Пробуждение

Пробуждение не радовало. Беспокойный сон Императора Всероссийского разбивал об изголовье кровати грезы любого жанра, формата и хронометража, от чего ночи неумолимо сливались во едино. Никаких сказочных историй или захватывающих путешествий, о которых восклицали дети по утрам, никаких даже знакомых лиц или давних событий — многозначительная тьма сомкнутых век, лишь коротающая время от отбоя до подъема. Она не вселяла в Николая страх или тревогу, немного даже успокаивала, покуда иногда от бесконечного чтения бумаг хотелось на стенку лезть, однако рассмотреть это явное отклонение от нормы все же стоило, хотя бы на поверхностном уровне. Доктора говорили, иронично, что это к скорой кончине, но государь не был склонен верить в это: декабрьское восстание подавлено, все участники под следствием — чего же бояться? Близились перемены в обществе, близилось ужесточение монархии во имя общего блага, посему сетовать на отсутствие снов Романов не был склонен — уж больно ничтожный недуг. Это оставалось на периферии, и Николай принимал такой исход событий, как данность — Бог дал инженерные навыки и работоспособность, Бог дал признание народа несмотря на междуцарствие, Бог дал спасение от бунтовщиков, Бог взял. Посему беспокойный сон являлся самой выгодной платой за все, что имелось — считал Николай, пока слуга застегивал на нем мундир в одной из величественных комнат Императорского дворца. Но за его пределами обличаться ни в какие мундиры не требовалось. Не требовалось почти ничего, кроме, как расчесать гриву лошади и не отстать своего спутника. Точно это был ускользнувший из пальцев рук сон, точно этот небольшой отдых был способен компенсировать беспокойные ночи без грез, точно идея шефа жандармов была не такой уж и плохой. Конечно, было крайне непривычно оставлять государственные дела, проектировку железной дороги, было немного тревожно и по шейным позвонкам каждый раз спускалась капля сомнения во время планирования заветной пары дней отпуска, если это можно было так назвать. Приближенные стремились уверовать Романова, что масштаб государственного аппарата вполне позволяет ему отдохнуть денек-другой, что работа, проделанная им сверхурочно по организации этого отпуска, покроет его отсутствие и «езжайте-езжайте, Ваше Величество, Вам полагается отдых за заслугу перед Отечеством уже давненько». Хотелось бы в это верить. — Верить во что? — донеслось неподалеку, и вместе с мужским голосом государь услышал еще и звон копыт. Николай повернул голову, и его конь, словно поймав жест хозяина, тоже немного поддался по направлению к настигающим звукам. — Что же, Александр, Вы так быстро меня догнали, — Николай бездумно вопросил с легкой ухмылкой, но весьма утомленным взглядом. — В бюрократию, что развел покойный брат, если Вам угодно. — Оставьте, Николай Павлович, — Бенкендорф оторвался от голубых глаз и направил лошадь вперед, в обгон. — Смогли покинуть трон, так трон не смог покинуть Вас. До вечера собрались кататься в своих раздумьях? — Поглядим, поглядим, — Романов огляделся по сторонам, по заливным лугам европейских окраин, и поспешил за шефом жандармов. — А Вы, неужто, утомились? *** Пробуждение обременяло. Даже в обрамленной расписными опахалами импортной дубовой кровати, даже в обнимку с женой — ничто не сглаживало мерзостно тянущиеся первые минуты утра. Начинать работать иногда даже приходилось в таком странном, пограничном состоянии, и в такие моменты по затылку особенно больно били обязанности Императора. Кажется, обременяли больше самого пробуждения. Кажется, и были причиной обременения. Что касалось правления Империей, Николай стремился взять все в свои руки, точно жадный мальчишка: сорвать с малинового куста как можно больше ягоды, напихать ею карманы и рот, вдоволь насытиться, раз уж громадного малинового куста на пути не обойти. Но место неумолимо заканчивалось, и жадными намерениями он всегда терял часть полученного: ягоды сыпались с карманов и смешивались с землей. Большинство все еще оставалось при нем в целости и сохранности, но в такой момент он просто не мог не опускать взгляд на землю и не глядеть нахмурено на ушедшую буквально из-под носа, уже непригодную для употребления сладость. Стремясь объять необъятное, мы что-то всегда упускаем из виду. Мальчик Коля Романов покинет лес и унесет остаток малины с собой, пока на затылке будут скрестись потерянные ягоды, ведь ему не было достаточно того, что не «все и сразу». Император Николай Первый лишится сна от этого затылочного скрежета, и дело здесь отнюдь не в дурацком малиновом кусте из детства. Дело в кое-чем гораздо, гораздо обширнее. Но в заливных луках европейских просторов это подозрительно легко забывалось. То ли от накопившегося утомления, то ли от завораживающего вида, но верхом на лошади, опаляемый природным теплом, он точно растворялся в окружающем его умиротворении и благоговении перед природой, Богом. Трава пела, словно хваленая путешественниками латиноамериканская прерия; манила своеобразной симфонией, не подчиняющейся ни одному выдуманному человеком правилу нотной грамоты. Казалось, что величественные деревья могли спрятать Романова от нависающих над макушкой тревог и беспокойств обыденной жизни, от всех возложенных на его плечи обязанностей, покуда в бескрайних лесах Восточной Европы всё его Императорское Величество попросту теряло значение. Это освобождало, это хотелось прочувствовать. Он частенько оборачивался назад в пути, как оборачивался назад и в своей голове, то и дело возвращаясь к обдумыванию прошедших событий в жизни. В успокаивающей тишине луга, в молчаливой прогулке соблазн окунуться в воспоминания был слишком велик, если уж, по наставлению спутника, отставить мысли о делах в Императорском дворце... У этого самого спутника, казалось, все было гораздо проще. Бенкендорф все спешил куда-то, Бенкендорфу нравилось кататься с ветерком, а Николай, наоборот, медлил, пропадал в знойном полудне, в пленяющей теплоте и лениво колыхающихся травах лугов. — Не теряйтесь, Ваше Величество, —доносилось уже издалека, а Николай только улыбался беспокоящемуся голосу Александра. Не теряйтесь в малиновом кусте, Ваше Величество. *** Если Бог есть, то он обосновался близ Александрии. Пробуждение удивительно сладостно растянулось здесь. Отдыхая в своем загородном имении вместе с семьей, Николай так и не смог прочувствовать флера беззаботности и отстраненности от собственного титула в полной мере. Не смог познать того опьяняющего, растекающегося по нёбу состояния, какое познал, будучи здесь с Бенкендорфом. В конце концов, не смог видеть сны, какие, впервые за долгое время, увидел с ним в одной постели. С ним в одной постели — воссоединение с возлюбленным после недель бесконечной работы и сокрытия их связи стало ключом к одухотворенному ощущению, посему было бы не шибко правильно одну Александрию отождествлять с «излечением» Императора. Она играла роль, но не такую важную, как его жандарм. Тоже Александр. Целительное слияние тел, приятно звенящее в висках, заставляло Николая расплываться в улыбке и лениво шевелиться от пробегающих по обнаженному телу мурашек в постели. Ленивым был он сам утром следующего дня, словно пробивающиеся сквозь тюль солнечные лучи приковывали его к кровати очередной порцией тепла на коже, не давая выбраться из шелковых объятий простыней. Бенкендорфа не ощущалось рядом, и, еще не в состоянии открыть глаз, — страшно не хотелось расставаться с вуалью прошедшего сновидения — Романов недовольно фыркнул, но отправляться на поиски любовника не спешил. Он словно таял в солнечных лучах, словно растекался в безмятежном, пустом доме без лакеев и гонцов, слуг и иных временами невыносимых лиц. Словно отсутствие посторонних в доме смогло впустить в его голову грезы, нежданные, но крайне желанные. Он в кое-то веке смог лениться и нежиться в утреннем солнце без надобности соблюдать режим — сам Николай был человеком дисциплины, но животная усталость размоет любые границы принципов, очевидно, так что в своем новом амплуа какого-нибудь боярина без понимания слова «труд» он пребывал с наслаждением предыдущий и текущий день без единой задней мысли. Ведь место задних мыслей заняло кое-что еще. Непривычны были сладостные сны, застрявшие в памяти точно далекие воспоминания, точно прошлогоднее театральное представление, точно совершенно другая реальность. Романову даже показалось, что он снова погряз в воспоминаниях, как во время конной прогулки; даже не сразу пришло осознание, что осточертевшая многозначительная тьма отступила. Сомкнутые веки едва ли бодрствующего Императора подрагивали в сонной эйфории, давая последним остаткам сна смешиваться с едва заметными звуками извне. Он грозился обратно провалиться в потусторонние грезы, если бы продолжил свое расслабление, однако сей процесс прервал некий приглушенный гул из глуби Александрии, и сонливость Николая вмиг была рассеяна в воздухе. Романов разлепил глаза и поморщился от солнечных лучей, интуитивно приставляя руку к лицу, но тут же развернул голову по направлению к деревянной двери — к мелодии, как осозналось чуть позже, игры на фортепиано. Действительно ли все принципы размывала животная усталость, или просто манила предположительная причина такого пробуждения? Николай поднял сперва верхнюю часть тела, а после и нижнюю, сладостно дыша и даже не стесняясь легкой улыбки от собственных предположений. Самое время проведать единственного подчиненного, что в данный момент в шаговой доступности находился от Императора. Единственного подчиненного, которого он хотел видеть бы рядом этим безмятежным утром. Государь завернул еще обнаженное после ночи тело в тонкое одеяло, босиком по прохладному полу лениво зашагал по доскам, медленно отварил дверь из спальни — не привлекал внимания, не рушил таинство момента. Потому что звуки игры на фортепиано конкретных, ему до ноющего наслаждения знакомых пальцев он узнал бы из миллиона без единого сомнения. И правда, проделав путь через довольно тесные по сравнению с дворцовыми коридоры, Романов добрался до залы и его слух тут же настигла обволакивающая, уже более четкая мелодия. Его расслабленное, изнеженное во сне тело тут же дало слабину, и он облокотился о дверной косяк, разглядывая размеренные движения показавшихся спины, рук и плеч. Окна были раскрыты, еле видимый дым — точно сигаретный — кружил и витал над силуэтом Александра Бенкендорфа, пока тот беззаботно и отвернувшись от дверного проема, в одной помятой рубахе и с неотесанными прядями седоватых волос наполнял комнату и весь дом заодно успокаивающей песней клавиш фортепиано. Из-за доносившегося с улицы ветра тюль, коим были обвешаны окна, струился и заполонял собой добрую часть залы, словно кружась в темпе мелодии и исполняя акробатические номера. Но эти «препятствия» не были помехой для Николая, чтобы улыбаться своим лениво-невинным мыслям и наблюдать завороженно за пропадающей за белой тканью обожаемой фигурой любовника. Волосы государя обвивали его лицо и щекотали под воздействием ветра, и сам воздух в комнате отрезвлял после опьяняюще сладостного сна, однако искусная игра рук словно норовила завлечь мужчину обратно в царство Морфея, и у нее получалось не менее искусно. В подобные моменты Романов переставал ассоциировать себя со статусом Самодержца Всероссийского, отпускал все тяготы повседневности и вспоминал, зачем живет на белом свете. Голова становилась сказочно легкой, отчего — способной впускать в себя долгожданные сновидения, а играющий на фортепиано жандарм казался единственным человеком, который мог этому посодействовать. С ним было так легко и спокойно. Когда мелодия подошла к концу, Бенкендорф сам обернулся и заметил появившегося в дверном проеме Императора, тут же затушил сигарету — в первый раз в жизни Николай был готов признать, что эта дрянь в губах, которые после нее невозможно было целовать, выглядела к месту. Уж больно гармонично она подходила к сконцентрированному на музыкальном инструменте взгляду, к небрежной рубахе и не менее небрежным волосам на голове Александра — он слишком хорошо списывался в Александрию, его имя гармонировало просто великолепно. Жандарм остановил взгляд на Николае, опять пропадая за развевающимся тюлем, но после такого таинство наблюдение перестало сластить Романову мелодию — теперь хотелось только угомонить тюль. — Уже обосновались в императорском имении, Александр Христофорович, — государь медленно потянулся, чтобы встать на ноги с дверного косяка, и двинулся по направлению к Александру. — Лично для меня Вы еще не играли. Нежные ткани штор касались Императора, его завернутого в белую простыню тела, и он тонул в тюле, пока рыжеватые волосы отливали на пробивающимся солнце и колыхались на ветру. Расслабленный, безмятежный взгляд заметно подчеркивал красоту черт лица Николая, словно давал ему возможность еще более солнечно улыбаться и смотреть с еще большей любовью на Бенкендорфа. Пока Романов делал медленные шаги по направлению, он видел, как завороженно смотрел на него жандарм, как обожание робко расплывалось по острым чертам его лица, смягчая их. — Не представлялось возможности, — он как будто еле нашел в себе слова, которыми можно ответить Николаю, как будто подбирал интонацию столь же сладостную, сколько все существо государя. — Как спалось, Ваше Величество? — Удивительно спокойно… Даже сновидение явилось, — Романов все никак не мог перестать улыбаться, смотреть влюбленно на Александра, всё сокращая и сокращая расстояние между ними. — О таком пробуждении я мог только молить Бога. — Бесподобно, — радость пронзила лицо Александра, пока тот оглядывал приближающуюся фигуру Николая. — И кто же имел честь навестить Вашу светлую голову? — Вы. Как только он подошел достаточно близко к фортепиано, Бенкендорф интуитивно подскочил на ноги и обвил руками шелковую простынь, нащупывая знакомые изгибы тела под ней. Романов сладостно и лениво прикрыл глаза, потянулся к лицу любовника, но Александр, пусть даже будучи очарованным непривычно расслабленным Императором, не мог его не остановить: — Я курил, Николай Павлович. — Да плевать, — его легкий смешок настиг кожу лица Бенкендорфа, а вслед за этим Императорская ладонь накрыла его щеку, прежде чем жандарм беспрекословно закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом сладостном, волшебном поцелуе с концами, пока тела мужчин обволакивают тюли вместе с утренним ветром. Еще свежий в памяти сон в очередной раз приятно растекся по мозгу в процессе контакта губ, лишний раз напоминая Николаю о целебном эффекте простой конной прогулки, простой ночи вне дворца, простого нахождения с любовником тет-а-тет. Пробуждение отягощало. Но только не в природной обители Александрии, только не в обители сердца Александра.