Записи Сумасшедшего

.

...

Тот инцидент, как ни странно, не отдалил их, а установил новые, более чёткие правила игры. Границы были обозначены огнём и паникой, и Алекс научился их видеть. Он стал ещё осторожнее, ещё внимательнее к её реакциям. Его прикосновения — редкие, незначительные — всегда теперь были предварены вопросом в глазах или тихим: «Можно?». Это одновременно успокаивало Сашу и заставляло чувствовать себя уродливой, сломанной игрушкой, с которой нужно обращаться в белых перчатках. Но это был компромисс, на который она была готова. Зима сдавала позиции. Февраль выдался на удивление мягким, с оттепелями, превращавшими улицы в месиво грязного снега и слякоти. В квартире Саши стало ещё тяжелее дышать — сырость проступала пятнами на стенах, а мать, получив пенсию и немного денег от продажи каких-то бабушкиных сережек, ушла в запой с новыми силами. Теперь это были не просто пьяные крики, а что-то более мрачное, молчаливое и опасное. Она могла часами сидеть в темноте на кухне, курить и смотреть в одну точку, а потом, встретив взгляд Саши, бормотать что-то невнятное и зловещее: «Он придёт… за тобой… всех заберёт…» Кто «он» — отец, смерть, некий мстительный дух — оставалось загадкой. Но атмосфера пропиталась паранойей. Именно в один из таких дней, вернувшись с подработки (она наконец-то отважилась взять небольшой заказ на перевод), Саша застала дома необычную тишину. Не тревожную, а пустую. Дверь в комнату матери была приоткрыта. Саша, преодолевая отвращение, заглянула внутрь. Мать лежала на кровати, одетая, и крепко спала, храпя. Рядом на тумбочке — пустая бутылка и охапка странных, нездешней красоты вещей: три стебля белых лилий, завёрнутых в тонкую целлофановую плёнку. Цветы. Белые лилии. В их доме, где даже искусственный кактус покрылся пылью и забытьём. Это было настолько абсурдно и выбивалось из реальности, что у Саши похолодело внутри. Откуда? На какие деньги? Или… это подношение? Кому? Она осторожно взяла одну лилию. Холодный, восковой лепесток дрогнул у неё в пальцах. Цветок был свежим, только что срезанным, с капельками воды на плёнке. Запах ударил в ноздри — тяжёлый, сладковато-удушливый, похожий на запах дорогих духов и… чего-то ещё. Что-то в этом аромате, смешанном с запахом перегара и табака, вызывало у неё тошноту. Это был запах ритуала. Запах безумия, одетого в красивую, трагическую обёртку. Она быстро положила цветок на место и ретировалась в свою комнату, захлопнув дверь. Но запах лилий, казалось, просочился сквозь стены. Он висел в воздухе, навязчивый и похоронный. Вечером она рассказала об этом Алексу по телефону, сбивчиво, путаясь в словах. — Лилии? Белые? — его голос стал серьёзным. — Это… мрачновато. Они же часто на похоронах. (Автор молча плакал в сторонке, пока искал эту информацию) — Я знаю, — прошептала Саша. — Мне страшно. Она что-то замышляет. Или уже сошла с ума окончательно. — Может, просто купила, потому что понравились, — попытался найти рациональное объяснение Алекс, но сам, похоже, в это не верил. — Ладно. Завтра суббота. Я приеду к тебе. Не внутрь, просто подъеду. Мы куда-нибудь уйдём. На весь день. Хочешь?

Она хотела. Отчаянно.

...

На следующий день Алекс, как и обещал, ждал её во дворе в полдесятого утра. Но не пешком. Он приехал на велосипеде. Не на каком-то гоночном, а на стареньком, потрёпанном горном велосипеде с широкими покрышками, на котором явно катался и зимой, и летом. Он стоял, прислонившись к седлу, и что-то проверял на фонаре. Увидев её, он улыбнулся, но улыбка была осторожной, будто он боялся её спугнуть. — Поехали кататься? — просто спросил он. — Есть один парк на окраине, там дорожки чистят, и людей почти нет. Или куда хочешь. Саша кивнула. Идея уехать как можно дальше на физическом транспорте, а не на метро, казалась гениальной. Она села на раму перед ним, скрестив ноги, как делала в детстве, только теперь его руки, обнимавшие её с двух сторон, чтобы держать руль, вызывали не детский восторг, а нервную дрожь. Но он был осторожен, не прижимал её к себе, просто создавал кокон безопасности. — Держись, — сказал он, и они поехали. Ветер бил в лицо, холодный и свежий, смывая спёртый запах дома. Они мчались по почти пустым улицам, обгоняя редких прохожих. Алекс иногда комментировал дорогу, смеялся, когда они влетали в сугроб, и велосипед на мгновение терял управление. Это было физическое, простое освобождение. На несколько часов Саша почти забыла про лилии, про запах безумия в своей квартире. Они вернулись к её дому уже затемно, уставшие, раскрасневшиеся от мороза и скорости. Алекс проводил её до подъезда, катя велосипед рядом. — Ты уверена, что хочешь туда? — спросил он, глядя на мрачный фасад. — Можешь… ну, ты знаешь. Предложение в силе. Она покачала головой. Не сегодня. Она была измотана, но не готова к такому прыжку. К тому же, нужно было проверить, что там, внутри. — Ладно. Звони в любое время, если что. Я на связи. Он обнял её — быстрым, лёгким, дружеским объятием, спросив перед этим глазами разрешения. Она кивнула. Его тепло на мгновение отогнало холод.

...

В подъезде пахло, как всегда, кошачьей мочой и сыростью. Но когда она открыла дверь в квартиру, её ударило в лицо тем же самым, но теперь в разы усиленным, запахом — сладким, густым, трупным. Запах лилий. Она замерла в прихожей. В квартире горел свет. Не тусклый, а яркий, как на каком-то мерзком празднике. И было тихо. Слишком тихо. — Мама? — тихо позвала она.

Ответа не было.

Шаг за шагом, сердце колотясь где-то в горле, она двинулась на кухню. Пусто. В гостиной — пусто. Её собственная комната — нетронута. Оставалась только комната матери. Дверь была приоткрыта. Из-под неё струился тот же невыносимый цветочный аромат, смешанный теперь с чем-то металлическим, знакомым и ужасным.

Саша толкнула дверь..

Первое, что она увидела — это белое. Белые лепестки, десятки, сотни лепестков, устилавшие пол, кровать, тумбочку. Это были те самые лилии, но теперь они были не в букете. Они были… разорваны. Растерзаны. В клочья, как какая-то ничтожная бумага. Лепестки оторваны и разбросаны с какой-то методичной, безумной тщательностью. Стебли, голые и липкие от сока, валялись в углу, как обглоданные кости. А в центре этого лепесткового ада, на кровати, сидела её мать. Она была одета в своё лучшее, давно вышедшее из моды платье. Волосы были прибраны. На лице — странное, застывшее выражение, не то экстаза, не то полного опустошения. В руках она держала кухонный нож. Не тот, которым режут хлеб, а длинный, узкий, для разделки мяса. Лезвие было чисто вымыто, но на рукоятке и на пальцах матери были бурые, липкие пятна. И самое ужасное — её руки, вернее, то, что с ними было сделано. Предплечья, от запястий до локтей, были исполосованы глубокими, неровными порезами. Не теми аккуратными, параллельными линиями, что были у Саши. Это были дикие, рваные раны, некоторые зияли, обнажая нечто более тёмное, чем просто кровь. Кровь запеклась на коже, пропитала ткань платья на коленях, каплями застыла на белых лепестках, разбросанных вокруг, как лепестки роз на брачном ложе. Мать медленно подняла на Сашу глаза. В них не было ни боли, ни осознания. Только пустота, затянутая сладкой дымкой безумия. — Пришла, — хрипло произнесла она. Голос был безжизненным. — Я их… для тебя. Белые лилии. Чистые. Ты же любишь их? В отличие от меня. Правда... Я… испачкала всё. Ха-ха.. Ха Она посмотрела на свои изуродованные руки, как будто видя их впервые. — Хотела… вырезать эту грязь. Всю. Но она… Саша стояла на пороге, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. Картина была настолько сюрреалистичной, настолько выходящей за грань любого кошмара, что сознание отказывалось её принимать. Это было как смотреть на чужую, очень плохую инсталляцию современного искусства. Только запах — сладкий, цветочный и медный, кровяной — возвращал её в реальность. — Мама… нож… отдай нож, — выдавила она, голос её дрожал. — Нож? — мать посмотрела на предмет в своей руке с легким удивлением, как на забытую вещь. — Ах, да… Он острый. Очень. Режет… как по маслу. Хочешь попробовать? Она протянула руку с ножом в сторону Саши. Движение было медленным, неуклюжим. Кровь с рукояти капнула на белый лепесток, прожевав в нём тёмную дыру. Это движение, эта капля стали спусковым крючком. Паралич отпустил. Саша отшатнулась, вылетела из комнаты, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Её трясло, как в лихорадке. Нужно было звонить. В скорую. В полицию. Куда угодно. Она вытащила телефон. Руки дрожали так, что она едва могла попасть пальцем по кнопкам. Набрала «103». Поднесла к уху. Гудки. Бесконечные гудки. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни крика, ни стона. Только эта зловещая тишина, пропитанная запахом лилий и крови. Наконец, на том конце провода взяли трубку. Женский голос, уставший, безэмоциональный. — Скорая помощь. — Здесь… здесь человек… она порезала себя. Много. Крови… лилии… — Саша пыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы от света. — Адрес. Она автоматически выдала адрес. Голос на том конце что-то спросил про состояние, про сознание, но Саша уже почти не слышала. Её взгляд упал на щель под дверью. Оттуда медленно, неспешно, как расползающееся пятно, выползала тонкая, тёмно-красная струйка. Она ползла по грязному линолеуму, устремляясь куда-то в сторону кухни. Саша бросила телефон, он упал на пол. Она отпрыгнула от двери, как от чего-то раскалённого. Кровь. Её было много. Слишком много. А тишина… Она не помнила, как оказалась на кухне, как схватила со стола почти пустую пачку сигарет матери и зажигалку. Её пальцы сами нашли самокрутку, дрожа поднесли огонь. Она затянулась глубоко, до головокружения. Никотин ударил в мозг, немного проясняя сознание. Нужно было что-то делать. Нужно было зайти туда. Остановить кровь. Но её ноги не слушались. Страх был сильнее. Страх перед этим белым и красным кошмаром, перед пустыми глазами матери, перед этим ножом. Время потеряло смысл. Может, прошло пять минут, может, полчаса. Потом в подъезде раздались тяжёлые шаги, громкий стук в дверь. «Открывайте! Скорая!» Саша, как во сне, побрела открывать. В дверь ввалились два фельдшера — мужчина и женщина, с сумками. Они сразу почуяли запах. — Где пациент? Саша молча указала на дверь. Мужчина толкнул её. Дверь поддалась. Саша стояла в коридоре, слыша, как там, внутри, раздаётся спокойный, деловой голос: «Жива. Пульс слабый. Вены? Артерии? Видно плохо. Наложить жгуты. Давай капельницу». Потом звук разрываемой упаковки, шуршание бинтов. Ни крика, ни сопротивления. Мать, похоже, была без сознания или в полном отключении. Женщина-фельдшер вышла из комнаты, её перчатки были в крови. — Это ваша мать? Что случилось? — Я… не знаю. Я пришла, а она уже… так. — Она психически больна? Употребляет? — Да… и то, и другое. Фельдшер кивнула, без эмоций, видя такое каждый день. — Собирайте необходимые вещи, документы. Поедете с нами в приёмный покой. И… вызовите полицию, они должны быть проинформированы. Полиция. Документы. Больница. Мир сузился до этих понятий, до чётких, безличных инструкций. Это было даже хорошо. Не нужно было думать, чувствовать. Нужно было действовать. Она собрала в сумку паспорт матери, свою медицинскую карту, какие-то деньги. Когда выходила из квартиры, оглянулась. Дверь в комнату матери была распахнута. Фельдшеры уже несли её на носилках, завёрнутую в серебристое спасательное одеяло, с капельницей в руке. Её лицо было серым, как пепел. А на полу, среди моря белых, окровавленных лепестков, валялся тот самый нож. Его взяли в пакет, как вещдок.

...

В машине скорой Саша сидела на узком сиденье, глядя в маленькое окошко на мелькающие огни города. Рядом на носилках лежала мать, её дыхание было хриплым, едва слышным. Запах лилий преследовал их даже здесь, смешиваясь с запахом антисептика. В приёмном покое был ад. Яркий свет, крики, суета. Мать увезли куда-то дальше, в реанимацию или в операционную. Сашу оставили в коридоре заполнять бумаги. Она писала, механически, дрожащей рукой. Потом приехали полицейские, задали те же вопросы. Она снова отвечала «не знаю». Они смотрели на неё с подозрением, но без особого интереса — очевидный случай психически нестабильного человека с суицидальными наклонностями. Когда все формальности были окончены, и стало ясно, что мать останется в больнице, её переведут в психоневрологический диспансер, и в ближайшие дни от Саши ничего не требуется, её выпустили на улицу. Было около трёх часов ночи. Она стояла у входа в больницу, глотая ледяной воздух. Тело ломило, голова была тяжёлой, как чугунный шар. Но внутри была только пустота. Ни страха, ни горя, ни облегчения. Пустота и этот навязчивый, призрачный запах лилий в ноздрях. Она достала телефон. На экране было несколько пропущенных звонков и сообщений от Алекса. Последнее: «Саш, ты как? Всё тихо?» Она набрала его номер.Он ответил на первом гудке, его голос был сонным, но тут же прояснился от тревоги. — Саша? Что случилось? (Бедный парень) — Алекс… — её голос сорвался. Она не могла говорить. Только тихо, безнадёжно рыдала в трубку. — Где ты? — его голос стал резким, чётким. — Назови место. Я сейчас же выезжаю. Она прохрипела адрес больницы.

...

Через сорок минут, которые показались вечностью, она увидела его. Он мчался по пустынной ночной улице на своём велосипеде, без шапки, куртка нараспашку, лицо искажено усилием и страхом. Он резко затормозил прямо перед ней, бросил велосипед на землю и бросился к ней. — Боже правый… — он обнял её, и она вжалась в него, как в последнее убежище. Он пах ветром, холодом, потом и простым мылом. Никаких лилий. — Что случилось? Ты ранена? — Нет… это не моя, — прошептала она. — Это её. Мамина. Она… с лилиями. Она пыталась объяснить, но слова путались, превращаясь в бессвязный, кошмарный рассказ про белые лепестки, нож и реки крови. Алекс слушал, не перебивая, лишь крепче сжимая её в объятиях. Его тело дрожало — то ли от холода, то ли от адреналина. — Всё, хватит, — сказал он, когда она замолчала, исчерпав силы. — Ни слова больше. Поедем ко мне. — Как? — тупо спросила она, глядя на велосипед. — На нём. Я повезу. — Он поднял велосипед, сел на него. — Садись на раму. Держись за меня. Крепко. На этот раз она не сопротивлялась. Она была пустой скорлупой. Она села боком на раму, обхватила его за талию, прижалась лицом к его груди. Он накрыл её своей распахнутой курткой, стараясь защитить от ветра, и тронулся с места. Ночной город проносился мимо. Она не видела улиц, только огни, растягивающиеся в полосы. Она чувствовала ритм его сердца, напряжение его мышц, когда он крутил педали в гору. Он вез её. Спасал. На своём стареньком железном коне. Это было одновременно абсурдно и невероятно правильно.

...

В его доме было тихо и темно. Родители спали. Он провёл её на цыпочках в свою комнату, усадил на кровать, снял с неё промокшую куртку. — Ты промёрзла насквозь. Сейчас. Он ушёл и вернулся с большим стаканом тёплого, сладкого чая и с тазом с горячей водой. — Держи. Пей. А ноги опусти сюда, согрей. Он сам снял с неё мокрые ботинки и носки, опустил её ледяные ноги в таз. Тепло обожгло, и она снова расплакалась — тихо, беззвучно, слезы просто текли по лицу и капали в чашку с чаем. Алекс сел рядом на пол, обнял её за талию, прижав голову к её колену. Он не задавал вопросов. Он просто был там. Дышал. Грел её ноги в воде своими руками. — Я… я ничего не почувствовала, — прошептала она сквозь слёзы. — Когда увидела… я не испугалась за неё. Я испугалась СЕБЯ. И мне было… противно. А она… она могла умереть. — Но не умерла, — тихо сказал он. — Её спасли. И ты сделала всё, что могла. Ты вызвала скорую. Ты не виновата в её безумии. И в своих чувствах — тоже. Он поднял голову, посмотрел на неё. Его глаза в полумраке комнаты были тёмными, серьёзными. — Ты больше не вернёшься в ту квартиру. Никогда. Ты останешься здесь. Это не обсуждается. Поняла? Она смотрела на него, на его решительное, уставшее лицо, на его руки, согревающие её ноги. И в пустоте внутри что-то дрогнуло. Не радость. Не счастье. Что-то другое. Ощущение конца. И начала. Одновременно. Она кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Я останусь. Он вздохнул с таким облегчением, как будто сбросил гирю. — Отлично. А теперь пей чай и грейся. Завтра… завтра разберёмся со всем. А сегодня… просто спи. Когда она выпила чай и он убрал таз, он постелил ей на своей кровати, а сам взял спальник и собирался лечь на пол. — Алекс, — остановила она его. — Не надо на полу. Здесь… места хватит. Он посмотрел на неё, вопросительно. — Я не буду… я не… — Я знаю, — сказала она. И это была правда. С ним она не боялась. Не после сегодняшнего. После лилий и крови его чистое, простое присутствие было как глоток воздуха после удушья. Он кивнул, постелил спальник рядом с кроватью, но остался поверх одеяла, в одежде. Выключил свет. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. — Алекс, — снова позвала она. — Да? — Спасибо, что приехал. — Всегда. Она закрыла глаза. За окном начинался рассвет. Серый, зимний, но всё же рассвет. Запах лилий всё ещё стоял в её ноздрях, как призрак. Но рядом пахло им — потом, ветром, усилиями и верностью. И его запах был сильнее. Он был запахом жизни. Даже если эта жизнь начиналась среди обломков и в морозном воздухе, от которого стыли не только ноги, но и душа. Он был рядом. Приехал на велосипеде. Увёз. И это пока что было единственным, что имело значение.

...