Небо над Припятью

      Кордон опустел за то время, что он бродил на севере. Всех манила Припять, неизведанная; монолитовцы всё ещё держались в городе, но сталкеры шли с Янова партия за партией, шли, подыхали под гауссками, и снова шли. Волк теперь тоже мотался по Припяти — не устоял, ворчал Фанат, раз уж и так добрался почти до самого порога, прямо у Складов же Радар, а там и Припять, и ЧАЭС с Исполнителем желаний. Кто бы тут устоял. Только запоздавшее сообщение и добралось до Кордона — упало на КПК вместе с чуть «заснеженной» фоткой колеса. Хоть бы камеру новенькую взял, беззлобно сокрушался Фанат, эта ж битая уже, сенсор радиацией сто лет как пожгло…       Сам он присматривал за новичками, которым рано ещё было соваться на север. Военные усилили охрану Периметра — мышь не проскочит, а сталкеры порой всё же проскакивали, просачивались в Зону всеми правдами и неправдами. Сидорович по старой памяти поделился секретом: у военных тоже не всё гладко, на Большой земле никак не могут поделить Зону, и скоро одних солдатиков сменят на других. Стрелок только беззлобно усмехнулся: ты, торгаш, с любыми договоришься.       Лица, отпечатавшиеся в памяти, приходили к нему, когда он пытался вспомнить — Толик, Лис, Проводник, Шустрый, — только все выцвели, точно старые фотографии. Словно их тоже выжгло припятской радиацией, как светочувствительную пленку. Шустрого он, правда, повидал на Затоне на обратном пути: даже его затронула северная лихорадка, торговля редкими стволами и комбезами накрылась медным тазом из-за чудес, которые сталкеры таскали из Припяти. Шустрый распродавал остатки и всерьёз подумывал о карьере проводника.       Спросил — куда теперь? Стрелок ответил честно — на Кордон, обратно, и Шустрый только понимающе кивнул: домой.       Голос у Шустрого тогда звучал с редкой для него горечью, как будто ему уже некуда было возвращаться. Подарил на прощание отличный комбез, совсем как его прежний «СЕВА»: остался из старых запасов, сказал он, бывай, Стрелок. Возьми и будем в расчёте.       За тебя ведь торгаш заплатил, удивился Стрелок, но Шустрый настоял на своём, и отказываться второй раз он не стал. Зона не любила оставленных за спиной долгов.       После Выброса над Кордоном полыхало сияние — северное, конечно же, только улыбнуться над незатейливой шуткой было не с кем. Стрелок смотрел на него и вспоминал: домой. Домой, думал, глядя на мерцающие в небе огни; даже сквозь чёрные тучи светилось их лазоревое сияние, здесь, над Кордоном, так далеко от припятского Клондайка, как только можно. Здесь, где выбросила его монолитовская труповозка, а Рыжий подобрал. Где жизнь началась заново.       Было бы правильно, если бы здесь началась весна. Не на севере, где тяжелые частицы прожигали камеры и комбезы так, что без артефактов нечего было и делать; здесь, среди зелёных пацанов с Большой, под носом у Сидоровича, который так старательно искал свой золотой проход в Припять, что докопался до Сети-Х. Весна спала в недрах чёрных лабораторий: мятежный март, беспощадный апрель.       Двенадцатое апреля, говорил Далин, самый особенный день. Стрелок тогда беззлобно ему ответил, мол, все вы, учёные, одинаковой масти; а сейчас думал — может, и правда. Для Димки двенадцатое апреля было одно на всех, и для сталкеров, и для вартовцев, и для институтских — может, так же было и для тех семерых, когда они легли в капсулы ОКТА. Когда родилась Зона.       В ней не было времени, и за апрелем так и не пришёл май обетованный, всё застряло в сумеречной пустоте между прошлым и будущим. Одно бесконечное сегодня длиной в семь лет; лаборатории, в которых до сих пор работает электричество и горит свет в ожидании возвращения персонала, припятское колесо, оживающее от прикосновения шальной «электры», пустые дома, ощерившиеся оскалами гаусс-пушек. Кто теперь смотрит в их прицелы? Сколько винтовок остались брошенными на крышах панельных многоэтажек ржаветь под дождём, когда пси-излучение Монолита наконец смолкло?       Когда от собственных воспоминаний остаётся дыра размером с целую жизнь, её начинает заполнять Зона. Не было времени думать об этом, когда он бежал к ЧАЭС, торопясь опередить военных и враждующие сталкерские группировки; это сейчас он вдруг понял, что торопиться было некуда. Они опоздали уже давно и безнадёжно. Если кто и остался ещё в живых из Проекта-Х, те знали это лучше всех прочих, потому и не пришли защищать свой мёртвый город: это было уже ни к чему.       Шустрый не встречал никакой лаборатории на Кордоне, но сказал: если вход и есть, то совсем неприметный, дверь подсобки на старом складе, слишком большой для вентиляции тоннель, вагонное депо, которое никогда не покидали вагоны. Стрелок не стал спрашивать, откуда бы ему знать, — Шустрый свою кличку не зря заслужил и не зря работал на Сидоровича, наверное, свою долю тоже отползал по подземельям, пока не нашёлся другой дурак; но совета послушал. Х3 нашлась в тоннеле под обрывом, где теперь ютились снорки и зомбаки: дверь, дверь, коридор, шкафы, забитые складской ерундой, ещё коридор и дверь на электронном замке — такая, что только взрывчаткой срывать, вместе с тоннелем прямо себе на голову. Войдешь или с карточкой персонала, или не войдешь. Как на старом добром «Агропроме», который простирался под землю ещё чёрт знает как далеко — лаборатория Х5 была опечатана таким же непрошибаемым гермозасовом, с которым даже военные возились непомерно долго.       Пригодился дешифратор, захваченный им из НИИЧАЗ. Чуть не забыл помянуть добрым словом Клыка — работала его железка, даже после Саркофага, как часы.       А в Х3 всё ещё гудели телевизоры.       Выпуклые старые мониторы исполосовали комнату стеклянными стенами, бросали на чёрный пол одноцветные серые картинки, которые менялись, как изображение в безумном калейдоскопе. Рядом же была и комната, напоминавшая операционную, с автоматической татуировочной иглой и медицинским барахлом. Кто-то вёл журнал от руки, вписывая страницу за страницей монотонные записи: «МН», «ВТ», «СЗ», чередующиеся номера перепрограммированных подопытных, «смерть в связи с высокой дозой пси-излучения», «осложнения в связи с высокой дозой», «сбои в нейропрограмме», «нейропрограммирование успешно», «смерть в связи»…       Взгляд зацепился за фамилию: Кайманов. Одобрил испытание экспериментальной установки «Оазис» при Сигнатурной станции.       Перед глазами мельтешили черно-белые картинки со старых мониторов, сливаясь в сплошной непроглядный «снег» статики. Он видел их раньше — там, где монолитовцы бросили его вместе с другими сталкерами, с телами, которые еще не закинули в труповозку; в Х7, лаборатории под руководством доктора Б. Кайманова.       Стрелок вскрыл кабинеты научного персонала и прошёлся по папкам с документацией, выискивая слово «Оазис», и нашёл, что искал: простые и понятные инструкции.       Для активации «Оазиса» нужен был картридж с пси-сигнатурой. Любой.       …И вот он был снова посреди торжествующего клокочущего мая, оглушенный ласковым солнцем и легким ветром, будто он пробрался украдкой в давно уже забытый сон — где тепло давалось даром, и не было причины идти за счастьем человеческим к Исполнителю желаний, потому что счастье было здесь, рядом, и отзывалось в нём самом.       Зеленая стрекоза, щекочась, бесстрашно села на его голое предплечье, заслонив собой часть чёрной татуировки. Расправила прозрачные крылья, блестящие на солнце; Стрелок глядел на неё и не мог наглядеться. От весеннего света мир размывало яркими пятнами. Он сморгнул раз, потом другой. Не помогало.       Полевые травы обняли его, простив без оглядки чудовищную растерянность. Стрекоза, вдоволь отдохнув, прогудела над ухом и умчалась в зелёное море; Стрелок закрыл глаза, сдаваясь на его волю, впервые на собственной оставшейся памяти сдаваясь без боя. Он спросил себя: выглядело ли так детство, и не нашёл в амнезийном тумане ответа, но полевые травы простили его вновь.       Спокойствие приходило неспешно, волнами невидимого прибоя; спокойствие, исцеляющее усталость и не знающее тоски. Словно тайна, гнавшая его то на север, то обратно на юг, вдруг утратила прежний соблазн, и вечная охота за ней лишилась необходимости, зудевшей в костях и не дававшей забыться. Всего на минуту закрыть глаза — и проснуться цельным. Счастливым.       Выбросить АКС и уйти в светлое травяное море далеко-далеко, чтобы не вспоминать, что когда-то на земле была боль.       Стрелок зажмурился так крепко, как только мог.       Потом открыл глаза и вгляделся в татуировку на собственной руке, раз за разом проходясь по чёрным буквам, словно пытаясь выжечь их в собственном разуме навсегда. Память не хотела подсказывать ему о трупах в чёрном коридоре, освещённом тусклыми мониторами; здесь — не хотела, что-то мешало, противилось.       Вставай, сказал он себе. Вставай, Стрелок. Ты сильнее этой наведённой дряни.       Шёлковая трава прощалась с ним шелестящими касаниями, когда он поднимался с земли, прощалась и прощала, ничего не ставя ему в вину. Как дом, двери которого всегда останутся открыты; как самый сокровенный день, который можно прожить тысячу тысяч раз.       Он боролся с собой за каждый шаг: до крыльца старого дома, по деревянным половицам мимо раскрытых настежь окон со светлыми переливами занавесей, мимо солнечных бликов на столе, зовущих его остановиться, вдохнуть ещё хоть немного этой весны, всего-то ещё один раз, всего один последний глоток, всего…       Краешек картриджа резал пальцы, так крепко он стиснул их на металлической пластине, и даже боль не чувствовалась. Здесь не было места боли.       Он вытащил его из слота одним рывком, и весна кончилась.       Теперь уже навсегда, думал он, пытаясь проморгаться от пляшущих перед глазами ярких пятен — пси-воздействие такой мощности заставляло зрительный нерв дуреть. Щепки раскрошившейся от времени деревянной оконной рамы царапали кожу, и затхлость, повисшая в старом доме, резала грудь с каждым вдохом: всего минуту назад всё здесь было наполнено светом, но света больше не было, никогда не было, только лиловый свинец над головами, только чёрные коридоры с экранами нейропрограмматоров, экспериментальная пси-установка, второй Монолит. «Оазис».       Он стоял, привалившись к стене у окна, до тех пор, пока пси окончательно не выветрилось из головы. Свежезаписанный картридж вышвырнул в сточную трубу, как только вернулся в лабораторию.

***

      — Это правда? Про Генераторы на Большой?       Он нашёл только упоминания об этом — в Х11, пустившей корни под Институтом. Карта, если она и существовала, осталась в Х7; теперь впору было пожалеть, что он не провёл там больше времени.       — От Проекта было бы немного толку, будь он ограничен Зоной отчуждения, — отозвался Доктор, — здесь был только… экспериментальный полигон.       — Значит, таким был изначально задуман Проект-Х? — Стрелок сцепил пальцы в замок. Х11 застыла во вневременной коме, как и все прочие лаборатории Проекта; Сеть-Х молчала, и никто не знал, как запустить её снова. Дима говорил: нужен особый артефакт, но таких артефактов не водилось в Зоне. Он бы знал. В Припяти чудеса, за которые сталкеры готовы были рвать друг другу глотки, валялись на улицах, никому не нужные, только монолитовцы порой стаскивали их к своим самодельным святилищам. Может быть, О-Сознание порождало их на свет, как аномалии; бросало подачки-благословения слепым дуракам под пси-контролем.       — Это был затяжной прыжок, — сказал Доктор. Он смотрел в свою жестяную кружку, полную нетронутого чая, и по старой привычке прослеживал подушечкой пальца трещину в старом деревянном столе. — Проект СТАЛКЕР вырос не из наших фантазий, Стрелок… мы выполняли требования Набсовета, который и финансировал все наши исследования, покрывал преступления, заметал следы. Валентин не отказывался от их идеи глобального пси-контроля — он просто не хотел отдавать им ключи. Он понимал, что от правительственных структур трудно ждать честности и справедливости, тем более, тогда мы ещё только-только вздохнули свободно в новом тысячелетии, а память, которую мы принесли из предыдущего, была далеко не самой светлой. Вместо этого он… верил в свою вечную весну.       Она так и саднила под сердцем, не отпуская. Он видел её иногда во снах.       — А ты? — прямо спросил Стрелок.       Похоронив свой несбывшийся май, он не хотел хоронить вслед за ним друга. Не хотел. Вспоминал записи, сделанные ассистирующим персоналом после пошедшего наперекосяк запуска ОКТА, и не хотел — до последнего.       — Это из-за тебя появилась Зона. У тебя были свои планы на Ноосферу, поэтому ты и отказался участвовать в эксперименте Далина. Ты строил свой собственный Проект.       Он произносил вслух обвинения, рубящие воздух стальными ножами, и изо всех сил ждал: вот сейчас Доктор одёрнет его с изумлённой дружеской строгостью, спросит: ты что, Стрелок, выпил лишку по дороге; ты вообще понимаешь, что говоришь?       Доктор молчал.       В нём осталось что-то от Кайманова, исчезнувшего после Второй катастрофы. Проступало в морщинах у рта, сквозило во внимательной ясности взгляда врача и учёного.       — Нам всем воздалось бы по заслугам, — наконец проговорил он. Слова тяжело падали в тишину: точь-в-точь первые капли дождя, гулко бухающие о разбитый асфальт припятских улиц. — Великое благо или великое зло, но впервые зависящие от нас, от каждого из нас, от всего человечества. Никто не вправе судить за всех. Мы с Валентином так и не сумели найти компромисс в этом вопросе.       Чёрно-серый бетон, как небо над головой — такого же цвета. Смрад от нанизанных на шесты голов мертвецов. Изуродованные тела мутировавших зверей и людей, вырвавшихся из своих подземных камер на свободу, знающих только боль и голод. Сталкеры, убивающие друг друга за карманное чудо, которое можно втридорога загнать раззявившим рты дуракам на Большой земле.       Покосившийся крест над могилой Клыка. Гниющий труп Призрака у выхода из Х16.       — А мы были тебе нужны только для того, чтобы ты сумел добраться до Х7, — сказал Стрелок. Несбывшийся май, такой простой и ясный в подлинной природе своего чуда, шумел в голове. — Валентин-то был не промах… знал, что ты попытаешься…       — Стрелок.       — Почему ты не сказал? Даже когда я вернулся?       — Боялся, — сказал Доктор так легко, словно признание давно уже было готово в его уме. — Ты был… осторожным. Особенно с такими, как я. Только тайна Зоны тебя и манила, а мой Проект — нет, ты не согласился бы никогда, ты бы сказал, что зла из этого выйдет больше, чем блага… что человечеству не нужно чудо такой ценой. Я не мог… пойми, Стрелок! Я рисковал не одним только собой. Если бы всё было так просто! Я рисковал свободой и будущим всего человечества. Я отдал бы свою жизнь за него, как Валентин отдал свою, как все те, кто решился лечь в капсулы ОКТА. Понимаешь?       Было так легко поверить в его слова. Не побывай он в Х3, поверил бы, не оглядываясь, — теперь это было легко, теперь, в амнезийном тумане, можно было что угодно вылепить из него, он бегал, как собачка, по всей Зоне по чужому слову, а Стрелок бы не сделал так, ни за что. Только безликий Меченый так мог.       — Ты меня на ЧАЭС как «отмычку» бросил, — сказал Стрелок. — Ты всё понял ещё тогда, под «Агропромом».       Потому и ушёл так быстро. Кто бы отыскал его в убежище рядом с тоннелями, полными мутантов? Старые лаборатории Проекта умели за себя постоять.       Доктор молчал. Стрелок засмеялся себе под нос — злиться не было сил.       — Надо было подорвать вашу ОКТА к чёртовой матери…       Он представил это на мгновение: как взрываются серые купола Генераторов, обрушиваясь тоннами бетона и стали на подземные этажи; как проходит по Зоне последний в истории Сверхвыброс, как гнётся под непосильным весом и ломается наконец огромная башня в центре ОКТА, как…       Что-то остановило его на середине этой мысли. Словно огромный невидимый волнорез.       Почему он не расстрелял последнюю капсулу?       Почему не повредил установку?       Он расстрелял дрянь, питавшую Монолит, безо всяких сомнений. Он убил семерых учёных, спавших в капсулах ОКТА. Но сама ОКТА осталась нетронутой; почему он ушёл? Почему давил на спуск до тех пор, пока автомат не выплюнул последний патрон, и счёл пустой магазин достаточной причиной, чтобы даже не попытаться разрушить башню под Генераторами?       Пси, думал он потом. Даже коридоры Х7 все сливались в один, становились неотличимы один от другого; он просто…       Он просто не мог даже думать об этом.       — Что ещё ты записал мне в голову? — тихо спросил Стрелок. Он поднялся из-за стола; вот теперь к нему возвращалась злость — упругими толчками крови в висках, застрявшим в глотке неверием. — Отвечай. Что ещё ты со мной сделал?       Это никогда не было обыкновенной «защитой от нейропрограмматоров». Не было бы никакой причины её скрывать, будь иначе; он валялся здесь, в доме Доктора, всё то время, что тот выхаживал его после неудачного похода на Север — а Кайманов прекрасно знал, что ему нужно от одного упрямого сталкера, и повода лучше представиться не могло. Ему была нужна «отмычка», которая не наделает глупостей.       — Стрелок… — Доктор выпрямился. Встретил его взгляд; в глазах Кайманова пряталась всё та же непоколебимая ясность, пусть даже и с горечью. С той же горечью он усмехнулся: — Рано или поздно за каждый компромисс приходится платить, верно? А я пошёл уже на очень многие компромиссы… потом я жалел, что это был ты, клянусь тебе. Но если я должен был заплатить свободой одного за свободу многих — как бы я мог отказаться?       В голове шумело, как в пустом надтреснутом сосуде — не то шепчущие голоса пси, не то ветер, скребущий голые холмы Зоны.

***

      Взрывчатку он достал у Сидоровича. Сложнее было протащить её в НИИЧАЗ, но он вызнал заранее, как работают сканеры на входе, позаботился о том, чтобы в его рюкзаке было достаточно артефактов, чтобы запудрить мозги «умным» сенсорам. Он таскал в Институт так много барахла, что охрана не досматривала его, дежурный вартовец только лениво махнул рукой: проходи, не маячь, легенда.       «Легенда Зоны». Стрелок. Человек, отключивший Выжигатель и Монолит, дошедший до самого сердца севера и вернувшийся ни с чем.       Он так и не сказал Далину про Оазис. Дима глядел на него непонимающе, как домашняя собака, которую обидели безо всякого повода, но всё же, собравшись, кивнул: без обид, Стрелок.       Извини, Дима. Ты носишь не ту фамилию, а Стрелок был чертовски прав, не доверяя учёным.       У него вообще в последнее время с доверием плохо складывалось.       В Х11 он прошёл по краденой карте доступа. За такое его бы выперли из Института без оглядки, поэтому он в тот же день, чуть раньше, оставил формальную записку об уходе по собственному: показалось уместным. С учётом обстоятельств, сама формулировка «по собственному» становилась ещё смешнее — как будто он знал, что в самом деле в его голове происходило по его собственному желанию. Как будто Набсовет, прикормивший новое поколение светил науки, простил бы им подобное прегрешение — собственную свободную волю.       Его снова повело, когда он раскладывал взрывпакеты. Видимо, Кайманов позаботился не только о сохранности ОКТА, вписал в нейропрограмму все ключевые центры Проекта. Странно это было: заходить в лабораторию и вдруг понимать, что оказался в совсем другом коридоре с тем же брикетом пластита в руках.       Даже не страшно. Страх кончился, оставив только выхолощенную оболочку, стрекозиный хитин убитой весны; он не чувствовал ни злости, ни страха, даже тоска и та ушла почти целиком. Наверное, он никогда по-настоящему не уходил с ЧАЭС. Врос в чёрный бетон так, что ничего не осталось; только безоглядный север, только серо-лиловые тучи над мёртвым городом. Стрелка нет, Стрелка расстреляли колючие взгляды гауссок из окон «панелек», он шагнул в портальную аномалию на теплотрассе и не вернулся.       Последний брикет пластита прилепил к двери: хоть вход завалит. Где остальные, не помнил. Включил таймер на детонаторе и побежал, забросив на спину полегчавший рюкзак; прочь из НИИЧАЗ, прочь от припятского неба, прочь, прочь. Так мутанты бежали от Выброса обезумевшей дурной волной через всю Зону, пока не привыкли; и он бежал по старым следам, не оглядываясь, день и ещё день, пока не рухнул на истрёпанный спальник в подземельях «Агропрома» в тяжёлый сон, как в море, майское травяное море.       Хуже было, когда он проснулся.       Низкий потолок тайника у входа в Х5 нависал над ним, такой же чёрный, как и во всех прочих лабораториях-Х, — единственное, что у него осталось. Проходи, не маячь, легенда. Восемь тысяч двести вёрст пустоты, и все — ему; подарок от Зоны своему лучшему сталкеру, самому дурному, самому верному. Пустота и грубо обтёсанный лиловый шар в ладонях. Где он оставил его? У Доктора?       Теперь его будут искать. Кайманов от своего не отступится, и вдобавок он под прицелом «Варты»; взрыв в Х11 должен занять НИИЧАЗ на время, отдалить момент, когда Дима наконец придумает, как ему закончить отцовский проект. Оставалась ещё лаборатория под номером ноль — под Припятью; там находился центр управления проектом СТАЛКЕР, нетронутый, до сих пор полный монолитовцев, а у него не было времени возвращаться в Припять — он должен был уходить. Уходить так далеко, чтобы и «Варта», и Кайманов успели забыть о нём.       Он так и не вспомнил ничего, когда крутил в голове слова «Большая земля». Не было жизни за пределами Зоны; у него — не было, Большая земля была тайной, белым пятном на карте, выпавшим из мира уже без возможности встроиться обратно. Сидорович сдаст его МСОП — так называли себя новые солдатики на Периметре, пришедшие на смену прошлым — не моргнув глазом. У Шустрого нет связей на Большой. Проводник может оказаться под контролем Доктора…       Всю Зону он прошёл из конца в конец, а верить в ней было некому. Стрелок бы засмеялся, если бы не гложущая пустота в груди на том месте, где когда-то был май.       Он взялся за дело: оставил схрон в тайнике, оставил записки — на всякий случай. Аккуратно сложил запасные патроны и комбез; от «Агропрома» до Периметра можно было добраться и в обыкновенной куртке. Стёр из планшета всё, что могло оказаться слишком опасной информацией для случайного сталкера, забравшегося в тайник: ему самому хватит и пары строк.       Взял с собой артефакты — продать на Большой; выбрался на поверхность, поглядел на «Агропром» ещё один раз. И набрал Дегтярёва.