Записи Сумасшедшего

.

...

Первое утро в чужом доме началось с запаха. Не тяжёлого аромата лилий и крови, а лёгкого, ванильного, сдобного — запаха свежей выпечки. Саша открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где она. Потолок был белым и чистым, без трещин и паутины. Свет из окна падал мягко, через тюлевую занавеску. Тишина была густой, мирной, наполненной лишь тиканьем часов где-то вдалеке и редкими звуками с кухни. Она лежала на кровати Алекса. Он сам спал рядом, на полу, в спальнике, свернувшись калачиком, его чёрные волосы растрепались по подушке. Он выглядел моложе во сне, почти мальчишкой. Стыд и неловкость накатили на неё волной. Она вломилась в его жизнь, в его дом, со своим месивом из кошмаров. Теперь его родители знают, что здесь какая-то девушка, сбежавшая от сумасшедшей матери. Что они подумают? Наверняка попросят уйти. И будут правы. Она осторожно приподнялась, стараясь не скрипеть пружинами. Надо было одеться и… что? Уйти? Куда? В ту квартиру, теперь пустую и проклятую, но свою? Или просто исчезнуть? — Ты уже проснулась? — хриплый от сна голос заставил её вздрогнуть. Алекс повернулся, потянулся, щурясь на свет. Увидев её сидящей, он мгновенно пришёл в себя. — Как ты? Выспалась? — Да… да, — прошептала она, отводя взгляд. — Мне… мне нужно идти. Не хочу создавать неудобства. Он сел, его лицо стало серьёзным. — Никуда ты не идёшь. Ты остаёшься. Мы вчера договорились. — Но твои родители… — Они в курсе. Я всё им рассказал. Ну, не все страшные подробности, но суть. В этот момент дверь в комнату тихо приоткрылась. На пороге стояла невысокая женщина с добрым, слегка озабоченным лицом и в фартуке в горошек. Мама Алекса. — А, проснулись, — сказала она мягко. Её взгляд скользнул по Саше, но в нём не было ни осуждения, ни любопытства — лишь спокойное, хозяйское внимание. — Саша, я так поняла? Я Ольга Николаевна. Завтрак на столе. Иди, мойся, располагайся. Полотенце свежее в ванной на вешалке. Алекс, не задерживай девушку. И она ушла, оставив дверь приоткрытой. Всё. Никаких допросов. Никакого «а кто ты такая». Просто «завтрак на столе». Саша сидела, ошеломлённая. Алекс улыбнулся её растерянности. — Видишь? Всё нормально. Мама у нас человек дела. Папа на работе уже. Идём умываться?

...

Ритуал утреннего умывания в чистой, светлой ванной с кафелем, на котором не было ни одного скола, и с зеркалом, в котором не было трещин, казался почти сакральным действом. Чужая, но мягкая зубная щётка в упаковке, новое полотенце. Всё было просто, но от этой простоты снова подступали слёзы. Здесь всё было нормально. За столом на кухне её ждала сказка: свежий, ещё тёплый творожный пирог, сметана, сыр, колбаса, чай в красивом заварочном чайнике. Ольга Николаевна разливала чай, спрашивала, не холодно ли ей, и говорила о том, что нужно будет сегодня зайти в ту квартиру, собрать самые необходимые вещи. — Алекс сходит с тобой, конечно, — сказала она, как о чём-то само собой разумеющемся. — А пока можешь пожить в нашей кладовке. Мы её немного освободили. Там есть кровать и стол. Остальное подвезём, что нужно. Она говорила так, будто речь шла не о беглянке с психическими проблемами, а о дальней родственнице, приехавшей погостить. Эта бытовая, безоценочная нормальность была для Саши более исцеляющей, чем любые слова сочувствия. Позже, когда они с Алексом пошли в её старую квартиру (он настоял, чтобы они пошли пешком — «прогуляемся, свежим воздухом подышим»), она спросила: — Как ты им… объяснил? Он пожал плечами. — Сказал, что у тебя проблемы дома, серьёзные, что тебе небезопасно, и что ты мой друг. И что я не могу бросить друга в беде. Они… они просто кивнули. Папа сказал: «Делай что должен».

...

В квартире всё ещё стоял тот самый запах — сладкий, смертный. Но теперь он смешался с запахом химии и сырости — кровь отмыли, но пятна остались на линолеуме и на полу в комнате матери. Саша, как лунатик, собрала в сумку свои немногочисленные вещи: одежду, книги, ноутбук, заветную коробочку с мелочами. Она не зашла в комнату матери. Не смогла. Когда они вышли, Алекс взял её тяжёлую сумку себе на плечо. — Всё. Она обернулась, взглянула на грязный фасад своего бывшего дома. Не было облегчения. Была пустота. Но пустота уже другого рода — не от отчаяния, а от того, что страшная глава закончилась. И началась новая. Совершенно неизвестная.

...

Вечером она сидела в своей новой «комнате» — бывшей кладовке, которую действительно очистили, поставили раскладушку, старый, но чистый письменный стол и стул. Комната была крошечной, без окна, но в ней было своё уютное затишье. На столе лежало сложенное свежее постельное белье и полотенце. Кто-то, вероятно Ольга Николаевна, поставил в угол маленький торшер с тёплым светом. Алекс постучал, заглянул. — Устраиваешься? — он протянул ей кружку. — Держи, мама говорит, ромашковый, для успокоения. Она взяла кружку,чувствуя, как тепло растекается по ладоням. — Спасибо. И… передай ей спасибо. За всё. — Передам. — Он постоял в дверях, потом сказал: — Если что-то нужно — я рядом. Моя комната через стенку. Стучи. Или звони. В любое время. Он ушёл. Саша осталась одна. Она села на кровать, огляделась. Четыре стены. Тишина. Но это не была тюрьма. Это было убежище. Она поставила кружку на стол, достала из сумки свою старую, потрёпанную тетрадь. Не дневник. Просто сборник случайных мыслей, стихов, цитат. Она открыла её на чистой странице. Долго смотрела на белизну. Потом вывела одно слово, крупными, неровными буквами:

«Сегодня».

И под ним:

«Завтракала пирогом. В комнате пахнет свежим бельём. Никто не кричит. Я — здесь..». Она закрыла тетрадь, прижала её к груди. Снаружи доносился смех Алекса и звук телевизора из гостиной. Обычные, домашние звуки. Чужого дома. Который, возможно, мог стать своим. Она выпила ромашковый чай, легла на свежие, пахнущие солнцем простыни и закрыла глаза. Впервые за много-много лет она засыпала не потому, что силы были на исходе, а потому, что день закончился. И завтра будет новый. И этот новый день больше не пугал её. Он просто был.

...