Небо над Припятью

      В НИИЧАЗ было светло и тихо — так тихо, как никогда не бывало в Зоне. Первые дни он едва засыпал в этой проклятой тишине, привычки выдёргивали его из дрёмы, заставляя напряжённо вслушиваться, искать стук чужих шагов, тугой шорох воздуха от невидимых аномалий. Вой, чёрт знает чей, на худой конец.       Не было ни ветра, ни шёпота трав. Только мальчишка перед ним шелестел бумагами — доктор Далин, было написано на его бейджике. Дмитрий Далин.       Я убил его отца, подумал Стрелок. Расстрелял без тени сомнения и даже не вспомнил бы сейчас, в которой из капсул тот был.       В зеленоватом осколке стекла, что он положил на стол, отражались ясной сверкающей белизной лампы Института.       Со дня, когда он вынес этот осколок с ЧАЭС, прошёл почти год. Только поэтому Дмитрий Далин держал себя в руках. Это Стрелок понимал каким-то нутряным чутьём, хотя сам до сих пор не мог вспомнить собственного отчества, это здесь, в НИИЧАЗ, ответственная за выдачу карточек ресепшенистка придумала ему новое: Константинович. Угадала или нет, Стрелок не знал. А Дмитрий Валентинович знал своё совершенно точно, и из-за кого у него теперь нет отца — тоже знал.       Его и раньше не было, со странной, незнакомой ожесточенностью подумал Стрелок, в Представителе не было ничего человеческого, кроме оставшихся позади могил. А вот сын Валентина Далина походил на человека куда больше, и поэтому вопросы, с которыми Стрелок пришёл сюда, казались до нелепого неуместными.       Далин оторвался от чтения бумаг.       — Должны быть ещё документы. Здесь только поверхностный план.       — Может, и должны, — сказал Стрелок.       В голове до сих пор кружилось от чистого воздуха, который он вдохнул, засыпая в зелёной живой траве. От подлинной, настоящей весны.       — Там было много документов. Монолитовцев — тоже. А я был всего один, и мой пси-шлем уже… я не хотел полагаться на него дольше нужного.       Прозрачной и ясной, как стрекозиное крылышко. В НИИЧАЗ от сводящей с ума тишины пережимало горло так, что хотелось прокашляться, как после дрянных сигарет, — здесь не было места весне.       Далин ещё раз перелистнул бумаги. По глазам было видно, как ему чудовищно жаль, что нельзя разменять одного Стрелка на ещё одну такую папку. Это у него получалось самым естественным образом — совсем как у профессора Сахарова, милейшего человека, пачками посылавшего сталкеров на верную смерть в пси-поле.       «Не зря Стрелок не доверял…»       — А это? — он повертел в пальцах старую фотокарточку, вложенную между страниц.       — Это фото доктора… Кайманова. — Стрелок сощурился на зеленоватый блик. — Его капсула была пустой.       Далин задумался, но только развёл руками.       — Скорее всего, он погиб двенадцатого апреля, если не был зомбирован. Не припомню никаких дальнейших свидетельств о том, что он жив. Очень жаль… Вторая Катастрофа подарила нам Зону, но плата, которую она за это взяла, была…       Он не договорил.       Его франтовской зажим для галстука был похож на скульптуру, что стояла на площади у «Энергетика». «Мирный атом» — служащий науке, а не войне.       Дым монолитовских костров на улицах Припяти не мог заглушить вонь от разлагающихся человеческих голов, насаженных на шесты, на стальные стержни арматуры. Рядом с ними не получалось представить молодого доктора Далина в его безупречно выглаженном костюме; получалось — только таких, как Васильев, или таких, как Круглов. Когда они наконец добрались до научного модуля на Янтаре, Круглов наконец содрал с головы свой шлем с матовым непрозрачным щитком, и Стрелок увидел его глаза — бешеные, яркие глаза человека, который не остановится ни перед чем.       Не это ли видели и в Стрелке, каким он был до того, как стал Меченым? Не потому ли пришла к нему эта отчаянная весна?       Он подобрал со стола стеклянный осколок. Далин прокашлялся.       — Ваша помощь неоценима для Института, Павел… как вы предпочитаете? Павел Константинович?       Меченый, подумал он, не удержавшись от лёгкой иронии. У него не было имени, не по-настоящему; это молодая ресепшенистка придумала Павла Константиновича в честь собственного брата, это кто-то другой носил кличку Стрелка, в которую он сам врастал понемногу, притирался к ней, как к новой экипировке. Кто-то другой смотрел на него из зеркала в вычищенной до блеска уборной НИИЧАЗ, а он так и остался — врастать брюхом в опаленный хребет ЧАЭС, сквозь защиту комбеза чувствуя жаркое дыхание радиации. Ползком по теплотрассе, прячась от взглядов гауссок. Спиной к бетону в чёрных коридорах Саркофага, молясь на последний рожок патронов и на металлическую сетку, сдавившую виски.       — Можно просто Стрелок, — сказал он.       Директор Института улыбнулся с ощутимой неловкостью, сопровождающей всякую улыбку, сымитированную сугубо из вежливости.       — Конечно. Сталкерские привычки, наверное, не уходят легко. — Он поднялся и протянул руку для прощания; Стрелок пожал её точно так же, сугубо из вежливости. Перед глазами стоял бешеный, до безумия живой Круглов в грязно-оранжевом комбезе «экологов» с пустым автоматом в руках: ему не было места в хрустальном дворце НИИЧАЗ, как Диме Далину не было места на последнем круге чаэсовского ада, рядом с семью разбитыми капсулами. — Буду рад работать с вами. Нам ещё очень многое предстоит сделать.       Стеклянный осколок горячо покалывал свободную ладонь. Он так много времени провёл в защитных комбезах, что и не помнил толком, каково это — когда пальцы чувствуют не сквозь ткань перчаток, а кожей, загрубелой, но по-прежнему до странного чуткой.       В первый раз он стянул их в то солнечное утро, стянул и бросил себе под ноги, счастливый и пьяный; трогал руками траву, зелёную и мягкую, какой никогда не видал в Зоне…       — Да, — сказал Стрелок, — в этом я не сомневаюсь.       Ему пришлось постараться, чтобы не бросить взгляд на давнее фото из папки с документами, которое Далин отложил в сторону. Слишком хорошо здесь запоминали чужие слабости.

***

      Его нашёл Барс посреди отгремевшей весны, в выцветшей желтушно-серой хлипкой траве; ткнулся мокрым носом в лицо, вылизывая от налипшей грязи. Рядом лежал автомат с пустым магазином и рюкзак, в котором сиротливо приютились на самом низу остатки полевой аптечки и толстая папка документов из Х7. Той самой, под Генераторами; он расстрелял в капсулы все оставшиеся патроны и бродил по коридорам лаборатории, разыскивая хоть что-то понятное в научной документации, пока не понял, что голова кружится, и один коридор уже практически не отличим от другого; всё собранное бросил в рюкзак и сбежал через первую попавшуюся портальную аномалию. Они все теперь сбоили, исчезали и вспыхивали, как болотные огни над Затоном, но больше уходить было некуда: над лабораторией высились бетонные лабиринты, полные монолитовцев, этаж за этажом.       Зона, подумал он тогда, убережёт; она привела его сюда, она выведет его обратно. И она вывела — в сверкающую, яростную весну, которой он захлебнулся, едва глотнув до боли чистого воздуха. В которой уснул, не заботясь о пережжённом пси-шлеме и пустом рожке АКС. И проснулся — в Рыжем лесу.       Артефакты в карманных контейнерах фильтровали излучение, идущее от земли. Они протащили его через Саркофаг; отравленная радионуклидами почва была им нипочём. Как и Барсу — псевдопсы адаптировались ко всему. Барс тёрся об его руку так уверенно, словно уже проделывал так сотни раз, а он не помнил ни одного, кроме снов, приходивших к нему временами, как вспышки молний через лиловый свинец неба.       Дорогу к дому Доктора он тоже не вспомнил; Барс отвёл его. С Доктором было проще — они уже виделись в подземельях под Агропромом, хотя разговор тогда и не получился долгим.       На фотокарточке из Х7 Кайманов был моложе, а прищур глаз остался прежним: пытливым и ясным. Его голос был чуть звонче на записях, которые он успел прослушать, но не узнать его было невозможно. Даже проклятая амнезия не вытравила старую память до конца.       Ты убил их, сказал Доктор. Не спросил даже, а словно констатировал точно известный ему факт.       Стрелок кивнул и положил на стол фотокарточку. Он не знал, что сказать, только смотрел на неё и смотрел. Все слова, которые он мог вспомнить в тумане беспамятства, казались фальшивыми, как когда он стоял над телом Призрака в Х16 или над могилой Клыка. Он читал свои же переписки с ними и думал: я должен вспомнить их, как полагается вспоминать друзей; думал: я пожелаю за них, когда приду к Монолиту.       Не вспомнил и не пожелал, потому что Монолит оказался такой же фальшивкой. Не было Исполнителя желаний — было колоссальное пси-поле, накрывшее весь Саркофаг; не было чудесного Доктора — был Кайманов; вся Зона слилась в единое тёмно-лиловое марево туч, нависших над Припятью, и не было больше ничего. Даже Стрелка не было — он ушёл на ЧАЭС, а оттуда никто не возвращался трижды.       — И ты вернулся, — пробормотал Доктор. — В третий раз. Стрелок…       Он покачал головой, и Стрелок подумал, что ни один человек на земле не сумел бы соврать вот так. И Доктор не врал — когда с беспокойством цокал языком, крутя в руках уже нерабочий прототип Сахарова, и когда рылся в своих запасах, ища лекарства, которые могли бы помочь после длительного пси-воздействия, и когда ворчал, что Стрелок так и не научился аккуратно перевязывать раны:       — Нельзя же всё время полагаться…       — …на артефакты, — вдруг закончил Стрелок.       Слова пришли, как молния сквозь лиловую хмарь, как будто он повторял их много раз. Доктор поглядел на него, а потом закатал его рукав, где ярко чернела татуировка агента О-Сознания.       — На тебя не подействовали их нейропрограмматоры? — спросил он, ни капли не удивившись.       — Выходит, нет. Чёрт с ними, — ответил Стрелок.       Память словно щекотала зелёная молодая трава: он снова был рядом с другом, и наплевать на разницу в именах; он рассмеялся, счастливый от одного этого проблеска в амнезийном тумане, пока Доктор с тревогой глядел на него, не отпуская его руки.       Через день некрепкого сна пси-придурь всё-таки прошла.       Он проснулся в доме, которого не помнил, хоть и провёл здесь когда-то многие дни; рядом с человеком, который врал ему, хотя этого он тоже не помнил, только знал по сохранившимся обрывкам переписок и случайных оговорок. Тёмно-серые лабиринты ЧАЭС, изорванные вспышками выстрелов, казались такими же далёкими и несбыточными, как и зеленоглазая минута весны; он тонул в лиловой темноте, протянувшейся над Зоной, и не знал, как от неё проснуться.       Снаружи шелестел бурой листвой пропитанный радиацией лес. После бетонных кишок ЧАЭС голоса живой Зоны, неизменно заставлявшие его вслушиваться в каждый шорох, казались почти родными.       — Это последствия пси, — сказал Доктор. Он сидел рядом на старом пне, точно так же не боясь радиации; из его кармана тускло поблескивал небольшой «кристалл». — От нейропрограмматоров я сделал, что смог, а остальное… чудо, что защита Сахарова так долго держалась.       Он был одновременно похож и непохож на Представителя. Похож — странным спокойствием человека, меряющего мир совсем иным мерилом; и непохож — тем, что всё ещё оставался, всё-таки, человеком.       — Это ты отправил нас к Монолиту?       — В самом начале? Нет, я только помог вам добраться до него. О-Сознание требовалось если не уничтожить, то остановить. Я не знал, какую роль играет в этом Монолит — в этом я тебе не соврал. — Доктор поднял голову, устало щурясь куда-то в небо, проглядывающее сквозь древесные кроны. — А нейропрограмматоры были в разработке ещё во время Проекта-Х. Я был… ну, можно сказать, ведущим специалистом в области изучения Ноосферы, а следовательно, и пси-излучения.       Он усмехнулся, не поворачиваясь:       — Сейчас, наверное, об этом трудно догадаться.       — Трудно, когда ничего не помнишь, — отозвался Стрелок. Он не злился. Амнезия сделала всё сложней, даже злость; он нашёл её в себе после Радара, когда все группировки схлестнулись за проход к Исполнителю желаний, но теперь ушла даже она. — Что ты сделал, чтобы на мне не сработали «телевизоры»?       — Использовал схожую технологию, чтобы нейтрализовать последующие возможные попытки применить к тебе и твоим друзьям нейропрограммирование. МОСТ… учёные, которые работали на О-Сознание после Второй Катастрофы… были очень прямолинейными людьми. Ты и сам мог в этом убедиться. Радар, Монолит, проект СТАЛКЕР, — в смешке Кайманова звучала незнакомая горечь, и Стрелок не мог понять, слышал он её прежде когда-нибудь или нет. — Валентин считал, что людей можно загнать в светлое будущее только в ошейниках, которые не удастся порвать. Прочие с ним согласились.       — А твоя «Радуга»? И весь Проект? Я был в ваших лабораториях.       Когда от памяти осталось так мало, вспоминать было легко. Фамилию «Кайманов» он увидел впервые на бумагах, которые вынес из Х18.       — Тогда ты сам знаешь, в чём я виноват, — сказал Доктор. Он повернулся, встречая его взгляд. — И сам понимаешь, почему я остался здесь. Почему… делаю всё это. И почему то, что сделал ты, настолько важно.       По земле пробежала дрожь — тонкая, едва ощутимая; что-то в позвоночнике так же тонко заныло, отзываясь заливающему небо багрянцу. Представитель говорил правду: после смерти О-Сознания Зону тошнило Выбросами изо дня в день, а те разогнали по норам и мутантов, и сталкеров. Барс, бродивший по осыпавшейся листве, поднял лобастую голову и гулко, тоскливо завыл.       Кайманов поднялся, по старой привычке одёрнув расстёгнутый плащ.       — Почему ты не сказал сразу? — спросил Стрелок.       — Потому что Клык и Призрак пошли бы за тобой, а ты никогда не доверял учёным, — сказал Доктор, скользнув внимательным взглядом по его лицу, и неожиданно улыбнулся — со странной смесью горечи и радости. — Хотя едва ли ты тогда знал, насколько окажешься в этом прав.

***

      — Послушайте, я понимаю, что это глупый вопрос, и всё-таки — насчёт вашей встречи с учёными из О-Сознания… вы уверены, что вы убили их?       Стрелок моргнул.       — Совершенно точно.       — Совершенно точно, — настойчиво повторил Далин. Он был необычно оживлён даже по его собственным меркам, хотя Стрелку даже спустя год с лишним в Институте казалось, что дальше уже некуда. — А вы… проверили?       — Весь магазин, Дима, — с усталым терпением мягко сказал Стрелок. — Семь капсул вдребезги. Там нечего было проверять.       Не от пули, так от сдохшей системы жизнеобеспечения. Монолитовцы не спускались на нижний уровень Х7; возможно, О-Сознание не доверяло зомбированным солдатам настолько, чтобы допустить их к своей единственной уязвимости, но это значило — и спасать их, умирающих в лужах подкрашенной красным жидкости для гибернации, было некому.       Далин задумался. Не огорчился, не разочаровался — задумался. После с треском провалившегося «Зенита» наблюдатели от вышестоящих выжали его, как мокрую тряпку, но каким-то чудом место директора Института он сохранил. Стрелок не знал, чего ему это стоило, — ему по статусу не полагалось знать, — да и не был уверен, что ему понравится ответ.       — Из-за «Зенита» спрашиваешь?       — А? — Дима, вынырнув из своих мыслей, запоздало взглянул на него. — Да… да, во время «Зенита» мы поймали довольно странный сигнал. Может, помехи Ноосферы, а может… вы не заметили ничего странного тогда? Совсем ничего, никакой мелочи?       Мелькнула до горького ироничная мысль — сюда бы Доктора. Стрелок сам в жизни не сумел бы разобраться в научной документации, которую Димка — он не сумел долго называть его Дмитрием Валентиновичем, как полагалось по приличиям, да и «доктор Далин» ложилось не очень — схватывал на лету.       Он слишком долго медлил с ответом. Дима насторожился: уж слишком хорошо узнал его за минувший год.       Всё, теперь вцепится как химера, хрен оторвёшь.       — Ты слышал про Оазис? — спросил Стрелок.       — Аномальную область, обладающую регенеративными свойствами? Озёрский… профессор Озёрский писал о ней, — Далин непонимающе нахмурился.       Стрелок вызнал о ней у Дёгтя. Тот только пожал плечами — странное, мол, место; почти как волшебное, где царапины затягиваются на глазах и даже дышать как будто легче. В Оазисе можно один этот воздух глотать, и не будет ни голода, ни жажды. Только артефакт достался учёным — они интересовались, сказал Дегтярёв, а мне с него какой толк?       Бесконечная весна, ответил ему тогда Стрелок. Вот только и всего.       Под «Юпитером» ничего не осталось от прежних чудес; без артефакта, питавшего его, тот превратился в ржавую лужу с остовом погибшего дерева. Оазис был словно солнечный блик, ненароком упавший в тёмную хмарь Зоны, запретный и почти невозможный. Доказательство, что где-то над серым небом всё ещё было солнце.       — Я видел такой всю Зону, когда выбрался с ЧАЭС, — сказал Стрелок. — Живой. Словно… ей не нужно было для этого артефактов.       Словно она была такой сама по себе.       — Пси? — предположил Далин. Стрелок качнул головой.       — Монолит уже был отключен.       Дима в задумчивости побарабанил пальцами по столу. Прошёлся туда-сюда: стоять на месте во время размышлений было выше его сил.       — Бывает, что после мощного воздействия остаётся пси-шлейф. Вы уверены…       — Нет, — сказал Стрелок, — не уверен.       Пси-шлейф — такой, чтобы в груди ныло и не давало покоя спустя целый год? Таких ещё не придумали. Даже они.       — Дима — такое вообще возможно? Без пси. По-настоящему.       Далин остановился. Вздохнул, зажмурившись и тяжело прижав пальцы к закрытым векам.       «Зенит» похоронил больше сотни вартовских солдат в Мёртвой долине на подходе к Генераторам. Здешний надзиратель от «Варты» с полковничьими шевронами, Коршунов, пытался уговорить Стрелка идти с ними: ты же знаешь дорогу, увещевал он, ты же всё там повидал. Ты отправил этих сволочей в могилу. Присмотри, чтобы наши люди не оказались там же.       Твои люди, сказал ему Стрелок, твои. Помнишь, как вы Радар зачищали, падлы?       Не сложился у них с полковником разговор. Может, и к лучшему; Выброс угробил почти весь «Зенит», а виноватым сделали Димку Далина, и Стрелок никогда его не спрашивал — за дело или нет.       — Я думаю, что да, — наконец сказал Дима. — О-Сознание получило контроль над аномальной энергией Зоны. Они могли бы… совершить невозможное. Им просто не хватало восьмого человека. Вариометр Суслова был костылём, забросившим их в Ноосферу, но ничем больше.       Невидимые травяные стебли почти осязаемо щекотали пальцы.       — Они предлагали мне стать восьмым.       Дима поднял голову. Посмотрел на него.       — И вы отказались?       Чёрный бетон под ногами, серо-лиловое небо над головой. Последний рожок в автомате.       — Думаешь, я ошибся? — спросил Стрелок.       Дима рассмеялся со странной отчаянной горечью, так ему не подходившей.       — Вы же знаете, я не могу ответить вам беспристрастно. Как человек… не могу. А как учёный — тем более. Возможно, вы видели маленький кусочек того, чего хотела добиться Группа своим экспериментом. Возможно, вы галлюцинировали под пси-шлейфом. А проверить… здесь, в Институте… — он покачал головой. — Не знаю. Не представляю, как.       Стрелок осторожно сжал и разжал ладонь, прогоняя непрошеные воспоминания. Слишком легко они приходили к нему — может, тоже последствия амнезии, или пси-шлейфа, или чёрт знает чего ещё.       — А если не в Институте? Если остались ещё лаборатории?       — Вы меня под расстрел подведёте, — сказал Дима. Неожиданно спокойно для человека, который никогда в жизни вне учений и оружия в руки не брал. — Мне и «Зенит» не забудут, а вдобавок это…       — Они не узнают.       Куда им. Куда им в Зоне — Далин даже мелкие артефакты скупал у сталкеров, вартовцы никак в Зоне не уживались, не умели, пытались построить её по своим правилам с упрямой твердолобостью солдат, у которых есть приказ и ничего больше. Не понимали, что в Зоне не бывает ничего, кроме самой Зоны; ничто больше не важно, ничего больше нет.       Как Группа умудрилась врасти в неё своей бескрайней Сетью-Х?.. Стрелок не знал ответа, но где-то тот должен был быть — не в Х18, так в Х10; не в Х10, так ещё где-нибудь.       Зона его проведёт.       — Есть невскрытая лаборатория под Кордоном, — почти шёпотом сказал Дима. — Судя по всему, там велись разработки проекта СТАЛКЕР. Не знаю, где находится вход, но, может, вы найдёте… своими методами. Ваш дешифратор у нас на хранении, попросите Макса, он вам его передаст. Стрелок…       — Понял, — без труда кивнул Стрелок, — я ничего не слышал.       Дима с облегчением кивнул ему в ответ.       — Если соберётесь идти, удачи, — пожелал он, и это было чудовищно искреннее пожелание сталкеру для человека, который так неуместно смотрелся в Зоне. Не подходили ему чёрные кишки ЧАЭС и лиловая зыбь над Припятью. И он им не подходил.       А как насчёт весны, спросил себя Стрелок, и не стал даже задумываться над ответом — он знал и так.