«Сердце Оазиса»

      Я оказалась на Кордоне чуть больше, чем через неделю. И, оглядываясь назад, я до сих пор не могла бы с уверенностью сказать, что именно тянулось дольше — сама дорога или странное внутреннее опустошение, которое сопровождало меня на всём обратном пути. Мне казалось, что я иду не по знакомым Зоновским тропам, а вдоль тонкой, не заметной границе, между жизнью и смертью. Причем не в привычном мною понимании, а на недосягаемом уровне, который могла объяснить только Мико. Я остановилась, приоткрыла рот, чтобы спросить, но выдохнула вспоминая, что останусь без ответа.       Обратный путь вышел на удивление коротким. По сути, идти уже некуда: я почти нигде не задерживалась, ночевала там, где меня заставала темнота, и с первым серым светом снова поднималась в путь. Даже в Бар я решила не заходить. Хотя, наверное, могла бы. Возможно, там нашлись бы люди, готовые выслушать, подлить чего-нибудь крепкого и оказать мало-мальское сталкерское сочувствие. Но мне не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Необходимость снова и снова пересказывать историю, в которую и сама-то до конца не могу поверить, в конечном счёте добила бы меня ещё до пересечения периметра.       Только к Глыбе я и заглянула.       Старая ферма встретила меня по-домашнему: теплом догорающего костра, храпом сталкеров из-под навеса, да далеким лаем собак за забором. Хотя домом это место, конечно, назвать было трудно. Вокруг костра сидело несколько сталкеров, и каждый был занят своим маленьким делом: кто-то молча чистил автомат; кто-то перебирал найденный за день хабар, раскладывая его на коленях; двое же, судя по азартным выкрикам, снова не могли поделить последнюю банку сгущенки в карты, и спор их был настолько привычным моему слуху, что я сразу поняла — до драки дело не дойдет.       Ничего не менялось. И именно поэтому здесь было так спокойно. — Ты чего в такую темень шастаешь? — окликнул меня Глыба, выходя из амбара.       В его голосе не было ни раздражения, ни привычного ворчания, к которому я давно привыкла. Вместо обычной грубоватой старческой насмешки я услышала в нем плохо скрытое облегчение. Которое мужчины вроде него обычно прячут за хмуростью и показной суровостью, боясь признать перед другими, что ты за кого-то переживал. Даже у такого добряка как Глыба была эта черта.       Я невольно улыбнулась, понимая, насколько сильно он переживал всё это время. — Не начинай. Ты же знаешь, я люблю гулять. — А кто начинает? — он прищурился. — Ночью в Зоне, как нехер делать влететь в трамплин или воронку. Вот если зазеваешься и помрешь, что мне потом с тобой? — Не дождешься.       Он хмыкнул и хлопнул ладонью по двери, приглашая войти в амбар. — Пойдешь.       Я опустилась за стол. — Я домой еду. Завтра утром продам сидору все свои наводки на тайники, снарягу и арты.       Глыба сначала непонимающе нахмурился, казалось не сразу уловил смысл сказанного, а потом его лицо озарила мимолетная радость. — Нашла?       Я медленно покачала головой. — Ты даже представить не можешь, где я была... и что я там видела.       Я усмехнулась. Фраза была настолько старой сталкерской шуткой, что после нее обычно уже не задавали вопросов: если человек говорит подобное, значит, либо рассказывать все равно бесполезно, либо то, что он видел, настолько не укладывается в человеческий опыт, что любые уточнения только ещё больше сделает из него вруна.       Глыба тоже усмехнулся, понимая меня без лишних пояснений. — Ладно, — махнул рукой Глыба. — А если я никому не скажу? — Тогда слушай... — я улыбнулась, готовясь рассказать историю совсем не похожую на мою.       Следующие минут двадцать мы просидели за столом без единой бутылки, и я рассказывала ему историю про одного бедолагу, который умудрился потерять в Зоне лучшие годы своей жизни. При этом где-то беззастенчиво приукрашивая, где-то откровенно привирая, а где-то, наоборот, умалчивая о таком, чему и сама до сих пор не могла подобрать объяснение. Глыба смеялся громко и искренне, явно понимая где я лгу и, что речь идет обо мне. Пару раз он даже хлопнул ладонью по столу, не в силах сдержаться. — Ну и дурак... — Еще какой. — Это ж надо было столько лет скитаться по Зоне, когда ему все говорили, что ему надо домой. Эх вот молодёж, все лучше стариков знает... — Ага.       Мы переглянулись и снова рассмеялись. Странное чувство. Я уже и забыла, когда смеялась в последний раз так искренне и легко над собой.       Когда история закончилась, Глыба поднялся, потянулся и, почесав затылок, сказал с той самой небрежностью, за которой у него всегда пряталась забота: — Ладно. Хватит языком чесать. Пошли. Моя койка свободная, сегодня у караульных ночую. Буду ребятам подсказывать, что да как у нас. — Не хочу. — Чего это? — Я на крыше посплю.       Он посмотрел на меня, как на дуру. — С дубу рухнула? — Ну свалилась разок, пока за тайником лезла, чего вечно припоминать будешь?       Я рассмеялась, а он же только покачал головой. — Сегодня небо чистое, редко в Зоне можно на звезды посмотреть. — Делай что хочешь. Только не засыпай крепко, чтобы в случае резкого выброса забежала обратно. Ясно? — Спасибо. — И не свались. Неохота потом утром твои кости по двору собирать. — Постараюсь.       Я отправилась на чердак.       Под ногами тихо скрипнули старые доски. В полумраке угадывались сваленные в кучу ящики, прохудившиеся мешки, обломки мебели, которым давно не находилось применения, и все это было покрыто толстым слоем пыли, в котором застревал тусклый свет, просачивавшийся сквозь щели в стенах.       Я ухватилась за край балки, подтянулась и осторожно выбралась наружу, чувствуя под ладонями шероховатость старого дерева. А потом шифер встретил меня вечерним холодком, который сразу же пробрался сквозь одежду и заставил кожу покрыться мурашками.       Я медленно поднялась выше, туда, где скат становился болле ровным, и где чуть выше шли тропинки из пластов металла для часовых. Я легла прямо под ней, позволяя телу наконец расслабиться.       Где-то внизу еще слышались голоса сталкеров.       А надо мной простиралось огромное осеннее небо, без единого облако. Такое бесконечное, что от одного взгляда на него становилось одновременно спокойно и страшно. Насколько же я и все мои переживания ничтожно малы перед этой равнодушной, прекрасной вечностью.       Звезды рассыпались по небу так густо, как горсть серебряной пыли. Я никогда не умела различать созвездия, сколько бы ни пыталась, сколько бы ни всматривалась в темноту. Каждый раз честно стараясь найти хотя бы Большую Медведицу, но всё равно терпела поражение.       Я лежала, не двигаясь, и машинально, по старой, до боли привычной привычке, уже собралась было позвать Мико, сказать ей что-нибудь глупое, спрашивая про звезды. Слово оборвалось у меня на губах, не успев стать звуком. Она меня не услышит. Её нет рядом. И не будет ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, месяц или год. Сейчас должна была начаться истерика, рвущая мою грудь и заставляющая меня думать: почему же я не сдохла? Но ничего не произошло, наоборот, вдохнув полной грудью, я ощутила безмятежность.       Я не заплакала. Это было самым важным.       Я долго смотрела в небо и думала о Мико, о том, как много в моей жизни было связано с ней. О том, что, возможно, я слишком долго жила так, будто впереди у нас обеих еще вечность. Как жестоко и нелепо эта вечность оборвалась в один миг, не спросив, готова ли я. Мне хотелось попросить у неё прощения за все, что не успела сказать. — Я люблю тебя, — прошептала я.       Она слышала эти слова от меня, но только сейчас они зазвучали по-настоящему искренне. Я обращалась не к бывшей жене, не к той иллюзии, что аномалия создала. Я обращалась напрямую к этой девочке, по счастливой случайности, подобравшей меня в Зоне.       Жить дальше — не значит предать память о ней, не значит отмахнуться или сделать вид, будто ничего не было. Жить дальше — это, наоборот, нести ее с собой через любые дороги, которые мне предстоит ещё пройти.       Я не уверена, что наша любовь романтическая. Я не желаю её тело в той степени, в какой хотела бы просто услышать её голос. Но я уверена, что люблю тебя, Мико. Насрать, какая это любовь.       Я больше не искала ответов ни на какой из своих вопросов. Без разницы, что делать дальше. Пусть всё идёт своим чередом. Куда приду, туда приду. Главное, не останавливаться.

***

      На Большой земле жизнь шла своим чередом. Когда мне удалось вернуть большую часть воспоминаний, я покинула Зону, унося с собой второй экземпляр легендарного артефакта, который занял своё место в музее. Остальной хабар разошёлся по коллекционерам, Сидору и научным институтам. Я не стала продавать другие артефакты из забытых мной тайников Сахарову. Перебьется мудак очкастый. И денег оказалось столько, что работать до конца жизни мне бы уже не пришлось. Если вдуматься, я всю молодость я гонялась за артефактами, за редкими вспышками удачи, которые можно вынести из Зоны и обменять на ещё один шанс на Большой земле. Чтобы однажды понять простую и унизительную вещь: свободу, оказывается, действительно можно купить, но купить себе место в жизни — нельзя.       Я честно пыталась.       Первым делом я отправилась на кладбище, даже квартиру снять не успела. Я так спешила к ним. К месту, в котором лежало всё, что осталось от моего прошлого.       Мама всё-таки добилась своего.       Они лежали рядом: отец, она сама, Макото, и я, как ни странно, тоже была здесь. Похороненная заочно, я смогла вернуться домой. Но есть ли мне место в доме? Вопрос риторический. Скорее стоит задать, а где мой дом? Пробыть с ними долго у меня не получилось.       Я молча поправила цветы на могиле Макото, задержав пальцы на холодном камне, и почти беззвучно, чтобы не потревожить тишину кладбища, сказала: — Прости.       Не знаю, слышит ли она. Наверное, нет.       Но мне хотелось верить, что однажды она всё-таки узнает: я не бросала её. Надолго я там не задержалась, потому что встретила её. Мико. Ту самую девушку, ради которой мне казалось я живу. Мико — та самая девушка, которую когда-то я называла своим домом. Она все эти годы она ухаживала за могилами моей семьи, и моей в том числе.       Она не просто мне удивилась. Сначала испугалась. Так, что даже выронила цветы, принесенные на могилы. Чудом не потеряла сознание и только через несколько минут, смогла поверить, что я настоящая.       Она рассказала, как хоронила меня вместе с мамой. Ей не сказали, что в том гробу меня нет. Мама солгала Мико, что я не вернулась с рабочего задания.       Мы долго разговаривали. А Потом встретились ещё раз. Потом ещё.       Мы даже попытались сделать вид, что время можно обмануть. Что прошлое можно вернуть и чувства, однажды пережившие разлуку, могут остаться теми же. Нет. Не могут. Мы сходили на свидание, потом ещё на одно, и однажды утром проснулись рядом. И все что мы ощутили — неловкость.       За годы моего отсутствия Мико успела прожить целую жизнь, полюбить, создать семью, стать матерью. Время не ждёт никого, а люди, если им повезёт, всё-таки находят своё счастье.       Её жена оказалась замечательной женщиной, а сын — тем самым шумным, неугомонным ребёнком, которого невозможно не полюбить. Ребенком, о котором я всегда мечтала рядом с ней. Я не имела права отнимать у них счастье только потому что вернулась. Не имела права требовать от мира, чтобы он отмотал время назад и освободил для меня место, которое уже заняли другие. И, если быть до конца честной, мне и самой не хотелось разрушать то, что у них получилось.       Да, я знала, что она уже была жената. Я не оправдываю, ни себя, ни её. Мы поддались чувствам и виноваты обе не меньше. Мы совершили ошибку, надеюсь её смогли простить.       Мне же это прощение не требуется.       Лишь тогда я наконец призналась самой себе в том, что боялась произнести вслух ещё в Оазисе, когда память только начинала возвращаться ко мне обрывками: домом для меня уже давно была не она.       Моя любовь осталась далеко на севере.       Там, где вечное лето скрыто под толщей бетона. Там, где одна невозможная женщина каждый год ждёт моего возвращения, не требуя обещаний и не задавая лишних вопросов. И как бы далеко не уводили меня дороги, они всё равно однажды приводят обратно. — Райдэн, мать твою! Хватит дрочить свои писюльки! Поднимай жопу, твоя очередь на пост!       Я захлопнула дневник и тяжело выдохнула. Конечно же, стоило мне только найти пару минут покоя, как мир тут же напомнил, что личное пространство в «Долге» существует разве что в теории, в мифических легендах о том, как когда-то кто-то сумел остаться наедине с собой дольше, чем на несколько вдохов. Заебут, ещё и поснимают. — Сегодня не моя очередь! — я закинула рюкзак на плечо, ощущая привычную тяжесть снаряжения. — Сегодня Старшина стоит! Вот ему иди мозги и трахай. А от меня отъебитесь. — Тогда куда намылилась?       Я невольно улыбнулась. — На север. Дела у меня. Взяла отпуск у Воронина. — Ты уже второй год подряд свои отпускные только на север и тратишь. Там тебе что, мёдом намазано? Не хочешь лишний раз поваляться недельку другую? — Да. Не хочу лежать тюленем, жрать, да бухать. Если дают возможность вольной, то лучше пройдусь по личным делам.       Другого ответа у меня не было. За эти годы Бар стал почти домом — настолько, насколько вообще может стать домом место, где каждое утро начинается с проверки оружия, а заканчивается подсчётом тех, кто не вернулся из рейда. В «Долге» оказалось удивительно просто жить. А устроится ещё проще. Я не знаю насколько у Ани доброе сердце, но она сделала так, что меня приняли без лишних вопросов, но за круглую сумму. Воронин сказал, что это на мое будущее снаряжение! Но чует моя жопа, что просто хотел моральной компенсации за все те беснования в моей вольной жизни. Но я смогла его убедить, что легко прикрою товарища, когда в этом возникнет необходимость.       Я попрощалась с Анькой на блокпосту у Дикой территории и привычной дорогой двинулась на север. Туда, куда простому сталкеру путь был закрыт. И всё же именно туда меня тянуло снова и снова, ведь это единственное место во всей Зоне, где мне никогда не приходилось стучаться. Для меня дверь всегда была открыта.

***

      Юпитер никогда особенно не радовал погодой: то дождь мог без устали хлестать по ржавым крышам и бетонным плитам несколько суток подряд, то ветер налетал с такой силой, что казалось, сдует и меня. Но сегодня, как впрочем и в другие разы, когда я шла сюда в эти дни, над заводом раскинулось чистое голубое небо. — Спасибо, — усмехнулась я, поправляя лямку рюкзака и невольно щурясь на свет. — Вы там обе, видимо, договорились.       Старая бетонная громада комплекса уже давно не казалась мне враждебной, хотя когда-то каждый поход сюда означал смертельный риск. Мои ноги сами находили нужные проломы в стенах, знакомые ржавые лестницы, и узкие тропинки между аномалиями. Странно устроена человеческая память и ещё страннее — человеческое сердце: самое опасное место Зоны со временем стало для меня самым спокойным. Здесь я перестала ждать от мира милости и начала принимать его таким, какой он есть, со всеми его шрамами, перекосами и чудесами.       Я привычно пролезла через пролом в стене, прошла знакомый коридором, миновала арочный зал. И остановилась перед входом в Оазис, чувствуя, как внутри меня, вопреки привычке, всё равно поднимается детское волнение. — Я уж было подумала, ты забыла, — прозвучал знакомый звонкий голос.       Я даже не вздрогнула, давно привыкнув к её манере говорить, прежде чем появится. Мико, в угоду известным только ей причинам, всегда появлялась театрально. Стоило мне явится на порог, как она начинала свой спектакль. То ласково смеясь перед самым моим ухом, то один раз имитируя лай пси-собак. К слову, я не повелась! Горжусь собой. — Неправда, — нежно ответила я. — Я и просто так к тебе заглядываю, а сегодня вообще праздник, так что не смей делать вид, будто я опоздала.       Передо мной появилась Мико такой же, какой была всегда: та же улыбка, в которой было что-то лукавое и одновременно бесконечно тёплое, те же лисьи глаза, в которых отражались и зелень сада, и глубина неба. Ни единой новой морщинки, ни следа времени, которое для всех остальных неумолимо оставляло свои отметины. Она не отказалась от внешности Яэ с Большой земли, но внесла важный корректив, оставив короткие волосы. — Ну знаешь ли... всякое бывает, — сказала она с легкой насмешкой.       Она улыбнулась ещё шире, и в следующую секунду её фигура растворилась в воздухе. Мы до конца так и не смогли понять, что тогда произошло, когда всё изменилось и Оазис перестал быть просто аномальным местом, а стал чем-то куда более сложным.       Артефакт не поглотил её, скорее он привязал её к себе, связал с Оазисом, что теперь они существовали не рядом, а друг в друге. Как сказал мне Озёрский, артефакт подпитывал Оазис, а сам сад в свою очередь поддерживал его аномальной энергией. У них получался симбиоз, за счёт которого, если забрать артефакт — Оазис увядал.       И частью этого чуда теперь была Мико. Она стала своего рода хранителем, если смотреть в философском смысле. Научно же: она заменила артефакт. — Мой сталкер, может наконец заговоришь? — она усмехнулась, касаясь моего плеча. До сих пор эти слова умели согревать меня так, как не согревало ничто другое.       Она больше не в силах читать мои мысли, но в силах коснуться. Как если бы меня коснулась любая другая аномалия. Слава богу, что Мико в этом плане не смертельно опасна. — Были гости? — спросила я, оглядывая сад. — М-м? — отозвалась она, исчезнув и уже возникнув среди цветов, удобно устроившись прямо на траве. — Было двое.       За эти годы сад изменился почти до неузнаваемости: цветов стало заметно больше, между деревьями появились какие-то незнакомые растения, которых я прежде здесь не видела, и даже трава, казалось, стала гуще. Само пространство в котором жила Мико, не могло оставаться неподвижным и постоянно стремилось к росту, к упрямому продолжению жизни. — И чего хотели? — спросила я, опускаясь к ней. — Один просил воскресить мать.       Я тяжело вздохнула, потому что даже спустя годы такие просьбы всё ещё отзывались во мне болью, которую боюсь я никогда не смогу залечить. — А второй? — тихо спросила я. — Исцеления. — Помогла?       Она покачала головой. — У него болезнь Альцгеймера, средняя стадия, и через несколько лет он перестанет помнить даже собственное имя. — А что насчет первого? Ты... — Нет, Эи, — сказала она раньше, чем я успела закончить вопрос. — Я не умею воскрешать мёртвых.       Между нами повисла пауза. — И никогда не умела, — добавила Мико, и я молча кивнула.       Когда-то сталкеры сами придумали легенду про всемогущее место, исполняющее любые желания. Придумали Оазис, который мог вылечить любую болезнь, и даже вернуть мертвого к жизни. Правда, как обычно, оказалась куда сложнее: Оазис не был волшебной лавкой, где можно было обменять боль на спасание, а смерть — на возвращение. Он был просто живым уголком природы в Зоне. Изменчивым, капризным организмом. — Когда мы... стали жить вместе, — Мико тихо улыбнулась этой странной формулировке. Смущаясь этой легкой иронии, — регенеративные свойства Оазиса усилились, но он перестал создавать новые артефакты, и старый баланс нарушился. — И появился новый, — добавила я, срывая травинку и крутя её между пальцами. Мне удалось немного узнать о его природе. Пришлось ещё попахать на ученных, но я уже не верила их словам, а сразу забирала документы об исследованиях. — Именно, — кивнула она. — Я не могу сказать, что живем прям вдовем в людском понимании. Скорее, я как садовник. — Жалко парней, — сказала я после короткой паузы. — Мне тоже. — Но всех не спасёшь. — По первой я пыталась, — смеясь ответила она. — Но, да. Я могу залечить некоторые раны, исцелить какие-то болезни. Но далеко не всё. Многое с чем они приходят уже не поддается лечению, только ценой жизни самого места. — Хорошо, что ты им отказываешь.       Наверное, за годы существования здесь ей пришлось научиться принимать вещи, которые не поддаются ни просьбам, ни молитвам. Я уверена, что ей это далось очень тяжело. Она от природы своей была слишком доброй. Так что вполне могла бы попробовать совершить чудо, как со мной. Но именно это делало её такой особенной: Мико не была всесильной, но оказалась достаточно мудрой, чтобы не притворяться всесильной. — Ты сама-то как? — спросила я наконец. За эти разговорами о чужих страданиях, мне так захотелось разделить её горести.       Мико рассмеялась. Лёгкий и звонкий, её смех разлетелся по саду, смешавшись с шелестом листьев Оазиса. — Эи... — она посмотрела на меня так, словно я задала самый нелепый вопрос на свете. — Я буквально бесконечный генератор аномальной энергии, правда, стационарный. — Всё ещё не можешь уйти? — Могу, — она пожала плечами. — Но ненадолго, потому что я не хочу проверять, сколько проживу без связи с ним, а тот день вообще не поддаётся объяснению, даже если перелопатить всю информацию, существующую в Ноосфере. — Может, мне начать приносить тебе книги? — Я уже знаю их содержание, — ответила она без тени хвастовства, скорее с той спокойной констатацией. — Тогда фильмы? — Видела. — Музыку? — Слышала. Всё, что создано в мире другими людьми, уже есть в НООСфере.       Я задумалась, пытаясь найти хоть что-то, что могло помочь ей или хотя бы удивить. — Картинки?       Мико звонко рассмеялась. — Картинки чего? — Ну... фотки или милых котиков с собачками, — ответила я с нарочитой серьёзностью, хотя сама уже улыбалась. — Эи... — она покачала головой, не переставая улыбаться. — Я знаю, как выглядят милые животные. Я могу обратиться к знаниям давно почивших людей. — Тогда это проблема. — Почему? — спросила она, чуть склонив голову набок. — Мне нечем тебя удивлять. — Ошибаешься, — сказала Мико мягко. — А? — Просто сиди рядом.       Она положила голову мне на плечо. Даже такие чудеса, как она, тоже нуждаются в опоре. Даже вечность иногда хочет просто прислониться к кому-то. — И проведи со мной время, — тихо сказала она. — Всего-то? — в груди у меня разлилось теплое чувство, от осознания, что, от меня не требуют невозможного, от меня хотят лишь присутствия. Меня любят просто так. — Всего-то, — ответила Мико.       Я улыбнулась, глядя на сад и на её спокойный профиль; на то, как свет ложится на траву и листья. — У тебя... всегда были седые волосы?       Она произнесла это так тихо, что я сперва даже не сразу уловила смысл вопроса, а уловив, невольно насторожилась. Мико сказала это с непривычной для неё за эти годы осторожностью. Я чуть повернула голову и увидела, что она привстала, задумчиво перебирая мои волосы. — Мико, мне сорок лет, — усмехнулась я, стараясь придать голосу привычную лёгкость, хотя сама задумалась о неизбежном течение времени, — а если вспомнить, сколько всего мне довелось увидеть и пережить, то тут и в двадцать не грех поседеть.       Она ничего не ответила, лишь продолжила медленно пропускать между пальцами прядь за прядью. Cловно обнаружила в моих волосах не просто седину, а следы прожитых лет. Для неё это действительно было чем-то новым, потому что Мико не менялась. Не старела, не теряла ни мягкости черт, ни прозрачной ясности взгляда. И сколько бы времени ни проходило, через год я снова увидела бы ту же девушку, а вот она каждый раз встречала бы немного другую меня. Эта разница, почти незаметная для меня самой, для неё, должно быть, становилась всё ощутимее. Наверняка, ей куда тяжелее осознавать неизбежность старения.       Глыба однажды усмехнулся, что я уже большая рухлядь, чем он, и тогда я только отмахнулась, бросив ему что-то колкое в ответ. Мол, не ему, старику, меня возрастом попрекать. Но сейчас это его грубоватое замечание всплыло в памяти, будто он сидел где-то рядом и ворчливо наблюдал за нами. — Так много... — почти шёпотом произнесла Мико. Она была не столько удивлена, сколько наивно растеряна. Она впервые увидела нечто, что всегда было рядом, но до этого момента оставалось скрытым от её взгляда.       Я попыталась рассмеяться, чтобы разрядить эту внезапную серьёзность, но смех вышел хриплым и я закашлялась. — Всё, пора оформлять пенсию?       Она улыбнулась, но улыбка эта, едва появившись, тут же потускнела. Наверное, Мико сама не до конца понимала, что именно чувствует. Для неё время знакомая концепция, но не привычная человеческая река, в которой мы все медленно и неизбежно меняемся. Это нечто иное, не поддающееся человеческому понимаю.       Большую часть своей жизни я провела в бесконечной борьбе — с собственным характером, с отцом, с судьбой, с Зоной, с теми обстоятельствами, которые то и дело пытались сломать меня.       Жалею ли я о прожитых годах? Конечно, да, потому что в каждом прожитом дне есть что-то, что хотелось бы прожить иначе. Если бы мне дали возможность начать всё заново, я бы, наверное, изменила очень многое. Недовольна ли я тем, куда меня это привело? Спорный момент. Менять сегодняшний день на что-то иное, я бы не стала. Ни за что. Именно ради этого мгновения и стоило пройти весь путь полный ошибок.       Ради женщины, которая встречает меня словами «мой сталкер» так, словно в этих двух словах заключено всё, что ей нужно знать о мире.       За стенами Оазиса меня всё ещё ждала Зона — со своими аномалиями, выбросами, монстрами и дорогами, с которых можно не вернуться. И, по честному, мне всё ещё нравилось туда выходить. Меня ждали истории, благодаря которым, как предлог, я могла зайти к ней.       Я так и не сказала ей тех важных слов. Но я не убегаю от них. Нет. Моя любовь не стоит того, чтобы оплакивать её вечность. Наоборот, она стоит того, чтобы прост наслаждаться настоящим. — Эи...       Я подняла голову, услышав, как она произнесла моё имя. — А через год... — она запнулась совсем ненадолго, но я успела ощутить, как дрогнули её пальцы в моих волосах, — ты ещё сможешь прийти?       Вопрос прозвучал удивительно неуверенно, как-то беспомощно. Она всё ещё прячет от меня свои страхи. — Это что, меня уже выгоняют? — попыталась я отшутиться. — Нет, — она тут же замотала головой, и на её лице мелькнуло смущение, — конечно нет, просто... я интересуюсь заранее.       Я хотела ответить сразу, легко и беззаботно, как отвечала обычно, но вместо слов вырвался кашель, сухой и неприятный. — Я... постараюсь. — Постарайся уж, сталкер.       Я не стала расспрашивать, потому что за все эти годы усвоила одну простую вещь: если Мико действительно захочет что-нибудь рассказать, она расскажет сама, а если нет, то никакие вопросы не помогут. Я только придвинулась ближе и, как когда-то очень давно, устроилась у неё под боком.       Впереди снова была длинная и опасная дорога. Без конца и края, но теперь на этой дороге наконец появилось место, куда мне всегда хотелось возвращаться. Мой постоянный лагерь. Мой дом.       Мико осторожно провела ладонью по моим волосам, обычно после этого она исчезала среди цветов, чтобы через мгновение появиться где-нибудь за моей спиной и снова начать подшучивать надо мной. Но сегодня она осталась, продолжая гладить и что-то шептать, что я никак не могла расслышать.       Она боялась, что, если исчезнет хоть на мгновение, я успею стать ещё немного старше.