только начну стрелять — падай. Или беги к укрытию. Главное не стой, — тихо произнесла я и дёрнула затвор, нарочно громко.       Звук привлёк внимание. Сгусток сорвался с места и двинулся ближе. Жму на спуск. Рев автоматной очереди перебивает гул.       Мико, следуя команде, сразу же метнулась к полуразрушенной стенке. Я — к ящикам. Пока перезаряжаюсь — она стреляет.       Полтергейсту всё равно. Зацепился за меня. Бросается, но не попадает. Мусор с глухим звуком разбивается о ящики.       Сменила магазин. Очередь. Пули вгрызаются в эфир. Сгусток завыл, пробился визг, похожий на плач не зверя, не машины, а чего-то между. Металлический, искрящийся крик. Всё вокруг взлетает. Камни, доска, ведро, кирпичи — всё летит в нас. Он хаотично швыряется вокруг.       Мутант метался по амбару в попытках достать меня. Прицепился же, зараза. В последнем рывке швырнул в меня целый ящик, но тот разбился о полуразрушенную стену. Затем тишина.       Сгусток исчез. Осталось только тело. Омерзительный труп, напоминающий человека лишь в самых грубых чертах. Длинные руки, вытянутая голова, тело без ног. Тварь из кошмаров сталкеров. — Ну и чудовище, — выдохнула Мико, качнув головой. — Было бы хуже, будь он огненным. Сгорели бы к чёртовой матери, — отозвалась я, опускаясь к телу. Из ножен мягко выскользнул клинок. Я аккуратно поддел веко, врезалась лезвием и вырезала первый глаз. Потом второй — с той же сосредоточенностью, что хирург при операции. — Фу, — с отвращением протянула Мико, морщась и отступая на шаг. — Зачем тебе эта дрянь? — Ооо, за такие штуки Сахаров будет пятки мне целовать. Полтергейсты — не кабаны, не на каждом шагу. В основном они по лабораториям шастают. Как та, из которой мы вылезли. Не удивлюсь, если и этот оттуда, — я аккуратно упаковываю глаза в герметичные пакеты. — Поворачивайся. — Нет. Нет! Почему в моём рюкзаке будет это вонище?! — она размахивала руками, возмущённая и отчаявшаяся одновременно.       Я посмотрела на неё серьёзно, почти строго. — В моём — еда. Если хочешь, чтобы твой хлеб пах, как его глаза — флаг в руки. Нет? Тогда крутись.       Мико неохотно развернулась. По выражению лица было видно: она проклинала всё на свете, но молчала. И это меня устраивало.       К сталкеру я пошла одна. Мико осталась у выхода из амбара, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы прикрыть, и достаточно далеко, чтобы не видеть гниющее лицо.       Тело было разбито, но карманы целы. Копаясь в вещах, я нащупала КПК. Без пароля. Профи не заморачиваются. Сразу написала Сидоровичу:       «Старый, это Райдэн. Курьера сожрали собаки. Скидываю инфу с его КПК и ломаю его.»       Сбросив инфу, я положила КПК на землю. Два коротких выстрела и от него осталась только треснутая пластмасса, микросхемы и дымящаяся батарея. Задание выполнено. Я всегда держу слово.       Мы двинулись на север, к дороге на Свалку. Заодно заберём тайник Шустрого. Пройдём через «Агропром» на «Янтарь». Самый короткий маршрут если не вляпаемся в военных.       КПК завибрировал. Сообщение. Перевод: шесть кусков. И подпись:       «Молодец, Райдэн. То, что он сдох — даже к лучшему. Сэкономило мне время. За находчивость — премия. Нужна будет работа — знаешь, где искать».       Я усмехнулась.       Добро пожаловать в Зону. Где мёртвые приносят прибыль, а живые — хлопоты.