Записи Сумасшедшего

...

В этой квартире царил особенный холод. Он не проникал с улицы и не просачивался сквозь щели в оконных рамах. Он рождался внутри, исходя из молчаливых стен, пропитанных запахом алкоголя и разочарования, и из самого сердца Саши. Ей всего девятнадцать с половиной лет, но кажется, что она уже прожила сто, и все они были похожи на ноябрь. Саша стояла у зеркала в ванной, вцепившись пальцами в края раковины. Белый фаянс был холодным, как лёд. Отражение смотрело на неё тёмными, слишком большими глазами на бледном, почти прозрачном лице. Длинные каштановые волосы, вьющиеся от сырости в квартире, казались ей сегодня особенно тяжёлыми, грязными. Она ненавидела их. Ненавидела это лицо. Ненавидела тишину, которую через мгновение нарушат…! — Сумасшедшая! Ты опять воду попусту транжиришь? Я всё слышу! Голос матери пробился сквозь дверь, хриплый, с характерной осклизлой ноткой уже выпитого. Саша вздрогнула, но не повернулась. Она медленно закатала рукава чёрной майки, которую носила под свитером каждый день, как доспехи, как вторую кожу. — Не одна живёшь! Выходи давай! На внутренней стороне предплечий, от запястий почти до локтей, лежал архипелаг шрамов. Старые, белые и тонкие, как паутинка. Свежие, розовые и припухлые. И несколько совсем новых, алеющих тонкими полосками, которые она провела вчерашней ночью, когда крики из комнаты матери превратились в невнятное бормотание, а потом в храп. Боль была острой, чистой, почти математической. Она прочерчивала границу: вот она, Саша, а вот — весь остальной мир, который хочет её растворить, сломать, назвать сумасшедшей. Да даже если и НЕ ей, не этим сладким-сладким словом, то всегда будет подтекст «ничтожество» или что-то в этом роде.

В-с-е-г-д-а

«Сумасшедшая». С двенадцати лет. С того дня, когда она впервые закричала в ответ, заткнув уши, и разбила свою чашку с котятами. Потом были тихие слёзы в подушку, панические атаки в школьном туалете, ощущение, что кожа сходит с неё клочьями, хотя смотрела в зеркало — цела. И всё это мать тренировала одним словом, выдыхая его с едким дымом дешёвой водки:

«Ты просто сумасшедшая. Вся в своего папочку. Сбежал, сволочь, и тебе того же надо?»

От отца остался только запах табака «Беломор» в старой шкатулке для пуговиц и пачка невыплаченных счетов, пожелтевших, как осенние листья. Иногда Саше казалось, что она и сама вот-вот рассыплется в такой же трухе. — Я жду. - вновь послышался голос матери из-за тонких стен, Она натянула рукава, поймав последний взгляд на свои тайные знаки. Затем поспешно, хоть и еле, вышла из ванной, скользя по стене, как тень.

...

Через некоторое время, мать уже сидела на кухне за столом, уставленным пустой бутылкой, пепельницей с окурками и смятой пачкой сигарет. Её лицо, когда-то, наверное, красивое, теперь было одутловатым, с прожилками лопнувших капилляров на щеках. — Смотришь на меня, как привидение, — хмыкнула мать, зажигая новую сигарету. — Куда собралась? В свою нору? — В библиотеку, — тихо сказала Саша, уже надевая поношенное чёрное пальто. — Ага, в библиотеку. Там, небось, мальчики? Или опять будешь просто сидеть и смотреть в стену? Нормальные люди в твои годы на дискотеки ходят, целуются, а ты… Ты даже не девушка. Ты ходячая проблема. Каждое слово впивалось, как иголка. Саша чувствовала, как под рукавами начинает саднить, как будто шрамы оживают, готовые вот-вот разорвать её жалкую высушенную плоть в клочья. Она молча завязала шарф, не поднимая глаз. — Деньги оставила на столе, — буркнула мать, отворачиваясь к окну, за которым моросил тот самый колючий ноябрь. — Только на хлеб и макароны. Никаких твоих «вкусняшек». Не заслужила. Саша выскользнула за дверь, воняющую кошачьей мочой и сыростью подъезда. Воздух с улицы, холодный и влажный, ударил в лицо, но это был чистый холод. Он не давил. Он просто был. В какой-то степени даже оберегал, словно ангел хранитель. Она шла не в библиотеку. Она шла в парк, который зимой пустел, превращаясь в её личную, вымерзшую вселенную. Там, на замёрзшем озере, под скрипящими голыми ветвями ив, она могла дышать. Она могла просто быть. И думать о нём. Об Алексе, как о чем-то небывалом и чудесном. Они пересеклись пару месяцев назад, почти случайно. Она уронила книгу — сборник стихов Цветаевой, потрёпанный, зачитанный до дыр. Он поднял, поймав на лету, и улыбнулся. Улыбка была неожиданной, как вспышка солнца из-за туч. Широкая, искренняя, слегка глуповатая (но зато настоящая). У него были чёрные, небрежно собранные в хвостик волосы, и резинка с маленькими клубничками выглядела настолько нелепо и мило, что у Саши на мгновение перехватило дыхание. А глаза… Голубые, как небо после грозы, как море на открытках из тех мест, где она никогда не была. Алекс был противоположностью всему её миру. Он громко смеялся, легко говорил с незнакомцами, двигался с какой-то грациозной уверенностью животного, которое знает, что его среда обитания — дружелюбна. Он учился в колледже на повара, жил с родителями в уютной квартире в центре, и его самые большие трагедии, о которых он рассказывал, смеясь, были связаны с подгоревшими кремами или падением с качелей в детстве, оставившим маленький шрам у него на шее. Он был ходячим комфортом. Тёплым летним закатом в её ноябрьской душе. Саша села на холодную скамейку у озера, достала телефон. Одно сообщение. От него. «Привет! Ты где? На парах скучняк. Мечтаю о горячей пицце и просмотре глупых видосиков до упора. Как ты?» Просто. Без требований. Без подтекста. Он спрашивал «как ты» и действительно ждал ответа. Люди так не делали. В её мире так не делали. Она долго смотрела на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? «Всё как всегда. Мать пьяная. Я хочу резать свою кожу. Я сумасшедшая, ты знал?» Нет. Она написала: «В парке. Холодно. Но красиво». Через минуту пришел ответ: «Красиво и холодно — это про тебя. Держись там. Вечером позову тебя в голосовой, если хочешь? Могу почитать что-нибудь вслух. Или просто помолчим». Глаза Саши наполнились слезами. От этой простой, необременительной доброты. От того, что кто-то предлагал просто помолчать вместе. Она прижала телефон ко лбу, чувствуя, как по её рукам под рукавами пробегает жар. Не от боли. От чего-то другого. От стыда? От надежды? От страха, что это всё иллюзия, которая вот-вот рухнет? Она снова взглянула на озеро, покрытое первым, ещё хрупким льдом. Под ним — темная, холодная вода. Но сверху лёд был чистым, почти прозрачным, и сквозь него пробивался тусклый солнечный свет. Очень слабый. Но он был.

Она ответила: «Хочу».

Всего одно слово. Но для неё, для её вселенной, это было как первый шаг на тонкий, хрустящий лед. Страшно. Опасно. Но невозможное уже случилось — кто-то протянул руку. И ей, впервые за долгие годы, захотелось не оттолкнуть её, а ухватиться, даже если от этого тепло его пальцев обожжёт её холодную кожу. Она сидела на скамейке ещё долго, пока холод не начал проникать сквозь подошву ботинок и тонкое пальто. Но внутри, глубоко в груди, где обычно была пустота и лёд, теперь тлел маленький, едва уловимый уголёк. Он был размером с клубничку на резинке в волосах у Алекса. И этого было достаточно, чтобы встать и пойти обратно. В дом. К матери. К жестоким и дряхлым стенам, при виде которых хотелось выть. Она знала, что вечером её ждёт голос Алекса. Такой тёплый, бархатный, смеющийся.... И, возможно, минута тишины, разделённая с другим человеком. Не одиночества. А тишины.

Это было ново. Это было страшно.

Это было всё, что у неё было.

....