«Сердце Оазиса»

— Абсурд, ну и чушь ты иногда городишь.       Я говорю это без злости, но с привычным раздражением, возникающим, когда она снова начинает вести длинные монологи о философии ближе к вечеру. Мы уже почти дошли до Юпитера, ещё километр-полтора и начнётся территория завода. Серый край чужой земли, даже для нас сталкеров. Мало кто забирается так далеко и ещё меньше возвращается обратно, чтобы рассказать новых баек о далеких северных землях. — И почему же это чушь? — спрашивает Мико, появившись прямо перед моей мордой.       Я на секунду задерживаю взгляд на её лице и не могу не усмехнуться. Она стоит так близко и так спокойно, будто и не знает, какой странной силой обладает её присутствие. Узнав всю правду, мне никак не получается отогнать ощущение уюта, возникающее всякий раз, когда она говорит со мной, являясь в физическом обличии. — Я прекрасно слышу о чем ты думаешь, сталкер! И это совсем далеко от темы! А ну отвечай! Почему мои рассуждения о судьбе чушь?       Она произносит это с привычной для неё напускной важностью, и я невольно думаю, что даже в этой своей язвительности она всё таки, да отличается от моей Мико. Мы идём уже пару дней, и с каждым часом её длинных монологов, в ней прослеживается все больше интересной искорки, которую я никак не могу приписать своей жене. Может потому меня всё больше и раздражает её болтовня, потому, что я никак не могу отделаться от образа Мико в каждом её слове.       По сути своей, она ведь ошибка природы. Рукотворное создание человека, но жизни в ней, кажется, больше, чем во мне самой. И как только так вышло? Насколько же позорно я прожила свою, если в сравнении с аномалией, она ничтожна.       Я выхожу на асфальтированную дорогу. Между брошенных машин едва есть щели, чтобы протиснуться дальше, а где-то возле жигулей потрескивает маленькая электра. — Потому что ничего нам не предначертано, все вершим мы сами, — отвечаю я. — Даже ты например, тебе было судьбой пророчено стать каким-то трамплином в лаборатории. Но кто ты теперь? Считай человек.       Последнее слово я произношу с вызовом самой себе, проверяя насколько оно ещё имеет смысл в текущих реалиях. Я и сама-то не всегда понимаю, что именно в нас делает нас людьми: тело, желания или выборы? Да, сколь угодно можно перечислять. В конечном счёте, ничего из этого не дает ответ на мой вопрос. Во мне всё это есть, но меня едва-ли уже, а может и всегда, можно было назвать человеком. — С точки зрения биологии или физики я не человек, даже с точки зрения философии, — она пожимает плечами.       И всё равно я думаю: ты же могла бы раствориться и быть просто голосом в моей голове, просто одной из тех странных вещей, которых в Зоне пруд пруди. Но предпочитаешь оставаться в физическом проявлении передо мной. Тебе мало быть частью моих мыслей или навязчивым голосом в голове. Признайся, ты ведь жаждешь ощутить всё то, что даровано мне по праву рождения. И от этого ты почему-то кажешься мне ещё более близкой к человеку, чем многие люди, которых я знала. — В какой-то степени ты больше человек чем я, и дело тут даже не в мутации, — продолжаю свои мысли вслух. Не то чтобы она не может не может их прочесть, но ей же приятно, когда я их проговариваю. — Ммм? А в чем же тогда?       Я усмехаюсь, чуть качая головой, и шагаю дальше, между развалин дороги, мимо выцветшей ржавчины и стекол машин, что никогда больше не поедут. — А вот покопайся у меня в голове и найди ответ! — с некоторым подъёбом отвечаю я. — А если серьезно?       Её голос становится чуть тише, теряя прежнюю насмешку. — До встречи с тобой я не помнила как проявлять доброту, как быть слабой и не видела чтобы кто-то чем-то восхищался в Зоне. Может часть ты и переняла от моей Мико, но я уверена что многое твоё собственное, просто ты не можешь это ощутить или понять. Знаешь, вот я тоже в себе не могу понять что моё, а что чужое, но как-то же я сформировалась как какая никакая личность.       Я заканчиваю и на миг даже сама удивляюсь тому, как спокойно это прозвучало. Обычно же дрожу, как осиновый лист, когда дело доходит до объяснения чувств или глубинных ощущений моей собственной личности. Мико чаще выковыривает это из меня по кусочкам, а тут редкий момент моей смелости. Горжусь собой. — Хмм, — она растворилась, всего на доли секунд только чтобы оказаться уже по левую руку от меня. — Забавно слышать такие умные мысли от тебя.       Я фыркаю. — Ах ты, мелкая, — смех вырывается сам собой и шуточно замахиваюсь, но тут же одергиваю руку.       Мико смотрит на меня со странным одобрением, будто бы только что похвалила меня. Только за что? — Так и есть, — подмигивает она и исчезает. — Вернись обратно, — громко, приказным тоном говорю я, — без тебя тревожно.       Это должно было звучать мягче, но я на секунду испугалась её отсутствия. — И это тоже похвально, — она появляется сидя на одной из брошенных машин. — Спасибо тебе, — произношу я, проходя мимо неё. — Не за то что я мутант конечно, но за все остальное.       Слова вылетают проще, чем я ожидала. Спасибо тебе и за это. За то, что научил такой сухарь, как я, простой благодарности. — Мы вылечим тебя, ну, насколько это возможно.       Она звучит уверенно, и мне хочется на это только хмыкнуть. «Вылечим». Можно было бы меня вылечить, давно бы вылечили. Человека хрен починишь, особенно, если он сам себя нарочно ломал. Но спорить с ней не стану. Как никак, Мико пытается дать мне какую-никакую надежду. — Да, ты говорила. Оазис не так легендарен как о нем говорят…. — Он может исцелить рак, я думаю. Но вот вылечить такую мутацию вряд ли.       Я устало улыбаюсь. Не переживай, я смирилась с тем, что мне спасенья не светит. Дайте только отнести его сестре. — Поэтому мы принесём его Макото и будь что будет.       Стоило мне на секунду вспомнить её имя, образ ради которого я проделала этот долгий путь, и вся копимая боль в моем сердце изъявила желание выбраться наружу. Колкими ударами в грудной клетке. — Нам еще около часа пути, ты не хочешь попробовать вспомнить что-то о ней? Я… — она звучит неуверенно. — Я могла бы попробовать помочь тебе. Хоть что-то, хотя бы детство. — Не думаю что это хорошая идея, — с тревогой отзываюсь я. — У меня есть и свои вопросы… Ммм, расскажи мне про Тёмную долину. Что это вообще было? Для чего это все?       Я специально перевожу разговор в сторону, потому что не хочу сейчас лезть в память о Макото слишком глубоко. Мне кажется, что я просто не вынесу это. — Я хотела помочь тебе вспомнить, — достаточно резко отвечает она, останавливаясь посреди дороги. — Ты ведь вспомнила что она…       Я вздрагиваю, потому что знаю, о чём она хочет сказать, и именно поэтому тут же обрываю её. Ты ведь говоришь совсем не о сестре, да? От одного хренового к другому. — Точно. Можешь не продолжать подробнее, — громко сглатывая отвечаю я.       Комок в горле не пропадает. Перед лицом снова встаёт один и тот же образ. Мико, моя жена, то как она однажды, почти с отчаянной честностью, призналась мне, что не может справиться с этим сама. И что есть часть её жизни, которую она долго и упорно скрывала от меня. Слава Богу, мне хватило тогда мозгов не осудить её, поддержать и помочь пройти через это. Наверное, единственное, что я сделала правильно в наших отношениях. — Так удачно что нас поймали бандиты, ну точнее, именно для такого момента это было удачно. В целом так себе везение, но мне показалось это идеальным моментом. Сильная эмоциональная встряска, яркий образ и очень запоминающееся травматичное событие. Если бы получилось то твоя память вернулась бы в ту же секунду, но из всего что твоему телу вспомнилось — это всепоглощающее чувство вины.       Она говорит это с будничной откровенностью, от которой у меня мороз по коже. Её попытка объяснять ещё больше вернула меня в тот вечер, когда Мико, со слезами глазах и пьяная вусмерть, признавалась мне, считая, что от этого я буду любить её меньше. А единственное, что чувствовала я, так это вину, за то, что где-то пропустила этап в своей жизни, где я должна была быть с ней рядом. Если бы я сразу смогла забрать её, признаться в чувствах не как подросток, а как взрослая женщина, то ничего бы не случилось. Она была под надежной охраной. Но самое мерзкое, что я уже ничего не могу с этим сделать. Ни в тот день, ни тем более сейчас. — Не то чтобы оно хоть когда-то пропадало. Постоянно с ним живу. — В этом и есть причина многих твоих проблем в жизни, — мягче чем с издевкой, но язвительней чем с лаской произнесла Мико.       Я хмыкаю, отворачиваясь на секунду в сторону дороги, где вдали уже угадываются очертания завода. — Отпускать прошлое видимо не моя сильная черта, — я усмехнулась, шагая дальше.       Она не спорит и меня это трогает. Спасибо. — Но у тебя есть успехи, ты не так часто коришь себя за смерть Васильева, Рыжего и сегодня когда ты спала, то я слышала… — Что я осознаю, что чудовище, но имею право на счастье? — Бинго, — она подмигивает. — Я уверена, что она простила тебя. Мико бы хотела, чтобы ты жила дальше и стала лучше. И, как мне кажется, ты стала.       В груди что-то мягко, болезненно сжимается. — Спасибо, — тихо ответила я. — Возможно ты и правда права. — И ты не его копия. Совсем нет. У вас даже разрез глаз другой, — внезапно добавляет Мико.       Я усмехаюсь и на секунду отвожу взгляд. Ей и правда удалось меня застать врасплох. И даже задеть мое сердце. Хотя она сделала это уже достаточно давно. — Думаешь? — Уверена.       Я ничего не отвечаю, только коротко хмыкаю и, подхватив ритм собственных шагов, перепрыгиваю очередную яму посреди дороги.       Впереди уже можно разглядеть почти весь завод. Бетонная громадина, с кучей ржавых труб по периметру, уходящих вглубь зданий. По всей территории есть несколько административных корпусов, никак не связанных с самим заводом. Надеюсь мне не придется блуждать между его лабиринтами, чтобы выйти к нужному тоннелю. Но вот как место для ночлега я пожалуй хотела бы его использовать. До Янова мы не дойдем до заката, да и это будет огромный крюк. — Я много говорила с ним, пока жила в комплексе, — добавляет Мико после паузы. — Вы с ним не похожи, и, наверное, поэтому у тебя больше шансов, чем ты думаешь. Потому что он так и не научился принимать последствия собственных поступков; может быть, вы оба и умеете выбирать хреновые дороги и принимать неправильные решения, но ты хотя бы идёшь по ним и учишься, а твой отец так и не понял, в чём именно была его ошибка с тобой и Макото. Он всё ещё верил, что растит воинов, хотя так и не заметил, что вы никогда не были солдатами, какими он хотел вас видеть. — Ты правда думаешь, что у меня ещё есть шанс всё исправить? — осторожно спрашиваю я. Мне не удалось самой в это поверить за все годы своей жизни, но не то, чтобы мне кто-то говорил обратное. Постоянно называли его копией. — Что я могу зажить по-другому и не повторить его путь, не стать тем, кем он был, даже если кровь у нас одна?       Она даже не задумывается, и именно это, пожалуй, сильнее всего выбивает меня из равновесия. В мире, где все постоянно требуют от тебя доказательств, сомневаются в действиях и решениях, её уверенность звучит как редкая форма милосердия. — Я верю в тебя, — ласково произносит Мико.       И я, сама не ожидая от себя такой реакции, невольно улыбаюсь. Если ещё пару месяцев назад мне было бы стыдно за твои теплые слова, то сейчас, я просто благодарна, что ты их говоришь. — И как тебе это удаётся? — спрашиваю я с лёгким, почти растерянным смешком, пытаясь спрятать за ним и страх будущего, и ужасное ощущение домашнего тепла. — Ты ведь постоянно повторяешь, что не понимаешь людей, а сама каждый раз знаешь, что сказать, будто видишь нас насквозь.       Она задумчиво склоняет голову. В некоторой степени, как ребенок, который удивляется, что умный и сильный взрослый совсем не понимает простых вещей. — Я действительно совершенно не понимаю людей, — говорит она после короткой паузы, — Но тебя я научилась понимать очень хорошо.       Я отвожу взгляд, будто это может спасти меня от собственных ощущений, и тихо, шутливо, но уже без прежней колкости, бросаю: — Лучше чем я. — Ммм? Лучше чем ты? — растерянно переспрашивает Мико. Да ладно, ты же читаешь мысли, явно понимаешь о чём я.       Ты понимаешь меня лучше меня самой. Это иронично, в какой-то мере даже смешно, но в конечном итоге ужасно грустно. Аномалия смогла разобраться, а я нет. — Успокойся, — отвечает она. — Тебе приходится принимать себя, а мне лишь наблюдать со стороны. Конечно мне проще.       Мико подмигивает, а после исчезает.

***

      Мы встаём лагерем уже на территории Юпитера. Вокруг нас только разрушенные корпуса, рваные линии бетона, ржавчина на старой технике, пыль и знакомое ощущение заброшенности места. Чем дальше ты идешь на Север, там больше кажется, что ты первопроходец в тех или иных местах. Ровно до момента, пока не встречаешь скелет, через который перешагиваешь, чтобы разбить лагерь на балке выше.       До вентиляционное комплекса осталось немного, но вот до самого Янова несколько часов пути, так что я забираюсь в один из разрушенных цехов на заводе, где когда-то, наверное, кипела работа, а теперь от всего этого остались только пустые пролёты, да осыпавшаяся штукатурка. Я нахожу более-менее уютный угол, зажигаю фонарик и устраиваюсь в маленьком закутке между этажами, который, судя по всему, когда-то был подсобкой.       Снаружи посвистывает ветер, а где-то в глубине здания капает вода, параллельно капая мне на нервы. Я снимаю рюкзак и устало приваливаюсь к стене, чувствуя, как тело, наконец, получает право на отдых, а мысли, наоборот начинают активнее заполнять голову. — Даже спокойной ночи мне не пожелаешь, — с нарочитой издёвкой говорю я.       Мико в ответ лишь смеётся, таким привычным, что я иногда перестаю замечать руины рядом с собой. На секунду забываю, где я и для чего существуют. Спасибо тебе, ещё раз.       Глаза закрываются от усталости и на секунду вижу её: Макото на качелях. Она смеётся. Волосы разлетаются на ветру.       Такой простой и домашний образ, ударяет по моему сердце сильнее любого кошмара. Я вздрагиваю, сжимая кулаки, но ударить по полу не решаюсь. Раньше я боялась бы напугать Мико, то сейчас, просто не хочется. Наоборот, я улыбаюсь, позволяя себе насладиться этим маленьким воспоминанием о сестре.       Я… я так хочу ещё посмотреть. Мико, твоих рук дело?       Ответа не следует. В завываниях ветра и карканье ворон, я проваливаюсь в тишину, ощущая её присутствие.

***

      Мне тогда было лет семь, и мир казался мне гораздо проще, чем он был на самом деле. В семь лет человек ещё не умеет до конца различать, где заканчивается игра и начинается реальная жизнь. Когда родительский голос перестает быть авторитетом, заканчивается вера в безопасность дома и начинаются собственные поиски себя. Мне всего семь. Я ещё ребенок и счастлива от того, что эти вопросы даже не посещают мою голову в те годы.       Мы часто выбегали на улицу и играли на детских площадках, и тогда мы с Макото были ещё очень близки. Настоящие неразлучные близняшки. — Эи! — звонко зовёт сестра.       Я, кажется, уже почти уснула на ходу, ощущая сильную боль в мышцах. Особенно в руках.       Что? Я тренировалась так рано?       Мико, где ты нашла это? Что ты там делаешь, мать твою? — Мама сказала, что папа сегодня приезжает, и я подумала, что, может быть, нам не стоит идти домой прямо сейчас, а лучше ещё немного остаться здесь, пока не стемнело окончательно, — говорит она, и смотрит на меня таким щенячьим, почти умоляющим взглядом.       Не могу же я ей отказать?       Мико, блять, сделай так, чтобы я согласилась! — Нет, — отвечаю я вопреки собственному желанию, Уже тогда во мне жила странная, упрямая привычка подчиняться, не тому чего я хочу, а тому, чего от меня ждут другие. — Мама наругает нас, если мы задержимся, и потом ещё долго будет ворчать, а я не хочу слушать её весь вечер. — Ну Эи, ну пожалуйста, — тянет сестра. Как легко она умеет просить и как трудно мне ей отказывать.       Я клянусь, я не помню, чтобы Макото когда-нибудь уговаривала меня на что-то так настойчиво; все мои воспоминания о нас устроены иначе, все они складываются в одну и ту же картину, где это я прошу у сестры хоть немного внимания, а она терпеливо, по-взрослому, вытаскивает меня из очередной передряги. Прикрывает, успокаивает, и иногда объясняет, как жить дальше, хотя сама, наверное, ещё не до конца понимает, как это всё делается.       А тут… — Хорошо, — сдаюсь я наконец. — Но отговорку для мамы придумываешь ты, потому что я не собираюсь потом краснеть за нас обеих. — Да! — радостно кивает сестра, и её лицо вспыхивает таким чистым, солнечным счастьем. Мне хочется запомнить его навсегда, хотя, судя потому, что ты откопала это в моей голове, так оно и произошло.       Мы возвращаемся к играм на площадке, и её смех разносится по двору — такой громкий и такой беззащитный, что мне даже не верится, что когда-то эта девушка вырастет в настоящего воина. Не в бездушную машину, а в сострадательную и жертвенную женщину.

***

      Я резко открываю глаза. И первое, что вижу — Мико, сидящую на мне с сияющей улыбкой, будто она принесла мне что-то настолько ценное, что теперь сама едва сдерживает радость от находки. Я не знаю, какое у меня было выражение лица в момент пробуждения, но сейчас я чувствую только тёплую радость в груди и, слегка прикрыв глаза, позволяю себе расслабиться. — Твоя довольная морда — лучше любого спасибо, — мягко произносит она. — Я нашла этот маленький кусочек сегодня и хотела показать его тебе перед сном, потому что у тебя в последнее время либо кошмары, либо пустота, а мне хотелось, чтобы хотя бы одна ночь у тебя закончилась не так, как обычно.       Я смотрю на неё ещё несколько секунд, и кажется, что она выглядит не просто довольной, а счастливой. Ощущение, что мое спокойствие и радость, ей дороже своей собственной. Может так оно и есть, все таки она аномалия. Наверное, ей действительно важно, как я проживу остаток своей жизни и она делает всё что может, пускай это и такие мелочи. — Вряд ли это спасёт меня от кошмаров, — отвечаю я с мягким смехом.       Уже за полночь, а я всё ещё не сплю. Я чертовски устала, но почему-то совсем не хочу засыпать. И дело совсем не в кошмарах. Не хочется закрывать глаза. Не хочется, чтобы этот день заканчивался. — Надо, — почти как мама произносит Мико. — Завтра длинная дорога почти без остановок, и тебе нужно хоть немного отдохнуть, иначе ты просто не выдержишь привычного темпа. — Знаю, — признаю я. — Но если честно, мне немного страшно, потому что я столько лет гонялась за ним, столько раз представляла себе этот момент, а теперь я уже на Юпитере и не знаю, а что дальше.       Она хмыкает, а потом закусывает губу, будто пытается подобрать подходящее слова, которые не разрушат меня окончательно. Не стоит, Мико. Ты и так уже много сделала. — Хочешь, я ещё покажу тебе кое-что? — смущаясь, спрашивает она.       Ну нет, Мико, только не говори, что ты хочешь… — Боже, нет же! Какой ужас, Райдэн.       Она тихо смеётся. — Не так давно я нашла ещё одно воспоминание о твоей сестре и о Мико, — продолжает она. — Оно общее, из того времени, когда вы ещё учились в школе, и, кажется, там есть что-то, что тебе стоит увидеть.       Она делает небольшую паузу, давай мне принять решение. Я киваю и она улыбается. — Но для этого тебе придётся заснуть.

***

      Мне тогда было шестнадцать. Или семнадцать. Я уже не не особо помню о тех годах, а Мико не нашла в моей памяти точных дат. Но этот вечер… Он должен был врезаться в память намертво, даже когда всё остальное вылетало из головы. Мне стыдно, что я о нём забыла.       Мы сидели на полу в моей комнате. На синем колючем ковре. На стенах были плакаты групп, которые я уже не слушала, и карта мира, где я отмечала флажками места, где хотела побывать. По правде, ни в одном я так и не побываю. Кроме разве, что по работе.       Мико сидела напротив, поджав ноги. Розовые волосы рассыпались по плечам, и пахли от них чем-то сладким, вот этот её любимый шампунь, о котором она могла протрещать все уши. Один раз даже попробовала его на мне, но как-то сказала, что такой яркий запах не идет моей вечно хмурой натуре. Как она тогда выразилась? “Тучки не пахнут сладкой ватой?” Не помню точно, но суть одна.       Белая блузка с кружевным воротником, по всей видимости мамина подвеска на шее, не помню, чтобы она такую раньше носила. И носки её, розовые с медвежонком. Помню, в школе кто-то подъебал её, что это детский рисунок и вообще ей не десять лет уже. Мда. Она расстроилась тогда, а я как дурочка даже не заступилась за неё.       Мико хоть и могла отгавгаться от любого, кто посягнёт на её достоинство, но иногда и у неё бывали вещи, когда она молчала в ответ. Это как раз часто касалось её выборов в чем-то избыточно милом. Ей часто говорили, да я в том числе, что вещи, подчеркивающие её статность фигуры, шли ей куда больше.       Боже какая же я идиотка. Ну если она любит этих проклятых мишек на пижамах и выходной одежде. То пусть любит. Она всегда была и будет самой красивой. Мико повернулась, глянула на меня с мягкой улыбкой, а после кивнула на выключенный телевизор. Боже, точно. — Да, сейчас подключу.       На моем фоне, она была при полном параде. А я в растянутой футболке, которая когда-то была серой, а стала непонятно какого цвета, и в старых трениках, которые мама запрещала надевать в люди. Мне так было удобно, и забавно, то что, Мико ничего не сказала по поводу моего вида, когда сама оделась явно на свидание.       Ну, что-то было во мне от рождения. Я ведь не подумала, что это свидание. — Файтинг? — спросила Мико, беря гейпад в руки. — А ты умеешь? — я была то ли удивлена, то ли в замешательстве. По ней вообще не скажешь, что она знает что-то о играх. — Конечно, — нахмурив брови ответила она. — А почему не должна?       Мико спросила это явно с толикой обиды, и таким взглядом, под которым мне хотелось сквозь землю провалиться. Что же заслуженно.       И она заметив, то насколько мне стыдно, или просто не выдержав молчания, заговорила первая: — Это всё твоё? — Ну, да. Сестра не играет почти со мной, — немного расстроенно ответила я. — Макото иногда любит провести так время, но у нас разнятся игры которые мы любим. Да и комп ей ближе. — Забавно.       Это было все что она ответила, перед тем как набить мне морду в игре. Либо она гений, либо она уже проходила Теккен…       Мы играли часа два. После моего избиения, мы пошли в другую игру, по честному, я стала инициатором этого перехода. Надоело проигрывать. Покатались в гонках, где она проигрывала и смеялась, когда я обгоняла её на финише. Кажется, этот маленький розовый комок мне поддается, но я не могу это доказать. Потом мы вернулись в файтинг, и она быстро доказала мне это сама. — Ты смешная, — сказала она, откладывая контроллер. — А? — я насторожилась. — Просто, с тобой так весело. Давно я не радовалась таким мелочам и давно не получала удовольствие от поражения.       Она ласково засмеялась, слегка прикрыв глаза.       Я же не знала, что ответить.       Мы замолчали. На экране застыл персонаж, которого она перестала дёргать. Я смотрела на её профиль, на то, как волосы падают на лицо, как она кусает губу, будто хочет что-то сказать, но не решается. — Мико… — начала я и замерла.       Она смотрела на меня так, словно я всё таки была не просто одноклассницей и не просто девчонкой, которая пригласила её поиграть в приставку. А кем-то важным исключительно для неё.       Я не поняла, кто подвинулся первым. Не разобралась, чья рука первой легла на чужую. А осознала только то, что мы оказались слишком близко. Наши лица были в сантиметре друг от друга. — Эи… — прошептала она.       И в этот момент хлопнула входная дверь. — Эи! Я дома! — голос Макото разнёсся по коридору громко, как пожарная сирена.       Мы одновременно отдёрнулись друг от друга. Будто нас током ударило.       Мико будь ты проклята! Ради меня могла бы и переписать это воспоминание!       Она отодвинулась к стене и привела в порядок волосы с рубашкой. А я схватила джойстик и уставилась в экран. Ничего не произошло.       Макото появилась в дверях. С рюкзаком на одном плече, с пакетом из магазина в руке. Сначала она посмотрела на меня, потом на Мико. Потом перевела взгляд на телевизор, где я забивала насмерть пиксельного персонажа Мико, когда та даже не держала в руке геймпад. — О, у тебя гости, — сказала она. — Привет. — Привет, — ответила Мико. Голос чуть выше обычного. — Мы просто играем, — не понятно зачем, добавила я. И сделал это слишком громко.       Макото кивнула. Повесила рюкзак на крючок. Поставила пакет на стол. И, проходя мимо нас в сторону кухни, бросила через плечо: — Я же вам не помешаю? — Нет! — сказали мы хором.       Мы остались сидеть, каждая на своей половине синего, колючего ковра. Я сжимала джойстик так, что костяшки побелели. Мико задумчиво смотрела в пол. — Твоя сестра… — начала она. — Знаю, — перебил я. — Она не… — Мико запнулась. — Ничего.       Я не знала, что она хотела сказать. Может, «не расскажет родителям». Может, «не против». Может, «всё видела». — Всё будет в порядке. Если надо будет я поговорю с Макото, — достаточно спокойно бросила я. Не то чтобы я была права, я ведь сама не знала точно что будет, но её этот устроил. Возможно, она просто почувствовала себя защищенной.       Мы поиграли ещё немного в тот вечер, но без какого либо энтузиазма. А потом она ушла. Мы так и не поцеловались. И больше никогда не говорили об этом неудачном свидании. Ни в школе. Ни потом после выпуска, когда общались пару раз в неделю. Ни после начала отношений. Ни перед разводом.       Ну вот ты же могла это переделать? Жалко что ли?

***

      Мы почти не разговаривали всю дорогу. Мико то появлялась рядом, то исчезала, перепрыгивая с места на место с привычной ей лёгкостью. Кажется, ей гораздо удобнее лишь моментами поддерживать физический облик. Только для того, чтобы поговорить со мной о чём-то важном, или придать дополнительного драматизма своим словам, когда ей скучно. Хотя она и не человек в привычном плане, ведет она себя вполне по человечески. Я не перестану это замечать, как и то, как она крыше какого-нибудь ангара, задумчиво смотря в даль. В такие моменты она особенно красивая, и не потому что, у неё внешность моей бывшей жены.       Чаще всего она всё-таки держалась рядом, чуть левее и на полшага впереди, привыкшая занимать именно это место в путешествиях рядом со мной. — Ты правда считаешь меня красивой? — спросила Мико, даже не оборачиваясь. — Не стыдно шариться по моей голове? — огрызнулась я. — Ни капли, — подмигнув ответила она.       Я не злилась на неё по-настоящему за эти проделки. Наоборот, где-то глубоко внутри меня до сих пор грело вчерашнее воспоминание. Да и как можно было злиться на существо, которое, при всей своей странности, при всей своей невозможной природе, умело быть рядом именно тогда, когда мне это было нужно, не требуя от меня ни правильных слов, ни правильного поведения. Как можно злиться на кого-то, кто изо всех сил старается постичь свою суть через помощь другому? — Я посчитала, что это милый момент, — в своё оправдание ответила она, пожимая плечами. Это был жест, делающий её одновременно невыносимо вредной и трогательной. — Это вечер моего бесконечного стыда. Чего там милого-то? — Да, но если посмотреть на этот день с другой стороны… Она же сказала тебе да потом. — Явно не за тот вечер, хотя…       Я замолчала, пряча за ним свою беспомощность перед собственными чувствами, и, как это часто бывало, я ощутила себя не столько участницей тех событий, сколько их запоздалым свидетелем. Стыдно ли мне? Безусловно.       А ведь тогда я почти всегда была именно такой: неловкой, заторможенной, слишком долго подбирающей слова, слишком медленно понимающей чужие намёки, слишком буквально воспринимающей то, что другие женщины, казалось, считывали мгновенно и без усилий. Мне всё нужно было говорить прямо, чуть ли не по слогам, и даже тогда я не всегда была уверена, что поняла правильно. Я была женщиной, да и до сих пор такая, которая с трудом понимала других женщин, особенно таких, как Мико. — Вот-вот, давай, развивай эту мысль, — шутливо произнесла Мико, одарив меня улыбкой. — Ей нравилась эта моя сторона. Она не считала её странной. — Думаю, она находила её милой. Так же, как ты находила милым то, как она бурчит на телевизор, лёжа на диване. Или разговаривает со стиральной машиной.       Я остановилась. И правда ведь. Она никогда не упрекала меня за мою неповоротливость в чувствах, за то, что я плохо понимала отношения или не умела проявлять любовь так, как это делают другие. Красиво или ярко, почти не прилагая усилия, словно любовь — это не труд вовсе. Для меня это всегда было преодоление собственной не способности менять мышление. Даже если ей чего-то не хватало, даже если ей, возможно, хотелось большего, она всё равно принимала меня такой, какая я есть, и радовалась тем редким, странным, почти смешным способам, которыми я пыталась показать свою любовь. В этом было что-то настолько невыносимо нежное, что мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать. Как же поздно я поняла, как много мне было позволено. Мне разрешалось быть собой и каждое мое изменение был мой выбор, а неё требование. Меня любили такой какая я есть. — Она знала, что ты её любишь… — Но я больна. Что тогда, что сейчас, — перебила я, наконец-то признавая то, что надо было признать несколько лет назад. — Да. И это уже большой шаг, что ты наконец признаёшь это. — Будь у меня такой наставник, как ты, в те годы… может, наша с ней жизнь сложилась бы иначе. Спасибо тебе. — Не стоит благодарности. Ты ведь сама пришла к этому пониманию, разве нет? — Не уверена, — честно ответила. — Наша пережитая с тобой жизнь, утраченные воспоминания, потом снова обретённые… и то чувство…       Я оборвала себя, потому что дальше мысли путались. Но как бы они не запутали меня, от тебя то их не скроешь, да? Только даже мысленно мне трудно подобрать правильные слова, потому что я сама не понимаю, что чувствую, и, возможно, именно это незнание и делает меня такой уязвимой. — И не говори, — подмигнула она. — Но я всё равно считаю, что ты сама пришла к этим выводам. Тебе могло не хватать мотивации идти этой дорогой, но в конце концов ноги твои, и раны на них тоже. — Ты же, зараза, понимаешь, что я не про поиск артефакта и всю эту дорогу через Зону? — Понимаю. И я тоже не об этом. — В любом случае спасибо. Может, теперь у меня будет шанс всё исправить, когда спасу сестру. Надеюсь, она не женилась и не вышла замуж.       Мико тихо хмыкнула, но ничего не сказала. Лишь много значительно выдохнула, явно намекая мне, что это мало вероятно.       Мы пошли дальше. — Когда ты рядом, я не чувствую себя одинокой, — чуть дрогнув голосом сказала я. — Когда ты говоришь со мной, я забываю, что ты не человек. А когда ты смеёшься… мне кажется, будто ты всегда была рядом. Вот именно ты, а не её копия.       Я нервно сглотнула, пытаясь побороть бурю в грудной клетке. Я хотела это сказать, я должна это сказать. Может ты и можешь прочесть мои мысли, но честно будет признаться вслух. Произнести эти слова с достоинством. — Я не понимаю, что это за чувство. Потому что люблю вроде я именно её. Но тут ключевое слово вроде.       Мико ничего не ответила. И её молчание не было для меня осуждением. Она всерьез задумалась над моими словами. — Я не знаю, любовь это или что-то другое, — тихо продолжила я, — но я хочу попробовать. Попробовать помочь тебе. Как человеку… который стал мне дорог.       Она молчала так долго, что я уже начала думать, будто сказала что-то не то, словно снова, как всегда, выбрала не те слова, или не тот тон, а может и не тот момент вовсе. — Ты сказала «попробовать», — наконец произнесла она. — Не «обещаю». Не «я смогу». А именно «попробовать». — Обещать — значит лгать, — усмехнулась. — А пробовать — это единственное, что у меня получалось всю жизнь. Я перевела дыхание, чувствуя, привычный запах Зоны. И сейчас я должна отдать ему должное, он закалил мой характер. Ну не в прямом смысле, а просто всё это место. — Пробовать не убить себя. Пробовать не убить других. Пробовать выжить. Пробовать стать лучше. А теперь… пробовать быть собой. Не чудовищем. Не солдатом. Не сталкером, который всё время от чего-то бежит...       Я подняла на неё взгляд, и в этот момент мне показалось, что я смотрю не просто на спутницу и не на просто на странное существо, возникшее в моей жизни по воле судьбы, а на зеркало, в котором отражается всё то, чем я сама не умела быть. — А просто Эи. — Ты не чудовище, — сказала она тихо. — Ты была им. Может быть. Но перестала. Не сразу, конечно. Со временем. Теперь ты просто очень побитая жизнью собака.       Она засмеялась, а мне от этого сравнения стало тепло, почти до слёз. Побитая собака. Смешно, но очень точно. — Откуда ты знаешь? — Потому что чудовища не сомневаются. А ты сомневаешься каждый день. Каждый раз, когда поднимаешь оружие. Каждый раз, когда принимаешь решение. Это и есть человек, Эи. Не отсутствие ошибок. А умение видеть их и жить дальше. Даже если некоторые вещи уже нельзя исправить.       Она улыбнулась. В этой улыбке я увидела что-то мудрое, как будто она говорила не только от себя, а от лица всех тех, кто когда-либо пытался выжить, не потеряв остатки души. — Тебе ли не знать, что стойкость духа — это не победа над ошибками, а готовность нести их последствия, — добавила она.       Я не знала, что ответить. Она была права. В каждом сказанном ею слове. Мне нечего добавить и нет возможности себя оправдать. Да и не нужно. — Да… Ужасен не тот, кто ошибся. А тот, кто не сделал выводов. — Именно. И мне кажется, ты уже сполна расплатилась за свои ошибки. Иногда даже избыточно. — Избыточно? — Эи, ты так много ноешь в своей голове о том, какое ты чудовище и как тяжела твоя жизнь, что это подъзаебало даже меня.       Я рассмеялась. — То есть я нытик? — Не знаю. Можно ли назвать нытиком человека, который ноет исключительно мысленно? — Ну да. Он же всё равно ноет. — Думаю, нет. Скорее это одиночество породило у тебя привычку бесконечно копаться в себе. А чувство вины только подливало масла в огонь.       Я задумчиво кивнула. — Надо будет последить за собой. — Да, попробуй. А то иногда ты забиваешь себя сильнее, чем того заслуживаешь.       Она шагнула вперёд, а я пошла за ней следом.       Может быть, я начала этот разговор потому, что боялась не успеть, потому что слишком хорошо знала, как легко всё может оборваться в Зоне. Как быстро исчезают люди, стираются имена и лица. Как безжалостно время. Я не знала, что будет со мной после Оазиса или что будет с ней. Может быть, я хотела, чтобы она знала: даже если всё закончится здесь, если Оазис окажется пустышкой, если я умру или стану чем-то другим. Она не была просто копией моей жены, не была просто аномалией, не была случайной ошибкой мира, а была Мико. Немного странной женщиной, у которой на все был ответ, пускай и не подразумевал решение. — Эи, — позвала она, не оборачиваясь. — М? — Я рада, что ты проснулась сегодня. И вообще, что ты проснулась тогда, в Разряднике. И… я рада, что ты мой носитель. — Я тоже.       Мне не дано читать её мысли. Так что спасибо, что сказала об этом, Мико.

***

      Я ожидала загадок, потому что именно так обычно и устроены легенды в Зоне: чем больше вокруг них тумана, тем охотнее люди верят, что где-то за этим туманом скрывается нечто по-настоящему великое. И чем дольше я жила среди сталкеров, тем яснее понимала, что любая история, если её достаточно долго пересказывать у костра, неизбежно обрастает ритуалами, знаками, полуправдой и откровенной чушью, так что к Оазису я шла уже осознавая, что меня ждет какое-никакое испытание. Я была заранее готова к тому, что путь к нему окажется не прямой дорогой, а очередной издевательской загадкой. По байке нужно будет проходить через арки, раз за разом, пока не найдешь нужную комбинацию.       Пока мы шли по вентиляционному комплексу, я мысленно перебирала все версии, которые успела собрать за годы, проведённые в этой проклятой и в то же время странно притягательной земле. Вспоминала рассказы старых сталкеров, которые любили приукрашивать свои провалы так, будто речь шла о великих откровениях, а не просто о не понимании базовых вещей. Ругала себя за то, что не вытрясла из Осведомителя больше сведений, хотя прекрасно понимаю, что даже если бы прижала его к стене сильнее, он всё равно вряд ли сказал бы что-то действительно полезное. — Должен быть поворот, — пробормотала я, сверяясь с КПК.       За поворотом действительно оказался длинный коридор, серый, вытянутый, казалось бесконечный в своей однообразной унылости, с бетонными стенами, покрытыми облупившейся краской и с ржавыми трубами под потолком. А также с лужами застоявшейся воды, в которых дрожал тусклый свет наших фонарей. Всё это выглядело привычно безлико, что на миг даже стало обидно. Я, признаться, ожидала от пути к легенде чего-то более выразительного, более театрального, более достойного тех историй, которыми кормят новичков.       Мы пошли дальше, и коридор, словно не желая облегчать нам задачу, несколько раз разветвлялся, и чем дальше мы шли, тем сильнее во мне росло странное, почти детское чувство ожидания, смешанное с тревогой. — Странно, — вдруг сказала Мико. — Что? — Тишина. — И?       Я остановилась, и только тогда, когда мы обе замерли, до меня дошло, насколько она права. Вокруг действительно тишина, хотя по факту не должна была. У комплекса полно дыр в потолке, куча побитых жизнью труб. Где-то, да, должен гулять ветер или может из далека рычать мутанты с улицы.       Хреново дело.       Вентиляционный комплекс считался гиблым местом, и не без причины: здесь водились кровососы, снорки, полтергейсты и всё то, что делает жизнь сталкера ещё тяжелее. Это же север Зоны, черт подери! Здесь кто угодно может обитать в таком подземелье. Однако сейчас здесь было пусто, что пугало куда сильнее, чем любая тварь. — Не нравится мне это, — буркнула я.       Вскоре коридор вывел нас в просторное помещение с рядами бетонных колонн, поддерживавших полу-обвалившуюся крышу комплекса, кучами мусор и одинаковые проёмы между опорами, которые и были теми самыми арками, о которых шептались у костров. Согласно легенде, где-то среди них скрывался путь к Оазису. — По идее комбинаций не так много, — сказала я. — Четыре ряда по три прохода, — мгновенно ответила Мико, со своей сухой деловой интонацией. Но в ней слышалась та же осторожность, что и в моих мыслях — Проблема не в количестве вариантов. — А в чём? — В том, что Оазис не следует вашим легендам.       Я невольно хмыкнула. — По легенде, если пройти неправильно, ничего не произойдёт, — сказала я, хотя сама уже не слишком верила в такие утешительные версии. — Да? — Мико чуть повернула голову, и я почувствовала в её взгляде скепсис, который был мне даже симпатичен. — Вернёшься обратно в ту же комнату. — То есть сотни сталкеров за десятки лет не смогли решить загадку уровня детского лабиринта? — Иди в пень. — Я серьёзно. — Я тоже.       Мы переглянулись. Потом я шагнула вперёд, и первый проход не дал ничего, кроме ощущения, что пространство вокруг нас остаётся прежним, хотя наверное должно быть иначе. Тот же мусор, те же колонны, та же глухая неподвижность, и я, не желая признавать, что начинаю раздражаться, пошла ко второму проходу, который тоже ничего не изменил, а затем к третьему и четвертому. Ничего не изменилось, никаких звуков или вспышек, о которых говорили в легендах.       Я остановилась у прохода в следующий коридор. — Мико... — Ммм? — Есть какое-то странное ощущение? — Да.       Следующий поворот должен был закончиться тупиком, я была в этом почти уверена. Ведь именно так говорилось в истории про Оазис. Проходишь неправильно, приходишь в тупик, то есть снова в туже комнату. Однако вместо тех же стен перед нами открылось пространство, которое невозможно было назвать иначе как садом. Я замерла, не в силах сразу поверить собственным глазам. Здесь среди руин, ему явно было не место, но он цвел и так пах, так как не один из пейзаж в Зоне.       После стольких поисков, после всех пережитых историй, мне наконец-то выпал шанс дойти до него и лично лицезреть всю эту красоту. Здесь и умереть не обидно. Я сделала шаг, и под ногами хрустнула трава, потом ещё один, оставляя следы ботинок на зеленой траве.       Я подняла голову, всматриваясь в лучики света, пробивающиеся сквозь щели или густые ветки зеленых кустарников. Мягкий и такой притягательный, будто здесь навсегда застыло раннее утро. Неудивительно, что Глыбла говорил, мол тут захочется остаться навсегда. Как же ты был чертовски прав, старик.       Вокруг росли цветы, кусты, на стенах мох и плотное полотно зелени, тонкие зелёные лианы спускались с потолка. Причём оно было всё таким же, как и на большой земле. Без серых оттенок или уродливых мутаций растений. Без следов той изломанной природы, к которой я привыкла. Я глубоко вдохнула, впервые за долгое время не ожидая вместе с воздухом втянуть радиацию, химикаты или гниль, почувствовать сладкий запах цветов. Приторный, такой, каким пахли букеты, которые я когда-то покупала жене после возвращения домой. От этого воспоминания в груди болезненно кольнуло.       В центре сада, на возвышении из переплетённых корней вместе с грудой камней, лежал артефакт. Дураку понятно, что это он. Сердце Оазиса, хотя внешне он совсем не походил на сердце, скорее напоминал гладкий камень, внутри которого переливались волны света, и что-то мирно пульсировало в его глубине. Спокойно, убаюкивающе, словно далёкий шум моря. — Ого, — прошептала Мико с детским изумлением.       Я только кивнула, а внутри меня всё смешалось в один тугой, болезненный узел: Все эти годы. Бесчисленное множества пройденных дорог и пережитых событий, а также людей, кому не посчастливилось застать мой успех. Всё, что когда-то толкало меня вперёд, и вместе с тем ломало отбрасывая назад. Всё это в конечном счёте привело меня сюда. К месту, где я услышала, как громко и неуверенно бьется мое собственное сердце.       Я сделала шаг, потом ещё один. Хрустящая трава под ногами, насмехалась надо мной, позволяя так легко двигаться. Нескончаемые препятствия перестали существовать, сама Зона позволяла мне двигаться вперёд не озираясь по сторонам. Мне показалось, что Оазис замер, выжидая когда я перестану поддаваться, когда мне покажется, что это всё не дар и не награда. Но я поверила, что Зона способна создать рай.       Я протянула руку, и пальцы сомкнулись вокруг артефакта. Гладкий и холодный камень, которому приписывают нереальные живительные свойства. Чудо природы. Прорыв в науке. Живое, насколько это вообще возможно, доказательство, что всё что я делала было не за зря. Стоило мне коснуться, как камень дрогнул, приятное ощущение окатывающей волны прошлось по ладони и запястью. Я одернулась, чуть ли не спотыкаясь на ровном месте. Мои глаза озарила вспышка.

***

      Шесть лет назад. Кордон.       Я возвращаюсь с очередного рейда. Ничего. Опять ничего. Какие-то дешёвые артефакты на продажу, пара трупов мутантов для Сидоровича, но Оазиса — ни следа. Его не было ни в Тёмной Лощине, ни на Свалке, ни даже в подземельях Агропрома, куда я зачем-то полезла по наводке одного пьяного долговца. — Райдэн, — окликнул меня часовой у входа в Деревню Новичков. — Сидор тебя ждёт. Говорит, срочно. — Чего ему? — буркнула я, скидывая рюкзак. — Не сказал. Но морда у него была серьёзная. Даже для него.       Я спустилась в бункер. Сидорович сидел на своём привычном месте, пяла в телевизор, где крутили какой-то старый фильм про войну. Он редко отрывался от экрана, когда заходили сталкеры, но в этот раз повернулся сразу. И взгляд у него был… ну не такой, как обычно. Не жадный и не оценивающий. А какой-то... виноватый, что ли. — Что уставился? — спросила я, бросая рюкзак на пол. — Работы есть-нет, если нет, так я пошла. — Стой, — сказал он.       Сидорович порылся под столом, достал конверт и протянул мне через окошко. Обычный бумажный конверт, мятый, где-то с потёкшими чернилами. На нём — моё имя, криво выведенное маминой рукой. — Тебе передали.       Я взяла конверт, разодрала край, вытащила листок, сложенный втрое, и развернула. «      Эи, родная.       Макото не стало вчера утром. Врачи сказали, что это случилось во сне. Я сидела рядом в ту ночь, держала её за руку, пока сама не заснула. И последнего, что я помню: она улыбалась во сне. Наверное, ей снилось что-то хорошее. Может, вы когда были маленькими и играли вместе. Я не знаю.       И также не знаю, как тебе это писать. Не знаю, как сказать, когда ты вернёшься. Если вернешься, конечно. Ты так далеко. Сначала армия, работа, потом эта… идея. Я о тебе так мало знаю, дочка. Мико недавно приходила, она передала соболезнования и просила, когда ты вернешься рассказать ей. Мне кажется, она ждет тебя и переживает. Она рассказала, что ушла от тебя. Может ей нужны документы для развода, я не знаю. Но по её виду, она бы хотела, чтобы ты вернулась. И я этого хочу. Ты ведь последнее, что у мамы осталось. Мы не просили тебя ехать. И его я никогда не просила, просто смирилась с выбором. Но тебя прошу вернуться. Пожалуйста, у тебя столько его черт, я боюсь, что ты наломаешь таких же дров. Я так скучаю по вам обоим.       Макото спрашивала о тебе каждый день. Она верила, что ты одумаешься и вернешься. Надеялась, что ты проведешь эти дни рядом с ней. Что вы снова станете неразлучны как в детстве. Мне жаль, Эи, что ты не успела. Я не злюсь на тебя, и она не злилась.       Я знаю, что на похороны ты не приедешь. Письмо дойдет слишком поздно. Но если вдруг… если эта бумага дойдёт и у тебя будет возможность… приезжай как можно скорее. Просто приезжай. Пускай даже на время. Хоть на день, тебя бы снова увидеть.       Твоя мама».       Я перечитала письмо раз. Потом второй. Потом третий, четвёртый, пятый. Слова не складывались в предложения. Буквы расплывались. Я стояла посреди бункера, сжимая листок в руке, и не могла выдохнуть. Моя голова постепенно закипала и от падения на колени в истерики меня отделяли секунды. — Что там? — обеспокоенно спросил Сидорович. — Ничего.       Сжала письмо в кармане, забрала свой рюкзак, а затем, будто ничего не произошло, развернулась и вышла.       На улице я остановилась, прислонившись спиной к дряхлой кирпичной стене деревенского домика. Постояла несколько секунд. Потом медленно сползла по стене на землю. У меня получается заплакать. Я просто сидела, уставившись в одну точку, и смотрела, как кто-то, не помню кто, пытается меня поднять. Отталкивала его. Потом ещё кого-то. Потом и вовсе встала сама и пошла.       Куда-то мимо костров, домов, часовых, которые переглядывались и качали головами. Куда-то мимо все мира вокруг. Я не замечала ничего, даже если бы я вошла в кисель, то не обратила бы на это внимание. Вышла за пределы лагеря, нашла тихое место на поляне и села на поваленное дерево.       Достала флягу. Сделала глоток. Водка обожгла горло, растеклась по груди огнем, но не согрела. Я сделала второй. Третий.       Макото нет.       Я не успела.       Я бегала по этой грёбаной Зоне три года, искала чудо, которого скорее всего не существует, а она лежала в больнице и ждала. И умерла, так и не дождавшись.       Я допила флягу очень быстро, водка шла, как вода. Потом пошла к Сидоровичу за новой. Он дал, не задавая вопросов, даже денег с меня не взял. Посмотрел, качая головой, но промолчал.       Я пила до тех пор, пока мир не перестал иметь понятные очертания. Потом потеряла сознание прямо на улице у костра. Кто-то, наверное, Фанат, оттащил меня в подвал и бросил на матрас.       Утром я проснулась с раскалывающейся головой и разъедающей пустотой в груди. И подумала: «А может, это был сон? Может, письма не было?»       Полезла в карман. Листок был на месте.       Я прочитала его снова. Всё те же слова. Всё то же ощущение беспомощности. — Сука, — прошептала я, сворачивая письмо и убирая обратно.       Я пошла за новой бутылкой.

***

      Дни тянулись один за другим. Я брала заказы, выполняла их на автомате, возвращалась, получала деньги и тут же спускала их на водку. Я не могла вернуться домой, даже зная, что мама ждёт меня. Я не могла найти причину своего отказа пересечь периметр. Наверное, я боялась взглянуть на её могилу? Признать поражение? То что, я ошиблась и потеряла столько времени которое могла провести с ней? Патроны покупала самые дешёвые, еду, по возможности, не покупала вообще. Зачем? Желудок и так разъедал алкоголь. А закусить можно было и жареным тушканом. — Райдэн, ты себя угробишь, — сказал Глыба, когда я приползла в «Бар» и рухнула на табурет. — А смысл? — спросила я, едва выговаривая буквы и громко шмыгая носом от слёз. — В чём? — Во всём. Смысл, — я пьяно усмехнулась. — Жить. Не дохнуть. Искать этот грёбаный артефакт. Она уже…       Я не договорила, махнув рукой и рухнув с табурета. Глыба молча забрал бутылку. В Баре меня знали. Знали и сторонились. «Бешеная Райдэн», так меня называли за глаза. Иногда в лицо. Я не обижалась. Они были правы.       Я пила, как скотина, чтобы забыть. Но забыть не получалось, и когда алкоголь не помогал, я шла делала всё, что в моём понимании может перебить эту горечь. Долговцы поймали пачку бандитов? Кто-то должен вынести смертный приговор? Ожидайте, буду через двадцать минут и устрою целое шоу. Так, мы сталкеры, узнали, что если загнать живое существо в аномалию, то она может родить артефакт прям на глазах.       Алкоголь превращает человека в животное, но может будь я зверем — жить было бы легче. Ведь меня он превращал в чудовище. Если ничего не имеет смысла, то почему я должна сдерживаться? Ради чего? Годы пресмыкания за копейки. Сострадание к ублюдкам, ради сохранения совести. Это не имеет ценности, когда бороться не за что.       Я ходила в рейды, чтобы отвлечься. И тут промах. Вот в одном из рейдов я повздорила с одиночкой по воду, того, что я слишком слаба характером от того и бухаю. Он может и прав, но мне то что. Я выпустила в его голову несколько пуль, и в его друга, когда тот потянулся за автоматом. Они так и остались лежать мешками у костра на остановке.       Я пробовала не спать по несколько суток, чтобы не видеть её лицо во сне. Тоже не помогало. Макото снилась мне каждую ночь. Улыбалась и протягивала руку. А я не могла никак до неё дотянуться.

***

      Полгода спустя после той новости. Разрядник.       Я стояла у входа в тоннель, смотря на искажения воздуха и слушая гул от электр и поля. Пси-поле звенело в висках, но мне было плевать. Мне давно было плевать. — Ты ебанутая? — спросил какой-то молодой сталкер, когда проходил мимо. — Съебись нахуй, пока я в тебя обойму не выпустила.       Он исчез настолько быстро, что электра мигнуть не успела.       Я делала это много раз. Приходила в тоннель, вставала перед «электрой» и смотрела на неё. Разрядка била по глазам и проходилась дрожью по коже. Один шаг и всё. Один шаг и больше не надо будет просыпаться по утрам с этой болью в груди. Не надо будет вспоминать её лицо. Не надо будет жить. Я буду там, где и должна быть. Я буду рядом с ней. Правильнее сказать, я буду рядом с ними. Мама ведь, меня не дождалась.       Но я не делала этот шаг.       Стояла на месте, сжимая кулаки, зажмуривалась, чувствовала, как волосы встают дыбом от электричества, и… ничего. — Трусиха, — повторяла я себе. — Трусиха, блять.       Потом разворачивалась и уходила. На следующий день возвращалась.       И снова стояла, не в силах сделать такой важный и ответственный шаг.       Мамы, папы и сестры больше нет. Я не успела провести время со всеми. Про маму рассказал Фанат, что ему передал эту новость Сидорович. Почему-то жирная жаба, не решила звать меня лично.              Однажды я зашла так далеко, что «электра» ударила меня током. Не насмерть, а так, для острастки. Я отпрыгнула к стене, ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась уже в лагере. Хирург сказал, что у меня лёгкое сотрясение и что я везучая дура. И что Зона явно имеет на меня планы.       А я подумала: может, он прав. Может, я везучая, потому что Зона не хочет меня отпускать. Может, у меня есть цель. Может, Оазис существует....       Это была неправда. Я просто боялась.       Тем же вечером меня снова нашли возле тоннеля. Я спала в кузове грузовика на северной части, крепко сжимая пистолет в руке.       Да, теперь я помню. Если я не могу шагнуть в аномалию, то я могу застрелиться. В конце концов нажимать на курок — я умею лучше всего. Только даже это было не по силам.       И теперь я догадываюсь, кто причина.       А по утру, проснулась в лагере. Так повторялась по кругу.

***

      Не лезла ты в другие воспоминания, конечно. Как тогда, я блять, проснулась и забыла напрочь, что стало с моей семьей. Отвечай! — Я не меняла! — раздался истошный крик. — Мне пришлось стереть лишь малую часть, а потом ты сама забыла.       Она плакала, нет, она рыдала. Захлебывалась слезами. — Как ты тогда мне это объяснишь?       Мои челюсти сжаты, я хочу разорвать её на части, но однажды я уже поддалась злости, совсем не выслушав её. — Я не меняла воспоминания с сестрой. Это побочный эффект алкоголизма и просто повреждений головы, детали твоих воспоминаний стерты и без меня. Но заменяя вещи о Мико, со временем те вещи тоже изменились. Найдя тебя я не могла залезть и узнать почему в твоем рту пистолет. А когда смогла добраться, то там уже ничего не было. Эи, я не знаю как они были утрачен. — Боже, блять. Я не могу... Я не хочу, этого всего!       Мой Макаров всегда был со мной. Снова его звездый час. — Я… я могу предложить решение, — с горечью произносит она. В её голосе невыносимая мягкость. Милость за которую мне придется платить.       Возможно, она не в силах смотреть на мое тело, крепко сжимающее рукоять пистолета, и на то, как холодное дуло царапает горло, оставляя на глотке знакомый металлический привкус. Его невозможно спутать ни с чем другим. Он со мной самые темные, самые уязвимые моменты, когда всё пережитое больше мне не по силам. Тот самый, точно такой же, как тогда, когда ты нашла меня. Это сходство тебя пугает. А у меня поднимается странное чувство дежавю, будто сама судьба, не желая отпускать нас, снова и снова возвращает к одной и той же точке, к одному и тому же выбору, к одному и тому же вопросу: ты снова хочешь спасти меня от смерти? — Да! — Мико бросается ко мне с такой отчаянной поспешностью, словно само промедление уже равносильно поражению.       Она пытается схватить меня за руки и отвести пистолет. Пытается сделать хоть что-то, что могло бы вернуть мне человеческий облик, вырвать меня из этого страшного ритуального оцепенения. Но ее пальцы проходят сквозь запястья, будто меня, или её, здесь уже нет.       Она не властна над мои телом?              Я перевожу взгляд на артефакт, небрежно валяющийся в луже среди этого райского места. И мне кажется кощунственным само его присутствие здесь: среди влажной зелени, среди света и цветов, среди этой невозможной, почти издевательской красоты. Свет внутри него уже не пульсирует так ярко, словно даже чудо, однажды явившись в мир, не может бесконечно оставаться источником надежды и рано или поздно начинает меркнуть. — Мне потребуется время… — шепчет она. — Но я могу помочь тебе снова забыть.       Снова.       Какое страшное и одновременно прекрасное слово. Соблазн полного исчезновения. Вернуться туда, где еще не было ни боли, ни вины. Где я ещё не оставила после себя могилы и руины.       Снова проснуться на Кордоне. Снова не помнить письма. Не помнить больничную палату. Забыть смерть мамы или как Мико плакала у меня на груди. Снова не помнить, как Макото ждала меня. Снова не помнить, что я опоздала. И этот список можно продолжить бесконечно.       И чем дольше я позволяю этим мыслям подниматься во мне, тем яснее чувствую, как дрожит рука и слабеет напряжение в пальцах. Сама идея забвения начинает казаться не бегством, а спасением. Не поражением у году трусости, а последней милостью Зоны, которую мне, возможно, еще не поздно принять.       Господи. Как же я этого хочу. Не жить заново. Нет.       Не начинать с чистого листа, не искать в себе новую силу, не собирать по кускам то, что уже однажды было разбито. Нет. Я хочу, чтобы всё было гораздо проще. Чтобы мне не пришлось помнить и таскать этот мешок из сожаления на собственных плечах.       Я хочу забыть.       Я хочу этого больше всего на свете. — Я могу помочь тебе, — шепчет Мико. — Ты не обязана нести это одна.       Одна.       Я смеюсь. На самом деле я никогда и не несла ничего одна. Даже, когда умерла сестра, у меня была мама, от которой я сама же и убежала.       Вся моя жизнь умещает в эти пять слов: Армия. Дом. Мать. Сестра. Жена.       Я ведь всю жизнь только этим и занималась: не строила, не берегла, не пыталась что-то удержать, а убегала. То от людей, то от ответственности. А чаще от себя самой. И это не казалось мне слабостью, а способом выжить, хотя на деле он лишь медленно, почти незаметно превращал меня в человека, который уже не умеет оставаться рядом с собственной болью и потому всякий раз выбирает исчезновение.       И сейчас мне снова протягивают самый простой путь. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Не пытаться начать сначала, а вернутся к комфортным условиям.       Я закрываю глаза, и в темноте под веками этот путь становится особенно ясным. Соблазнительно простой. Я просыпаюсь, снова иду по Зоне, снова ищу Оазис, снова спрашиваю сталкеров, снова и снова, год за годом, десятилетие за десятилетием, пока сама жизнь не превратится в бесконечный круг, в котором я каждый раз теряю память, а потом снова нахожу ее. Пока просто уже не сдохну от старости.       Я открываю глаза. — Я хочу, — срывается с моих губ. Детское признание, унизительно честное от которой хочется отвернуться. — Черт возьми… я хочу этого…       У Мико в глазах появляется надежда, и она вспыхивает так ярко, что мне становится страшно.       Моя хватка слабеет, и пистолет выскальзывает из рук. Я остаюсь сидеть посреди цветущих растений, как мешок с мусором, рядом с женщиной, которая отчаянно хочет подарить мне еще один шанс.       Сколько всего было пройдено ради этой возможности?       Сколько людей умерло?       Сколько сил сама природа отдала, чтобы этот день случился?       И имею ли я право повернуть время вспять только потому, что мне страшно?       Эти вопросы не требуют ответа, потому что ответ на них уже давно дан. И все, что мне остается — это долго смотреть на собственные руки, испачканные грязью, на пальцы, которые нажимали на курок. На шрамы, которые не дают забыть, что каждая прожитая минута была оплачена чем-то очень дорогим. И что моя жизнь, какой бы уродливой, неправильной и изломанной она ни была, все же остается моей, а значит, я не имею права обращаться с ней так, будто она ничего не стоит.       Это моя жизнь. Я медленно качаю головой. Потребовалось столько всего, чтобы мне хватило ума понять одну и простейших мыслей на свете. Боль не всегда нужно стирать, что иногда именно она и есть единственное доказательство того, что ты действительно жил. Любил, терял и продолжал идти дальше, даже когда казалось, что идти уже некуда. — Нет, — тихо произношу я. — Нет, нет.       Мико вздрагивает.       Я сглатываю комок в горле, чувствуя, как каждое слово дается мне тяжелее. — Нет… потому что это будет длиться вечно.       Я поднимаю на нее глаза. — И если я снова забуду… значит, я так ничего и не поняла.       Иного выхода нет.       Сколько мне лет? Почти половина жизни уже прожита, и почти вся эта половина прошла в Зоне, среди обломков и чудовищ. Не рядом с семьёй, не рядом с Макото в тот миг, когда она произнесла свои последние слова, не рядом с матерью, которая так и не сумела победить горе. Не рядом с женой, которую я вырвала из привычного мира и тем самым, возможно, обрекла на ту же внутреннюю бездомность, что всегда была моей собственной. Я не могу прятаться вечно, потому что, как бы ни хотелось мне иногда раствориться в чужой тишине и перестать отвечать за собственную жизнь, у меня всё же должна быть совесть, а значит, должно оставаться и то упрямое, почти унизительное человеческое чувство, которое не позволяет окончательно превратиться в зверя. Я человек: эгоистичный, грубый, ошибающийся на каждом шагу, но всё же человек, и то, что ты появилась в моей жизни, действительно похоже на судьбу. На чью-то нелепую жестокую шутку свыше. Потому что ты, существо, которое пыталось постичь человечность, данную мне по праву рождения, в конечном счёте познало её куда глубже, чем я сама. И потому я спрашиваю себя с болезненной ясностью: сколько же неуважения к тебе было бы в том, если бы я приняла твоё предложение и позволила себе спрятаться за твоей добротой, как за щитом? — Он заберёт тебя, верно? — я киваю в сторону артефакта, чьё свечение с каждой секундой становится всё слабее. — Я думаю, уже, — тихо признаётся она. — Я не смогла прочесть твои последние мысли.       Я коротко усмехаюсь, хотя в груди у меня уже начинает саднить от этой мысли. — Может, это и к лучшему, — произношу я, опуская взгляд.       Она ничего не отвечает, только медленно садится рядом со мной в лужу, словно хочет хоть как-то разделить этот момент между нами. Я чувствую, как исчезает её присутствие: сначала из воздуха уходит привычный шум, потом пропадает мягкое напряжение, что всегда было где-то на границе моего слуха, потом и вовсе остаётся только тишина Оазиса.       Я жадно ловлю этот остаток её тепла. Может если достаточно сильно сжать пальцы, можно не дать ей раствориться? Это унизительное, отчаянное усилие хоть немного побыть с ней ещё. — И что же с тобой будет? — тихо спрашиваю я.       Мои глаза уже красные от пролитых слёз, тело устало. Останься. Не надо исчезать. Не сейчас. Пожалуйста.       Но она не отвечает, может и не слышит уже вовсе. Вот она жестокая правда: то, что было для меня чудом, не собиралось оставаться чудом вечно. И не было удивительным обнаружить её отсутствие — куда сложнее оказалось принять его как данность. Как плату, что всё это время и было настоящей ценой за Оазис. За возможность дойти до конца, не свернув с пути, который, возможно, и не был моим выбором, но стал моей судьбой.       Больше никакого ощущения покоя.       Больше никакой громкой женщины рядом со мной.       Я беру в руки артефакт, встаю, чувствуя, как дрожат ноги.       Её отсутствие оказывается настолько оглушительным, что я пару секунд даже не понимаю, что произошло, смотрю в пустое место рядом с собой, будто оно сейчас как-нибудь вспомнит, что здесь кто-то сидел, и вернёт мне её обратно. — Мико?..       Тишина. — Мико?       Только сад. Только цветы. — НЕТ!       Голос срывается в крик, и рвёт тишину Оазиса так грубо, будто я пытаюсь собственными руками разорвать небо над головой. Я хватаю воздух ртом, точу землю, потом бью собственную грудь. Но ничего из этого не вернёт мне её. И совершенно не поможет смириться. — Вернись! — ору я в никуда. — Вернись, сука! Вернись сейчас же!       Но ответом мне только шорох листьев. И от этого хочется кричать ещё сильнее.       Я разворачиваюсь, шарю взглядом по саду, по тому месту, где только что сидела она. Всё вокруг начинает казаться мне издевательством: этот мягкий свет, эта зелень, этот рай, этот ублюдочный оазис, который показал мне чудо только для того, чтобы забрать его обратно на моих глазах. — Ты издеваешься? — шиплю я, стискивая артефакт так, что ладонь сводит болью. — Это и есть твоё чудо? Да? Показать, как она уходит?       Я пинаю воду, швыряю грязь в сторону, дрожа от бессилия. Мне хочется рвать, ломать, крушить, вцепиться ногтями в эту землю, лишь бы хоть что-то оставило на мне след от того, что было.       Но следа нет.       Только сад.       Только глухое, почти издевающееся шипение где-то под корнями.       Только маленькое, розоватое свечение под грудой плюща, которое я ещё не успела толком увидеть, но которое уже вызывает во мне новую, почти животную ненависть к миру за его способность снова и снова делать вид, что ничего страшного не произошло, будто исчезновение живого — это всего лишь смена света.       Я опускаюсь на колени. Плечи трясутся. Горло горит.       Я не чувствую ничего, кроме того, как крепче сжимаю в ладони этот кусок камня — причину всех моих радостей и горестей. Смешную вещь, ради которой я прожила столько лет так. Или же я преувеличиваю его значимость?       Всего лишь артефакт. Такой же, каких в Зоне десятки, сотни, тысячи, если считать не глазами, а жадностью тех, кто приходит сюда за чудом и уходит с пустыми руками. Ничем не особенный, не миф, не откровение, не дар свыше, а просто камень. Каприз природы, который по случайности оказался в моих руках и сумел зацепить меня так глубоко, что я сама не заметила, как начала жить не ради себя, а ради его призрачного обещания. Какая-нибудь другая «Душа» сделала тоже самое, только просто дольше.       Меня одёргивает шипение.       Когда мы зашли сюда, ни одной аномалии тут не было. Ни одной. Я даже успела поверить в это жалкое ощущение безопасности. А теперь оборачиваюсь, ожидая увидеть что угодно — мутанта, всплеск энергии, полупрозрачный срыв воздуха, знакомое уродливое дрожание пространства, но только не это. Не слабое, розоватое свечение, спрятанное под грудой плюща, не маленькие проблески света, которые будто пытаются просочиться наружу, как дыхание сквозь стиснутые зубы.       Ирония?       Последняя шутка Зоны надо мной?       Я подхожу ближе, шаркая ногами по мягкой земле, и грязь в луже расходится мутными кругами под подошвами. Отодвигаю растения — глупо лезть руками в чёрт пойми что, но какая мне уже разница, если всё, что могло быть потеряно, уже потеряно. Здесь, под слоем зелени, под влажными стеблями и липкими листьями, булькает маленькая газировочка. Вот именно, что газировочка. До размера целой аномалии не дотягивает, так, пятно с ладошку, чуть дрожащее, смешное в своей крохотности. — Хах.       Смех вырывается сам собой. Маленькая аномалия. Здесь. В месте, которое и без того не должно существовать.       Артефакт в руке почти полностью погас. И если сердце этого места умирает, почему тогда сад не вянет? Почему здесь всё ещё пахнет травой, а не гнилью? Почему листья не чернеют? Почему корни не высыхают? Почему всё остается таким зелёным, будто мир и не собирался рушиться?       Ответа нет.       Я падаю на колени перед этой розовой лужей. Истошный крик вырывается из горла, и следом за ним — слёзы, льющиеся ручьём, каким никогда не текли раньше. Внутри меня наконец прорвало ту плотину, которую я годами строила из злости, упрямства и молчания. Я не рыдала так сильно, узнав о смерти Макото. Я не оплакивала с такой пустотой внутри мать. Но почему же ты, и твоя пропажа, ощущаешься как конец? Почему именно это — маленькое дрожащее пятно света под листьями бьёт сильнее, чем всё остальное. Cильнее, чем утраты, к которым я, казалось, уже должна была привыкнуть, сильнее, чем сама мысль о том, что всё важное в моей жизни всегда исчезало не вовремя?       Мне не дали даже проститься.       Простого «прощай». Последнего шанса понять, что именно уходит и почему так больно. Ты исчезла так же внезапно, как и появилась в моей жизни, и, наверное, именно поэтому твоя пропажа режет так глубоко. Я умею терять. Только твоя пропажа в эти рамки не может вписаться.       Скоро стемнеет. И мне вдруг приходит в голову страшная, смешная мысль: может, это всё и правда иллюзия? Может, Оазис не обещал ничего, кроме красивой ловушки? Может, я всё это время шла не к чуду, а к последней насмешке, принявшей форму надежды?       Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, но это ничего не меняет. Слёзы всё равно текут. Пальцы на секунду сильнее сжимаются на артефакте. Он совсем погас. И вместе с ним что-то погасло внутри меня. Крошечный, жалкий остаток надежды, что ещё полминуты назад заставлял стоять на месте.       Я делаю последний рывок, чтобы подняться.       Колени дрожат. Ноги ватные. Мир чуть качнулся в сторону, и я хватаюсь за воздух, как за поручень. Легендарный Оазис, за сведения о котором сталкеры жизнь положат, оказался местом, куда бы я ни за что не ступила вновь.       Мне нужно уходить.       Если я останусь ещё хотя бы на миг, то либо начну кричать снова, либо рухну здесь окончательно, растворюсь в этом цветущем обмане, в этой красивой, равнодушной вечности. А мне почему-то кажется, что этого я себе позволить уже не могу. Не сейчас. Не после всего. Я разворачиваюсь и шагаю к выходу, чувствуя за спиной не обещанный покой покой, а пустоту. И только у самого края, уже почти переступив границу сада, я позволяю себе один короткий взгляд назад.       Там всё так же тихо.       Там всё так же цветёт.