Записи Сумасшедшего

.

...

Вечер наступал рано, ноябрьский, беспросветный, словно кто-то гигантской черной тушью замазал небо над городом. В квартире пахло тлением: прокисшими тарелками в раковине, пылью, въевшейся в портьеры, и все тем же сладковато-горьким запахом алкогольных испарений, которые, казалось, пропитали даже штукатурку. Саша закрылась в своей комнате — каморке, бывшей когда-то кладовкой, где едва помещались узкая кровать, старый письменный стол и стопка коробок с хламом, который мать никак не могла выбросить. Здесь был ее бункер. Ее крепость. Ее тюрьма. Она сидела на кровати, обхватив колени, и уставилась в экран телефона. На часах было почти девять. Алекс сказал «вечером». А что такое «вечер» для такого, как он? Для человека, у которого дома пахнет печеньем и кофе, где можно громко смеяться, не боясь спровоцировать лавину крика? Может, его вечер уже начался — с той самой пиццы и глупых видосиков, а про нее он уже забыл? Мысли кружились в голове, набирая скорость, как торнадо из осколков стекла. Знакомый, изматывающий вихрь. «Он просто вежливый. Ему жалко тебя, уродку в чёрном, которая в парке осенью сидит. Он увидел порезы? Нет, не мог, рукава всегда закрыты. А если догадывается? Он испугается. Все боятся сумасшедших. Мать права. Мать всегда права. Лучше отменить. Сказать, что заболела. Умереть. Перестать существовать…» Она сжала веки, пытаясь физически выдавить этот шум. Дыхание участилось, комната поплыла, стены начали медленно сходиться. Предвестник паники. Знакомый ужас. Ее рука сама потянулась под рукав, к ребристой поверхности старого шрама, ища якоря, точки концентрации, боли, которая вернет ощущение реальности. В этот момент телефон завибрировал у нее в ладони, заиграла мелодия — простая, инструментальная. Он звонил. Не писал. Звонил. Саша вздрогнула так, будто её ударило током. Панический порыв — отклонить вызов, спрятаться. Но палец, дрожа, коснулся зеленой иконки. — Ал… Алло? — её голос прозвучал сипло, чужим шёпотом. — Привет! — из трубки вырвался поток тепла и жизни. Голос Алекса был немного приглушенным, будто он лежал, вокруг слышался отдаленный смех и звук телевизора— Я не помешал? Ты как там, не замерзла окончательно в своём парке? — Нет… Я уже дома, — сказала Саша, прижимая телефон к уху так сильно, что начало болеть. Она вжалась в угол кровати, стараясь стать меньше, незаметнее для шумов за стеной. — Отлично! У нас тут семейный просмотр какого-то дурацкого ток-шоу, я сбежал в свою берлогу. Вся комната в запахе печеного картофеля, папа сегодня кулинарил. Саша не могла представить эту картину. «Семейный просмотр». «Папа кулинарил». Это были понятия из другой вселенной, как описания жизни на Марсе. — Звучит… уютно, — с трудом выдавила она с лёгким хрипом в голосе — Ага, пока мама не начала критиковать причёски ведущей, — засмеялся он. В его смехе не было злобы, лишь легкая, снисходительная нежность. Потом в трубке воцарилась тишина, но не пугающая — ожидающая, наполненная. — Хочешь поговорим, а можем просто помолчать. Я могу положить телефон рядом, делать свои дела, а ты… будь. Если захочешь сказать что-то — скажешь. Если нет — так тоже нормально. Я тебя не заставляю У девушки перехватило горло. Ком встал такой тугой и горячий, что она не могла вымолвить ни слова. Она лишь кивнула, потом, осознав, что он не видит, прошептала в звонок: «Да». — Отлично, — его голос стал еще тише, будто он прилёг. — Тогда я… не знаю, буду шелестеть страницами. Я тут старый комикс нашел, «Призрачный гонщик». Полная ерунда, но рисунки классные. Она услышала мягкий шелест бумаги, его ровное, спокойное дыхание. И все. Больше ничего не требовалось. Не нужно было придумывать темы для разговора, шутить, казаться нормальной. Он просто был там. На другом конце провода. Дышал. Шуршал страницами. Изредка тихо посмеивался про себя над картинками. Саша медленно опустилась на подушку, все еще прижимая телефон к уху. Шум в голове начал стихать, отступать под мерный, гипнотический звук его присутствия. Она закрыла глаза. Впервые за долгое время её мышцы, вечно собранные в комок ожидания удара, начали понемногу расслабляться. Тишина длилась минуты, которые растягивались в сладкую, липкую вечность. Она начала замечать другие звуки: скрип его кровати, когда он поворачивался, лай собаки на улице сквозь его открытое окно, далекий гул трамвая. Его мир, такой живой и безопасный, тонкой струйкой просачивался в её бункер, разбавляя ядовитый воздух. — Знаешь, — вдруг сказал он так тихо, что это было почти интимно, — у меня на шее, сзади, есть дурацкий шрам. От качелей. В шесть лет решил, что могу раскачаться до горизонта, слетел, ударился о железную опору. Родители тогда перепугались до смерти. Хаха... Саша замерла. Он делился шрамом. Не тем, что внутри, а настоящим, физическим. Как будто устанавливал мост. — Б… больно было? — с лёгкой дрожью в голосе и недопониманием спросила она, чувствуя, как её собственные шрамы под рукавами будто откликнулись легким жжением. — По-моему, я больше орал от обиды, что меня прервали в самый интересный момент, — рассмеялся он. — А ты? Остались какие-нибудь дурацкие шрамы из детства? Вопрос повис в эфире, острый как бритва. Сердце Саши колотилось где-то в горле. Она представила, как говорит: «Да, у меня их полно! Но не из детства. Я их делаю сама. Острым лезвием от точилки. Чтобы чувствовать что-то, кроме пустоты. Чтобы наказать себя. Чтобы проверить, живая ли я еще». Она сглотнула этот ком правды, горький и колючий. — Нет, — солгала она хриплым шёпотом. — Не осталось. — Повезло, — легко сказал Алекс, не выражая ни капли недоверия. — А то я тут как урод какой-то Она чуть не фыркнула — судорожный, неуверенный звук, больше похожий на всхлип. Это была попытка смеха. Первая за… она и не помнила, за сколько. — Ты не урод, — пробормотала она. — Спасибо, что прояснила, — ответил он, и в его голосе снова заиграла улыбка. — Ой, папа зовёт есть тот самый картофель. Придётся ненадолго прервать наше молчаливое собрание. Ты… ты же не против, если я позвоню завтра? Можно не разговаривать. Или... Просто приходи. Я могу кинуть адрес. Сможем что-нибудь почитать вместе... Я сегодня, кстати, практиковался в выразительном чтении по комиксу. Монолог Призрачного гонщика просто огонь. «Позвонить завтра». Не «может быть», не «увидим». Конкретное, простое предложение, брошенное в её пустоту как спасательный круг. — Да, — быстро сказала Саша, боясь, что он передумает. — Я… буду ждать.. Твоего звонка, да. — Супер. Тогда держись там. И… Саш? — Да? — Спасибо, что взяла трубку. Он положил трубку. Линия оборвалась. Саша ещё долго лежала в темноте, прижимая к груди нагретый от разговора телефон. В комнате было тихо, если не считать приглушенных всхлипываний телевизора из-за стены. Но в голове наступила непривычная, звенящая тишина. Тот внутренний вихрь, что терзал её час назад, улёгся, усыплённый бархатным голосом и звуком перелистываемых страниц. Она медленно закатала рукав и провела кончиками пальцев по рядам шрамов. Сегодня они не звали её, не требовали пополнения. Сегодня они были просто частью её ландшафта, холодным, но безмолвным. Боль, жаждавшая вырваться наружу через лезвие, утихла, убаюканная чем-то другим. Незнакомым. Тёплым. За дверью вдруг раздался грохот — мать, видимо, уронила что-то. Потом грубый кашель и бормотание себе под нос. Обычный звуковой фон её жизни. Но сегодня он казался дальше, как будто между ней и этим миром появилась тонкая, невидимая перегородка — голос в телефоне, шуршание страниц, смех над глупым комиксом. Она знала, что это ненадолго. Знала, что завтра мать снова будет кричать, что счета нужно оплачивать, что мир снова навалится всей своей ледяной тяжестью. Знала, что её собственные демоны не исчезли, они лишь притихли, затаились в тени, ожидая своего часа. Но сегодня, в эту ноябрьскую ночь, у неё было что-то новое. Обещание. Обещание завтрашнего звонка. Обещание тишины, разделённой с другим человеком. И это обещание грело слабее, чем батарея, но сильнее, чем всё, что она знала до этого. Она повернулась на бок, лицом к стене, и втянула голову в плечи, как делала всегда. Но в этот раз в позе эмбриона было не только отчаяние. Была и капля странного, непонятного ожидания. Она зажмурилась, пытаясь удержать в ушах эхо его голоса, теплого, как оранжевый закат, которого она никогда не видела из своего окна, выходящего на грязный двор-колодец. И пока за стеной гремел хриплый кашель её матери, Саша впервые за долгие-долгие годы уснула не со слезами на щеках, а с едва уловимым, неузнаваемым ощущением на губах, которое через много дней она смогла бы назвать — подобием улыбки.

...