разрушая логичность.

VII

Ему снился крик. Папа кричал. Тэхён никогда не мог вспомнить его лица во сне — черты расплывались, как акварель под водой, — но помнил руки: тонкие, с проступающими голубыми венами, с обломанными ногтями на пальцах. Эти руки заслоняли лицо от ударов — механически, обречённо, как делали это сотни раз. И голос отца — «Не лезь. Я сказал, не лезь, шлюха.» Тэхён стоял в дверях детской и не мог пошевелиться. Ему было восемь. Или семь. Он не помнил точно — в этих воспоминаниях возраст всегда смазывался, оставляя только страх. Босые ноги примёрзли к деревянному полу. В углу, за его спиной, сидел Хён У — маленький, перепуганный, вцепившийся в рукав его пижамы так, что ткань трещала. — Хён… — шептал он, и голос его дрожал, как натянутая струна. — Братик, мне страшно. — Закрой уши, — прошептал Тэхён, не оборачиваясь. Грохот. Звон разбитого стекла. Что-то тяжёлое ударилось о стену — может быть, ваза, может быть, тело. Тэхён зажмурился. А потом стало тихо. Слишком тихо. Когда он открыл глаза, всё изменилось. Чужие люди в дверях — двое, в тёмных куртках, с равнодушными лицами. Отец на коленях, обхвативший голову руками. Папа на полу — неестественно тихий, не двигается. И Хён У, которого вырывают из его рук. — Нет! — закричал Тэхён. — Не трогайте его! Он вцепился в брата, но кто-то отшвырнул его к стене. Удар спиной — и воздух выбило из лёгких. Хён тащили к двери, он брыкался, царапался, звал на помощь. — Хён! Папа! — Долг есть долг, — сказал чужой голос, и дверь захлопнулась. Тэхён сполз по стене на пол. Перед глазами всё плыло. Последнее, что он видел перед тем, как темнота накрыла его — отца, стоящего на коленях над телом папы и что-то шепчущего. Молитву? Проклятие? Он так и не узнал. Тэхён проснулся от собственного крика. Он сел на кровати резко, рывком, будто вынырнул из-под ледяной воды. Грудь ходила ходуном, футболка прилипла к спине — мокрая, хоть выжимай. В ушах ещё звенело эхо сна: крик Хён У, грохот, тишина. Сердце колотилось где-то в горле, и он прижал ладонь к груди, пытаясь унять его. Пентхаус тонул в сером предрассветном полумраке. За панорамным окном город ещё спал, накрытый низким туманом — дома казались призраками, проступающими из молока. Тишина звенела в ушах громче любого крика. Тэхён опустил босые ноги на холодный бетонный пол. Тот обжёг пятки — но это было даже хорошо. Это было реально. Он упёрся локтями в колени и запустил пальцы в волосы, сжимая голову, будто пытаясь выдавить из неё остатки сна. Сегодня — день, когда папы не стало. Единственный день в году, когда Тэхён позволял себе помнить всё. Единственный день, когда он ездил туда. Он не зажигал свет. Прошёл в ванную босиком, по пути стягивая мокрую футболку через голову и бросая её на пол. В ванной включил холодную воду на полную и встал под неё, даже не дожидаясь, пока нагреется. Ледяные струи ударили по плечам, спине, лицу — он зажмурился и стоял так минуту, две, три, пока зубы не начали стучать. Из зеркала над раковиной на него смотрел чужой человек. Мокрые волосы облепили лоб, глаза красные, на скулах — тени, которых не было вчера. Тэхён посмотрел на себя долгим взглядом и выключил воду. На кухне он налил стакан воды и выпил залпом. Холод пробежал по горлу, но не остудил. Взгляд упал на телефон, лежащий на стойке. Сообщений от Чонгука не было. Он не ждал — но всё равно проверил. Тэхён отключился и взял ключи от машины. Мотоцикл остался в гараже — сегодня было не до ветра в лицо. Тюрьма находилась за городом — серый бетонный комплекс, обнесённый несколькими рядами колючей проволоки, до которого было часа два езды. Дорога вилась между голых полей, пустых и бескрайних. Кое-где ещё лежал прошлогодний сухостой, прибитый дождями к земле. Солнце уже поднялось, но не грело — просто висело в белесом небе, как круглая дыра, прожжённая в облаках. Альфа вёл машину молча, одной рукой. Не включал музыку. Не закуривал. Просто смотрел вперёд — на серый асфальт, убегающий под колёса, на редкие встречные фуры, на птиц, кружащих над полями. Мысли путались. Он вспоминал не отца — отца он помнил слишком хорошо. Он вспоминал папу: его голос, его запах, его мягкие руки, которые всегда пахли выпечкой. Как он пел по утрам, когда думал, что никто не слышит. Как прижимал Тэхёна и Хён У к себе, когда отец уходил из дома, шептал: «Все будет хорошо». Ничего не стало хорошо. Он вспоминал Хён У — его тихий смех, его привычку сосать край одеяла перед сном. Шрам на коленке — упал с качелей в пять лет. Родинку за левым ухом. Тэхён сжал руль и прибавил газу. Здание тюрьмы было таким же, как в прошлом году, и в позапрошлом. Приземистое, серое, с узкими окнами-бойницами, оно словно вросло в землю, как гриб-паразит. На проходной пахло хлоркой и чем-то металлическим — так пахнет страх, когда его запирают в четырёх стенах. Охранник — немолодой альфа с усталым лицом и желваками на скулах — долго проверял документы. Сверил имя. Потом поднял глаза на Тэхёна и на секунду задержал взгляд, будто узнал. Охранник кивнул каким-то своим мыслям и провёл его в комнату для свиданий — небольшую, выкрашенную в тускло-зелёный цвет, с перегородкой из толстого стекла. По ту сторону уже стоял пластиковый стул — точно такой же, как на этой стороне. Два стула. Два телефона. Стекло между ними. Тэхён сел и стал ждать. Минуты тянулись медленно, как сгущающийся мёд. Где-то в глубине здания лязгнула дверь, потом ещё одна. Шаги — тяжёлые, шаркающие, неровные. Тэхён узнал их раньше, чем увидел вошедшего. Ким Дохван. Отец был сухим, жилистым, с глубокими морщинами, которые пролегли от крыльев носа к уголкам рта — как трещины в старой коже. Волосы седые, коротко стриженные, с залысинами на висках. Глаза — тёмные, как у Тэхёна, но потухшие, будто кто-то выключил внутри свет много лет назад. Под левым глазом — старый шрам, белёсый, почти незаметный. Осколок того самого разбитого стакана. Он двигался медленно, чуть приволакивая ногу — ревматизм, или просто возраст. Сел напротив. Взял трубку телефона — пальцы чуть дрожали. Тэхён поднял свою. Молчание. В комнате для свиданий было слышно только тихое гудение вентиляции да приглушённые голоса из соседней кабинки — там какая-то женщина плакала в трубку. Тэхён смотрел на отца сквозь стекло и не чувствовал ничего. Ни гнева. Ни тоски. Только глухую, ноющую пустоту — как старая рана, которая ноет к перемене погоды. — Пришёл, — сказал отец наконец. Голос был низкий, хриплый, с тем особым тюремным тембром, который появляется у людей после долгих лет за решёткой. — Пришёл, — ответил Тэхён ровно. — Год прошёл. — Год. Отец отвёл взгляд, пожевал губу — привычка, которую Тэхён помнил с детства. Тогда, в другой жизни, отец так же жевал губу перед тем, как ударить. Теперь — просто нервный тик. — Ты с каждым годом все взрослее, — сказал Дохван. — Я давно вырос. — Я помню. Просто… — он осёкся и махнул свободной рукой. — Неважно. Как ты? Как твой бизнес? Тэхён молча смотрел на него. Бизнес. Он сидит здесь, в тюрьме, пятнадцать лет. Убил собственного мужа. Продал собственного сына. И спрашивает про бизнес. — Нормально, — ответил Тэхён без выражения. Снова молчание. Тэхён смотрел на отца и пытался понять, зачем он здесь. Каждый год — один и тот же вопрос. И каждый год — один и тот же ответ: он здесь не ради отца. Он здесь ради себя. Ради того, чтобы помнить, что он выжил. Что он стал другим. Отец опустил голову. Его пальцы теребили край арестантской робы — застиранной, серой. — Ты всё ещё меня винишь, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Ты сломал нашу жизнь. — ответил Тэхён, и голос его не дрогнул. Отец поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, что Тэхён не мог прочитать. Может быть, усталость. А может быть и отчаяние. — Я знаю, — сказал он глухо. — Я думаю об этом каждый день. Каждый божий день, Тэхён-а. — Легче от этого не становится. — Не становится, — согласился он и снова опустил голову. Альфа смотрел на его седые волосы, на сгорбленные плечи, на пальцы, которые уже не сжимались в кулаки. Пятнадцать лет. Он старел за этим стеклом — год за годом, седина за сединой. И с каждым годом становился всё меньше похож на того страшного человека из детства. Теперь это был просто старик с потухшими глазами и трясущимися руками. — Хён У, — сказал Тэхён, и слово упало, как камень в стоячую воду. Отец вздрогнул. Его пальцы замерли на краю робы. Он молчал. Так долго, что Тэхён уже решил — не ответит. Но потом он поднял глаза, и в них стояла такая мука, какой Тэхён не видел никогда раньше. — Я не знаю, где он, сынок. — сказал Дохван тихо. — Ты знаешь, кто его забрал. Отец отвёл взгляд. Его челюсть сжалась — Тэхён узнал это движение. Так он всегда делал, когда не хотел говорить. — Отец. — Я не скажу тебе, — глухо ответил Дохван. — Живи спокойной жизнью. Забудь о Хён У. Тэхён сжал трубку так, что побелели костяшки. Внутри поднялась горячая волна — гнев, который он не позволял себе чувствовать годами. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — сказал отец. — Я заслужил. Но я не дам тебе совать нос в прошлое, ради того кто наверняка не помнит тебя. — Это не тебе решать. — Сынок… Отец смотрел на него сквозь стекло, и его лицо — старое, изрезанное морщинами — на секунду стало таким же, как тогда, пятнадцать лет назад. Растерянным. Сломленным. — Мне через 2 месяца сделают операцию на колено. Ты придёшь навестить? — спросил он тихо. Тэхён молча повесил трубку и пошёл к двери, не оборачиваясь. Сзади что-то говорил отец — слов было не разобрать, только приглушённый голос, разбивающийся о стекло. Тэхён вышел на воздух и глубоко вдохнул. Ветер пах полынью и свободой. Солнце уже поднялось выше, но не грело — просто висело в небе. Он прислонился к капоту машины и стоял так несколько минут, глядя в пустое небо. Он ничего нового не узнал. Однако альфа знал достаточно. Знал, что Хён У продали. Знал, что это была семья из Пусана. Знал, что посредника звали Джи Хун — отец проговорился в прошлый раз, и Тэхён запомнил. Этого хватит, чтобы не терять надежду. Тэхён припарковал машину у входа в колумбарий и заглушил двигатель. С минуту сидел неподвижно, положив руки на руль и глядя перед собой. Потом вышел. Ветер здесь был другим — не как в городе, не как у тюрьмы. Здесь он пах хвоей, сухой землёй и чем-то сладковатым — может быть, ладаном, может быть, цветами, которые кто-то оставил у чьей-то ячейки. Он купил в крошечном ларьке у входа три бледно-розовые гвоздики — папа любил гвоздики, простые, недорогие, «зато пахнут так, что голова кружится». И пошёл по дорожке между рядами ячеек. Внутри было прохладно и сумрачно. Свет падал сквозь арочные окна, рисуя на мраморном полу длинные прямоугольники. Шаги отдавались гулким эхом. Пахло воском, сыростью и вечностью. Ячейка папы была на третьем ряду, почти у самого потолка — скромная, с простой табличкой. «Ким Юбин. Любимый папа. Любимый муж». Последнее Тэхён когда-то хотел стереть, но не стал. Папа любил его отца, этого страшного человека. Имел право. Тэхён остановился перед ячейкой. Затем медленно, как делал каждый год, прижал ладонь к холодному мрамору. — Привет, пап, — сказал он тихо. Голос прозвучал глухо в пустом помещении. Никто не ответил — да он и не ждал. Он постоял так минуту. Две. Мрамор нагревался под его ладонью, и от этого казалось, что папа где-то рядом — не в ячейке, а в тепле, которое медленно разливалось по пальцам. — Я был у него, — сказал Тэхён, глядя на табличку. — У отца. Снова. Как каждый год. Он всё такой же. Постарел только. Альфа замолчал, подбирая слова. Он опустил руку и положил гвоздики в маленькую вазу у подножия ячейки. Цветы легли неровно — один стебель чуть надломился. Тэхён поправил его, но тот снова поник. — Прости, — сказал он. — Я так и не нашёл его. Хён У. Уже столько лет, а я… Он осёкся. В горле встал ком. Тэхён сглотнул и прижал ладонь обратно к мрамору — крепче, будто мог через холод камня передать что-то папе. — Я встретил кое-кого, — сказал он тихо. — Его зовут Чонгук. Ты бы… ты бы, наверное, сказал, что он слишком хорош для меня. Тэхён опустил голову и закрыл глаза. — У него есть альфа. Другой альфа. Я не… я не знаю, что делать, пап. Я не хочу его терять. Ты бы что сказал? Ты бы сказал — отступись? Или… Он не договорил. Вопрос повис в воздухе, и ответа не было — только гулкая тишина колумбария, только шорох ветра за окнами, только собственное дыхание. Тэхён стоял так ещё долго. Молча. Прижавшись лбом к прохладному мрамору. Потом выпрямился, поправил гвоздики в последний раз и отступил на шаг. Он развернулся и пошёл к выходу. В спину дул лёгкий сквозняк — почти как прикосновение. У двери альфа обернулся в последний раз. Ячейка папы была такой же, как соседние — безымянной среди сотен других. Но для Тэхёна она всегда была маяком. Единственным местом, где он мог говорить правду — не прячась, не играя, не притворяясь сильным.

***

В галерее пахло краской и типографской бумагой — готовили каталоги к новой выставке. Утренний свет лился сквозь стеклянный потолок, заливая белые стены ровным золотом. Чонгук вошёл через служебный вход, как делал это сотни раз, и на ходу снял лёгкий пиджак, оставшись в светлой рубашке. Омега любил это место. Любил тишину до открытия, когда картины ещё не разбудили чужими голосами, а воздух был плотным от ожидания. Любил запах растворителя и кофе из автомата в подсобке. Любил поправлять бирки на рамах, проверять свет, раскладывать буклеты веером на стойке администратора. Сегодня он пришёл чуть раньше обычного. Хотел отвлечься. Хотел занять руки и голову чем-то, что не касалось ни Сынхо, ни Тэхёна. — Чонгук. Он обернулся. В дверях кабинета стояла госпожа Хан — директор галереи, немолодая омега с острым лицом и усталыми глазами. Она всегда обращалась к нему мягко, почти по-матерински. Но сегодня её голос звучал иначе — глуше, напряжённее. — Зайдите ко мне, — сказала она. — На пару минут. Чонгук положил буклеты на стойку и прошёл в кабинет. Там было тесно от книг, папок и старых афиш, которые госпожа Хан коллекционировала годами. Она села за стол и сложила руки перед собой. Чонгук замер у двери. — Что происходит? — спросил он, хотя уже знал. Знал прежде, чем госпожа Хан открыла рот. — Присядьте, пожалуйста, — сказала она. Чонгук не сел. Он стоял, глядя то на неё, то на юриста, и чувствовал, как внутри что-то медленно падает — как лист, сорвавшийся с ветки. Госпожа Хан открыла папку и достала документ — официальное письмо на бланке. — Господин Чон, — начала она ровным, безликим голосом, — в связи с реорганизацией выставочного крыла и перераспределением бюджета ваша должность упраздняется. Галерея вынуждена расторгнуть с вами контракт. — Реорганизация? — переспросил Чонгук. — Какая реорганизация? Мы только что утвердили план на следующий квартал. — Решение было принято советом директоров на этой неделе, — женщина не подняла глаз от бумаги. — Вы получите выходное пособие в размере двух окладов и рекомендательное письмо. Ваши вещи можете забрать сегодня. Чонгук смотрел на нее и не слышал. Вернее, слышал слова, но они не складывались в смысл. Только одна фраза билась в висках: «решение принято советом директоров». Госпожа Хан поднялась из-за стола и подошла к нему. Её лицо было бледным, а в глазах стояло что-то, похожее на стыд. — Чонгук, — сказала она тихо, — я пыталась… я просила их пересмотреть. Но решение пришло сверху. Я ничего не могу сделать. — Я знаю, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды. — Это не ваша вина. Омега собирал вещи молча. Кружку с трещиной на боку, которую принёс из дома три года назад. Запасную расчёску. Блокнот с пометками к выставкам. Фотографию Шарка в рамке, стоявшую на краю стола. Всё это поместилось в небольшую картонную коробку. Руки двигались механически. Мысли где-то далеко. Вчера вечером Сынхо сказал: «Подумай об этом. Галерея — это не серьёзно». Он подумал. Вернее, не успел — за него уже подумали и приняли решение. Коробка стояла на коленях — не тяжёлая, но он чувствовал её вес каждой клеткой тела. Водитель такси включил радио, но Чонгук не слышал музыки. Он смотрел в окно, как город залит утренним солнцем — слишком ярким, слишком обычным для дня, в котором что-то умерло. Телефон в кармане завибрировал. Он вытащил его и увидел сообщение от Сынхо: «Я слышал про галерею. Не расстраивайся. Это к лучшему. Вечером поговорим.» Чонгук смотрел на экран. «Я слышал». Не «я сделал». Не «я приказал». «Я слышал» — как будто это была новость из вечерних газет, случайность, стечение обстоятельств, а не его действие. Он не ответил. Заблокировал телефон и сунул его обратно в карман. Такси затормозило у жилого комплекса. Чонгук расплатился, вышел и замер. У подъезда стоял Тэхён. Альфа сидел на капоте, закинув ногу на ногу, в тёмной толстовке и джинсах, и смотрел на дверь подъезда так, будто ждал уже давно. Когда Чонгук вышел из такси с коробкой в руках, Тэхён повернул голову, и его лицо изменилось — сначала удивление, потом тревога. Тэхён подошёл ближе и остановился в шаге от омеги. Его взгляд скользнул по лицу омеги, по коробке, по тому, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в картон. — Эй, — сказал он тише, — посмотри на меня. Чонгук поднял глаза. В них стояло всё сразу — растерянность, злость, усталость и что-то ещё, почти детское, что просило защиты. — Меня уволили, — сказал омега, и голос его не дрогнул. — Только что. Я пришёл на работу, а там… — он осёкся и мотнул головой. — Это Сынхо. Я знаю, что это он. Тэхён сжал челюсти. Его глаза потемнели. Он ничего не сказал — просто протянул руки и взял коробку из рук омеги. Потом поставил её на капот машины и, не спрашивая разрешения, притянул Чонгука к себе. Омега уткнулся лицом в его плечо и закрыл глаза. От толстовки пахло апельсином. Родной запах. Единственный запах, от которого не хотелось задохнуться. Они стояли так минуту. Две. Солнце поднималось выше, и двор наполнялся звуками — где-то хлопнула дверь, кто-то выгуливал собаку. А они всё стояли, прижавшись друг к другу, и коробка с чужими вещами сиротливо стояла на капоте. — Знаешь, — сказал он, прижимая омегу сильнее. — я сегодня был в одном месте. В колумбарии. У папы. Чонгук повернул голову, но ничего не сказал — просто слушал. — Я каждый год к нему езжу. В день, когда его не стало. И ещё… я был у отца. В тюрьме. — Тэхён… — тихо начал Чонгук. — Не надо, — альфа покачал головой. — Я не к тому, чтобы меня жалели. Я к тому, что… — он помолчал, подбирая слова. — Сегодня тяжёлый день. Для меня. И когда я увидел тебя с этой коробкой, я понял: для тебя тоже. Так что давай просто… побудем вместе. В моём клубе. Без всего этого дерьма. Наконец Чонгук отстранился — не резко, но решительно. Вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на коробку. — Мне нужно отнести это домой, — сказал он. — И… мне нужно забрать Шарка. Чонгук взял коробку с капота и поднялся в квартиру. Внутри было тихо. Шарк спал на диване, свернувшись в клубок, прижавшись носом к собственному хвосту. Но стоило двери открыться, как он тут же вскинулся, заколотил хвостом по подушке и радостно залаял. — Тише, тише, — Чонгук присел перед ним, погладил между ушами. — Пойдём, акулёнок. Поедем в одно интересное место. Щенок навострил уши, склонил голову набок и чихнул — то ли согласился, то ли просто напомнил, что надо бы перекусить. Омега быстро поставил коробку на полку в прихожей, даже не заглядывая внутрь. Потом прицепил поводок к ошейнику Шарка, накинул на плечи лёгкую ветровку и вышел. Когда они спустились, Шарк, завидев Тэхёна, рванул с поводка и запрыгал вокруг него, как пушистый снаряд, путаясь в собственных лапах. — Привет, диверсант, — Тэхён присел на корточки и потрепал щенка по холке. — Соскучился? Шарк в ответ лизнул его в нос и заколотил хвостом так, что, казалось, сейчас взлетит. Чонгук смотрел на них и впервые за это утро почувствовал, как внутри что-то оттаивает — совсем чуть-чуть, на миллиметр. Он стоял на тротуаре с поводком в руке, с щенком, подаренным его альфой, и думал о том, что всё в его жизни перевернулось с ног на голову. Он открыл заднюю дверь машины, и Шарк, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на сиденье, немедленно высунув нос в приоткрытое окно. Чонгук сел на пассажирское место, пристегнул ремень и положил руки на колени. Тэхён завёл двигатель. Машина мягко тронулась с места и свернула на центральный проспект в сторону клуба. Впереди был долгий день — но теперь он не казался таким уж безнадёжным.

***

Солнце уже перевалило за полдень и заливало кабинет ровным белым светом. Стеклянные стены пропускали его насквозь, и весь кабинет казался аквариумом, в котором плавал один-единственный хищник. Сынхо сидел за столом и просматривал отчёты по проекту LINEL — толстую папку в тёмно-серой обложке, которую ему принесли ещё утром. Цифры, графики, прогнозы. Всё шло по плану. Всё всегда шло по плану, когда он держал руку на пульсе. Он работал методично, не отвлекаясь, — страница за страницей, абзац за абзацем. Его пальцы переворачивали листы с той особой точностью, которая выдавала человека, привыкшего иметь дело с документами. На запястье поблёскивали платиновые часы — подарок отца. На безымянном пальце — обручальное кольцо, парное с тем, что носил Чонгук. В дверь тихо постучали — два коротких, приглушённых удара. — Войдите. Секретарь — молодой альфа, с вечно взволнованным лицом и привычкой поправлять очки на переносице каждые три минуты — вошёл бесшумно, прижимая к груди тонкую папку. Он всегда так входил, когда приносил новости, которые требовали личного доклада, а не сухой рассылки по почте. За три года работы на Сынхо он ни разу не опоздал, ни разу не перепутал документы и ни разу не позволил себе ничего лишнего. Альфа ценил его именно за это. — Господин Чо, — сказал секретарь, останавливаясь ровно в метре от стола — на том самом расстоянии, которое Сынхо считал оптимальным для делового разговора, — два вопроса. — Слушаю, — Сынхо откинулся в кресле и сцепил пальцы в замок. Кожаное кресло отозвалось тихим скрипом. — Первое: Юристы подтвердили, что трудовой договор с господином Чоном расторгнут. Он забрал личные вещи и покинул галерею около пары часов назад. Директор галереи госпожа Хан подписала все бумаги без возражений. Мы тут же перевели ей благодарственные средства. Конфликтов не возникло. Господин Чон не устроил сцен. Сынхо коротко кивнул. Никаких эмоций. Только лёгкое, почти незаметное движение уголка губ — не улыбка, а скорее тень удовлетворения, которая промелькнула и исчезла, как облако над стеклянной крышей. — Он что-нибудь сказал? — спросил Сынхо. — Практически ничего. Просто собрал вещи и вышел. Госпожа Хан отметила, что он выглядел… — парень запнулся, подбирая слово, — подавленным. — Подавленным, — повторил Сынхо, пробуя слово на вкус. Оно ему понравилось. Подавленный — это не бунтующий. Подавленный — это управляемый. — Это пройдёт. Рано или поздно он поймёт, что это к лучшему. Секретарь ничего не ответил. Он знал, что от него не ждали ответа. — Второе? — Сынхо поднял бровь. Секретарь переложил папку из одной руки в другую — единственный признак волнения, который он позволял себе в присутствии начальника. — Из налоговой инспекции Северного округа пришло подтверждение. Заявление о проведении внеплановой выездной проверки в отношении «Haze» принято к рассмотрению. Инспектор Ли Вонхо, заместитель начальника отдела, назначил предварительную встречу на завтрашнее утро, девять часов. Он просил передать вам личную благодарность за проявленную… — альфа снова запнулся, — …гражданскую сознательность. Сынхо позволил себе короткий, сухой смешок. — Гражданская сознательность. Хорошая формулировка. Надо запомнить. Он поднялся из-за стола и подошёл к панорамному окну. Внизу, в стеклянных отражениях соседних зданий, дробилось солнце. Город жил своей жизнью — машины, люди, чьи-то чужие заботы. Сынхо смотрел на него и чувствовал себя тем, кто стоит над всем этим. Кто управляет. Кто решает, кому работать, а кому — нет. — Я свяжусь с Ли Вонхо лично, — сказал он, не оборачиваясь. — Подготовьте мне все документы по «Haze» в печатном виде. Я хочу просмотреть их сегодня вечером. — Будет сделано. Работник молча развернулся и сделал пару шагов к двери. Его туфли ступали по ламинату почти бесшумно — ещё одно качество, которое Сынхо в нём ценил. — Постойте, — сказал альфа. Секретарь замер на полушаге и обернулся. Сынхо всё ещё стоял спиной к нему, глядя в окно. Его силуэт на фоне стекла был резким, прямым — как линия на графике, которую не перечеркнуть. — Можно вопрос, — произнёс Сынхо после паузы. — Личного характера. Личный помощник моргнул. За три года работы господин Чо ни разу не задавал ему вопросов личного характера. Он не спрашивал, как прошли выходные, не интересовался семьёй, здоровьем, настроением. Этого не требовалось. Этого не полагалось. Поэтому сейчас секретарь растерялся — ровно на ту долю секунды, которая была почти незаметна. — Конечно, господин Чо. Сынхо медленно повернулся. Его лицо было спокойным, как всегда, — ни тени сомнения, ни намёка на улыбку. Но в глазах стояло что-то новое, что стоящий напротив человек не мог расшифровать. — Вы верите в истинность? — спросил Сынхо. Вопрос повис в воздухе — тихий, но отчётливый, как звон хрустального бокала, которого коснулись пальцем. Альфа стоял с папкой в руках и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Это был не тот вопрос, который задают начальники. Это был не тот вопрос, который задают вообще. — В каком смысле, господин Чо? — спросил он, выигрывая время. — В прямом. — Сынхо оторвался от окна и сделал пару шагов к столу. Его рука скользнула по краю столешницы, оставляя невидимый след. — В истинные пары. В то, что где-то существует человек, предназначенный тебе — судьбой, биологией, инстинктами. Называйте как угодно. Вы в это верите? В кабинете стало очень тихо. Даже кондиционер, казалось, замер на секунду. Секретарь стоял неподвижно, чувствуя, как его пальцы чуть сильнее сжимают папку. Он не знал, зачем господин Чо спрашивает это. Не знал, какой ответ будет правильным. Но что-то подсказывало ему, что правильного ответа здесь нет. — Я… — он замолчал, поправил очки — нервный жест, который всегда выдавал его волнение, — я думал об этом. В теории. — А на практике? — На практике… — парень выдохнул и решился. — Я видел это однажды. Мой дядя. Он был женат пятнадцать лет. Дети, дом, стабильная работа. Все считали, что у него идеальная семья. А потом он встретил кого-то на конференции — просто случайный разговор у кофейного автомата. И всё. Он замолчал. Сынхо слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но взгляд — цепким, изучающим. — Он сказал, что впервые в жизни почувствовал, что значит любить до последнего вздоха, — продолжил он. — И что с ним стало? — спросил Сынхо. — Он ушёл. Бросил всё — мужа, детей, дом, работу. Все считали его сумасшедшим. Родные отвернулись. Но он уехал с тем человеком на юг. У них теперь дом у моря и две собаки. — Минджэ позволил себе слабую улыбку — первую за весь разговор. — Он говорит, что ни о чём не жалеет. В кабинете снова стало тихо. Сынхо стоял у стола, опустив голову. Его правая рука лежала на столешнице, и пальцы — длинные, ухоженные, с идеально ровными ногтями — слегка постукивали по дереву. Раз. Два. Три. Затем он поднял голову, и на его лице снова была та самая маска — спокойная, собранная, непроницаемая. — Интересная история, — сказал он ровным голосом, в котором не было ничего — ни одобрения, ни осуждения. — Вы свободны. — Да, господин Чо. Секретарь кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким, приглушённым щелчком. Сынхо остался один. Он стоял у стола и смотрел в одну точку — на то место на стене, где висела фотография его отца. Чо Джи Хун смотрел с портрета строго, требовательно, как смотрел всегда. «Брак — это контракт», — говорил он. «Чувства приходят и уходят, а семья — это как бизнес. Относись к этому соответственно». Сынхо слышал это с детства. Он выучил этот урок на отлично. Он применял его всю жизнь — в работе, в отношениях, в каждом решении, которое принимал. Чувства — это переменная, которую нельзя контролировать если не знаешь куда давить.

***

Наверху было тише, чем внизу. Звуки из зала доносились сюда приглушённо, будто сквозь толщу воды: далёкий голос Юнги, звон стаканов, которые он продолжал полировать, чьи-то шаги по танцполу. Кабинет тонул в мягком полумраке — свет давала только настольная лампа под зелёным абажуром да панорамное окно, выходящее на пустой танцпол. Здесь пахло по-другому. Не баром, не кофе, а чем-то личным: старой кожей от кресла, бумажной пылью от стопок документов, лёгким шлейфом апельсина, который, казалось, въелся в стены. И ещё — деревом. Тёплым, живым, как в домах, где живут долго. Омега вошёл и остановился у порога, разглядывая пространство. Его взгляд скользнул по столу, заваленному бумагами, по доске на стене с набросками и заметками, по гитаре, прислонённой к подоконнику. Он подошёл ближе и коснулся пальцами её струн — тихий, почти неслышный звон. — Ты играешь? — спросил он, не оборачиваясь. — Немного, — ответил Тэхён, прикрывая за собой дверь. — Так, для себя. Когда не спится. — Я не знал. — Ты много чего обо мне не знаешь. — Тэхён прошёл к столу и опёрся на него бедром, скрещивая руки на груди. — Но это поправимо. Чонгук повернулся и посмотрел на него. В полумраке кабинета лицо альфы казалась мягче, моложе. Без обычной маски — ни шуток, ни ухмылки. Просто альфа, который впустил его в самое сердце своей жизни. — Здесь… так много тебя, — сказал Чонгук тихо. — В каком смысле? — Не знаю. Просто в каждой детали чувствуешься ты. Тэхён улыбнулся — легко, одними уголками губ — и хотел что-то ответить, когда дверь за их спинами приоткрылась ровно на ширину ладони. В щель просунулась голова Шарка — уши торчком, нос влажный, глаза сияют. — Кхм, — раздался голос Юнги откуда-то из-за двери. — Я, конечно, всё понимаю. Вы тут нашли друг друга, это прекрасно, я даже почти прослезился. Но этот пушистый террорист только что пытался сожрать жалюзи в коридоре. — Он не террорист, — возразил Чонгук. — Он исследователь. — Вот именно, — Юнги приоткрыл дверь шире и шагнул внутрь, держа щенка на руках. Тот болтался, как меховой мешок, и выглядел при этом абсолютно довольным жизнью. — Он исследует, а я потом за ним убираю. Знакомо, правда, босс? Тэхён фыркнул. — Ты о чём? — О тебе. Ты порой точно так же исследуешь границы моего терпения. Чонгук спрятал улыбку, но недостаточно быстро — Юнги заметил. — Ага! — он ткнул пальцем в воздух. — Я вижу, Чонгук оценил. Ну всё, спелись. Теперь у меня новый лучший друг. — Юнги, — Тэхён отлепился от стола, — зачем ты пришёл? — Я пришёл, — Юнги перехватил Шарка поудобнее, потому что тот начал выскальзывать из его рук, пытаясь дотянуться до своих «родителей», — сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. — А именно? — Я забираю этого пушистого господина вниз. Покажу ему бар, дам лёд погрызть, расскажу пару философских притч. А вы, — он обвёл свободной рукой кабинет, — останетесь здесь. Без свидетелей. Без меня. Без собаки. И, может быть, наконец поговорите, как два взрослых человека, а не как два подростка, которые украдкой переглядываются по разные стороны комнаты. — Это не так, — сказал Тэхён. — Конечно, нет, — Юнги закатил глаза. — Это просто у тебя уже привычка — смотреть на Чонгука каждые полминуты. Шарк тем временем лизнул Юнги в подбородок, и тот поморщился. — Ну так что? Я его забираю. А вы тут… сами. — Юнги улыбнулся — на этот раз без иронии, просто тепло. — Пойдём, пушистый. Там внизу есть целая кладовая с тайнами, и я тебе её покажу. Он развернулся и вышел, прикрыв дверь бедром. Шарк, высунувшись из-за его плеча, бросил на Чонгука прощальный взгляд — «а там кормить меня будут?» — и скрылся за косяком. Шаги Юнги затихли где-то на лестнице. Дверь мягко закрылась за ними, отсекая звуки. В кабинете стало очень тихо — только слышно было, как внизу негромко заиграла музыка, которую Юнги, видимо, включил специально: что-то медленное, джазовое, с тягучим саксофоном. Чонгук стоял у панорамного окна, обхватив себя руками за плечи — не потому что замёрз, а потому что не знал, куда деть руки, когда на него смотрели вот так. Он чувствовал взгляд альфы спиной — тёплый и неотрывный. В отражении стекла он видел, как Тэхён подошёл ближе. Медленно. Бесшумно для своих тяжёлых ботинок. Остановился в шаге. — Эй, — сказал Тэхён тихо, почти шёпотом. — Ты дрожишь. — Это не от холода, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Я знаю. Тэхён шагнул вплотную. Чонгук почувствовал тепло его тела раньше, чем прикосновение, — волну, которая прошла сквозь воздух и осела на коже мурашками. Руки альфы легли на его плечи — мягко, почти невесомо, одними кончиками пальцев, будто он трогал что-то невероятно хрупкое. Затем ладони скользнули ниже: вдоль рук, по ткани рубашки, задерживаясь на локтях, на запястьях, переплетая пальцы с его пальцами. Чонгук замер. Его сердце ударилось о рёбра — раз, другой, третий, — и замерло где-то в горле. — Иди ко мне, — прошептал Тэхён ему в затылок, и от его дыхания по коже побежали мурашки. Он развернул омегу к себе — медленно, давая время отстраниться, — и, когда Чонгук не отстранился, взял его за талию и усадил на край рабочего стола. Тот оказался как раз на нужной высоте: теперь их лица были совсем близко. — Так лучше, — сказал Тэхён, вставая напротив, между колен омеги. Его ладони легли на бёдра Чонгука — не сжимая, а просто держа, как держат что-то драгоценное. Большие пальцы выводили медленные, незаметные круги сквозь ткань брюк. — Ты такой лёгкий. Ты вообще ешь что-нибудь? Чонгук слабо улыбнулся и опустил взгляд на его губы. Совсем на секунду. Но Тэхён заметил. — Что такое? — спросил альфа, и в его голосе проскользнула тёплая, ленивая улыбка. — Ничего. Просто смотрю. — Нравится? — Может быть. — Может быть, — повторил Тэхён, качая головой. — Ты невозможен, Чонгук. Он притянул омегу ближе — так, что тот уткнулся лицом в изгиб его шеи. Одна рука легла на его спину, широко и надёжно, вторая — на затылок, пальцы зарылись в волосы, осторожно, почти невесомо перебирая пряди. Чонгук закрыл глаза и выдохнул — долгий, прерывистый выдох, который, казалось, копил в себе несколько недель. — Вот скажи честно: когда ты впервые меня увидел на той выставке, ты что подумал? — прозвучал внезапный вопрос. Омега фыркнул, отводя взгляд. — Подумал: «Какой наглый тип.». И ещё — что от тебя ужасно воняет бензином. — А на самом деле? — Тэхён прищурился. — На самом деле… я испугался. Не тебя. Того, что почувствовал. Тэхён перестал улыбаться. Он смотрел на омегу — не с жалостью, а с тем самым вниманием, от которого у Чонгука до сих пор перехватывает дыхание. — А сейчас? — спросил альфа тихо. — Все еще боишься? — Нет, — прошептал он в тёплую кожу над воротом толстовки. — Теперь мне страшно по другой причине. — По какой причине? — спросил Тэхён тихо, гладя его по спине. — Мне страшно, что все это закончится. Чонгук прижался ближе. Его пальцы сжали ткань толстовки на спине альфы — смяли, вцепились, будто он боялся, что и земля уйдёт из-под ног. Тэхён выдержал паузу. Потом обхватил его за плечи и притянул к себе — крепче, чем раньше, словно хотел закрыть собой от всего, что ждало их за пределами этого пространства. — Не закончится, — сказал он куда-то в макушку Чонгука. — Я тебе обещаю. Альфа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо омеги. Его глаза, тёмные и серьёзные, смотрели прямо, без улыбки. — У нас с тобой все только начинается, — сказал он. — Я это понял ещё тогда, когда впервые тебя увидел. Чонгук поднял голову и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, в котором смешались усталость, нежность и что-то ещё, чему он пока не находил названия. — Я тебе соврал, — ответил наконец омега. — С самой первой встречи в моей голове крутилась лишь одна мысль: я благодарен жизни, что привела меня к тебе. Тэхён не ответил. Он просто прижался лбом ко лбу омеги и закрыл глаза. Их носы почти соприкасались. Дыхание смешивалось — горячее, чуть неровное. Чонгук чувствовал его запах и под этим шлейфом — что-то тёплое, оставшееся в молчании. — Никак тобой не налюбуюсь, — прошептал Тэхён. — С ума от тебя схожу. Он прижался губами к виску Чонгука — не поцелуй даже, а просто прикосновение, долгое и тёплое. Затем — к скуле, к уголку глаза, к переносице. Медленно, не торопясь, как будто у них было всё время мира. Его руки скользнули со спины на талию, пальцы чуть сжались, притягивая ближе. — Тэхён… — выдохнул Чонгук, и голос его дрогнул. — Что, звёздочка? — Ничего. Просто… не останавливайся. Альфа тихо рассмеялся — не над ним, а от переполнявшей его нежности, — и снова прижал омегу к себе, уткнувшись носом в его волосы. Чонгук обхватил его за шею обеими руками и спрятал лицо на его груди. Ткань толстовки была мягкой, тёплой, пахла домом, которого у Чонгука не было уже очень давно. — Ты удивительный, — прошептал Тэхён куда-то в его макушку. — Ты хоть знаешь, что ты удивительный? — Ты повторяешься. — Я буду повторяться до конца жизни. Внизу, в зале, Юнги что-то негромко говорил Шарку — слов было не разобрать, только интонация: тёплая, почти отеческая. Музыка сменилась на другую — такую же медленную, обволакивающую. Чонгук сидел на столе, обнимая своего альфу, и впервые за долгое время чувствовал не страх, не вину, не тяжесть — а только тепло. Простое, человеческое тепло, от которого не хотелось защищаться. — Тогда обещай мне одну вещь. — Чонгук слабо улыбнулся и прижался щекой к его плечу. — Всё что угодно. — Пообещай, что ничто не встанет между нами. Тэхён отстранился и заглянул ему в глаза. Его взгляд был серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая улыбка. — Звёздочка, — сказал он мягко, — это невезможно. — Я серьёзно. — Я тоже. — Тэхён взял его лицо в ладони. — Я обещаю тебе: что бы ни случилось, я останусь рядом с тобой. Даже если мне придётся разобрать этот клуб по кирпичику и построить заново. Даже если мне придётся сражаться с ним в суде, на улице, где угодно. Я никуда не исчезну. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом и вдруг понял, что верит. Каждому слову. Каждой запятой. Тэхён ничего не ответил — просто прижал его к себе, крепко, надёжно, и стоял так, пока за окном клонилось к вечеру солнце, а внизу Юнги напевал Шарку что-то о любви и выпивке. Где-то далеко, в офисе на другом конце города, Сынхо подписывал бумаги, не зная, что прямо сейчас его идеальный мир трещит по швам. Но здесь, на втором этаже клуба «Haze», имели значение только двое — и то, что между ними наконец случилось. В кабинете было тихо. За панорамным окном уже стемнело, и город за стеклом превратился в россыпь золотых огней. Чонгук спал на его плече, уткнувшись носом в изгиб шеи, и мерно дышал — глубоко, спокойно. От омеги пахло карамелью с нотами апельсиновой цедры. Их общим запахом. Тэхён поймал себя на мысли, что последние полчаса просто лежит и дышит в такт с ним, боясь пошевелиться, боясь нарушить эту хрупкую, невероятную тишину. Телефон Чонгука завибрировал на низком столике у дивана. Короткий, резкий сигнал разрезал тишину. Чонгук дёрнулся во сне, но не проснулся. Тэхён нахмурился и покосился на экран — имя высветилось белым: «Сынхо». — Чонгуки, — прошептал он, чуть сжав плечо омеги. — Телефон. Чонгук открыл глаза не сразу. Сначала поморщился, потом замер, услышав вибрацию. Сон схлынул мгновенно, оставив после себя холодок где-то под рёбрами. Он сел на диване и взял телефон. — Ответь, — тихо сказал альфа, но без нажима. Чонгук провёл пальцем по экрану и поднёс телефон к уху. Тэхён остался рядом — его ладонь легла на колено омеги, тёплая и тяжёлая. — Слушаю, — сказал омега. Голос ровный, но пальцы, сжимавшие телефон, дрогнули. — Чонгук. — Голос Сынхо в трубке был спокойным, почти ласковым. Таким тоном говорят с ребёнком, который провинился, но которого ещё не наказали. — Я надеюсь, ты хорошо провёл день. Чонгук сглотнул и ничего не ответил. — Я знаю, где ты, — продолжил Сынхо так же мягко. — И я знаю, с кем ты. Не трудись объяснять. Тэхён, сидевший достаточно близко, слышал каждое слово. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. — Передай этому Киму, — в голосе Сынхо мелькнуло что-то похожее на усмешку, — что завтра у него будет насыщенное утро. Пускай подготовится. Чонгук поднял глаза на Тэхёна. Тот смотрел на него в упор — не на телефон, а на него. Его лицо было спокойным, но в глазах горело что-то тёмное и опасное. — И ещё, дорогой, — голос Сынхо стал тише, интимнее. — Не задерживайся. Я жду тебя дома. Нам нужно обсудить дату нашей свадьбы. Свадебный организатор уже прислал список гостей. Неудобно заставлять ждать. Короткий гудок. Сынхо отключился, не дожидаясь ответа. Чонгук медленно опустил телефон на колени и несколько секунд просто сидел неподвижно, глядя в одну точку. Тишина в кабинете стала другой — плотной, звонкой. Даже музыка внизу, кажется, затихла. Тэхён взял его за руку. Молча переплёл пальцы со своими и сжал — крепко, но не больно. — Он знает, — произнёс Чонгук едва слышно. — Я понял. — Он сказал — «пускай подготовится». Что это значит? Тэхён помолчал. Его большой палец выводил медленные круги на тыльной стороне ладони омеги. — Это значит, что он запустил налоговую. Или санитарную. Или что-то ещё. У него связи, это же Чо Сынхо. Я не знаю, что именно он сделал, но… — он осёкся и мотнул головой. — Но? — Чонгук заглянул ему в лицо. — Но я разберусь, — закончил Тэхён твёрдо. — Я не дам ему разрушить то, что моё. — Он помолчал и добавил тише: — И тебя я ему не отдам.

***

Такси остановилось перед жилым комплексом. Чонгук вышел, держа Шарка на руках. Щенок, разбуженный и недовольный, ворчал в полудрёме и пытался лизнуть его в лицо. В подъезде было тихо. Чонгук поднимался по лестнице, нарочно растягивая путь. Он знал, что альфа дома — свет в окнах горел. Знал, что разговор будет. Не знал только, какой. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. В квартире было тихо и темно. Только в гостиной горел торшер — одинокий, отбрасывающий длинные тени на стены. Сынхо сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и ждал. В домашней рубашке, с идеально ровной осанкой. На столике рядом — стакан с водой и телефон, которым он, видимо, только что пользовался. Он поднял глаза на Чонгука и медленно, почти лениво улыбнулся. — Наконец-то. Я уж думал, ты снова решил с ним ночевать. Голос его был спокойным, почти ласковым. Тем самым тоном, которым он обычно говорил: «Ты забыл купить молоко» или «Я задержусь на работе». Ничего угрожающего. Ничего опасного. Чонгук молча опустил Шарка на пол. Щенок не убежал — остался рядом, прижавшись к его ноге. Он тоже чувствовал. — Как прошёл твой день? — спросил альфа. Он подошёл ближе — неспешно, мягко ступая босыми ногами по паркету. — Ты ведь знаешь, как он прошёл. — Знаю, — согласился Сынхо, не поднимая глаз. — Мне доложили, что ты в клубе «Haze». У Ким Тэхёна. Чонгук замер. Сынхо усмехнулся, поднимая на него глаза. В них больше не было ни тепла, ни ласки — только что-то холодное и оценивающее. — Долго же ты там пробыл. Несколько часов. — Он сцепил пальцы в замок. — Расскажешь, чем вы занимались? — Ничем, — ответил омега, и голос его прозвучал глухо. — Ничем? — переспросил Сынхо и медленно поднялся из-за стола. — Ты провёл полдня в клубе другого альфы, твоего истинного, на минуточку, и говоришь мне «ничем»? Чонгук не ответил. Он стоял, опустив голову, и смотрел в пол. Сердце колотилось где-то в горле. — Подними глаза, — сказал Сынхо. Не приказ. Просьба. Но в этой просьбе было что-то, от чего мороз шёл по коже. Чонгук поднял. Альфа смотрел на него в упор — спокойно, изучающе. Затем сделал ещё шаг и остановился вплотную. Его лицо было так близко, что Чонгук чувствовал его дыхание — сандал, мускус, что-то горьковатое. Сынхо наклонил голову и медленно, почти нежно, провёл носом по линии шеи омеги — там, где под тонкой кожей пульсировала запаховая железа. Каждая мышца в теле Чонгука напряглась, превратившись в камень. Альфа застыл. Его дыхание остановилось на секунду. А затем он с шумом втянул воздух — и отстранился. — Ты пахнешь им, — сказал он. Голос его больше не был ласковым. — Ты весь, с головы до ног, провонял этим Ким Тэхёном. Омега все еще молчал. Его пальцы, прижатые к бокам, дрожали. — Знаешь, что я думаю об истинности? — продолжал Сынхо, и теперь в его голосе прорезалась та самая сталь, которую Чонгук слышал всего пару раз за четыре года. — Это чушь. Пережиток. Люди веками живут без неё, строят семьи, рожают детей и счастливы. Мои родители живут вместе тридцать лет, и никакая истинность им не понадобилась. А ты… Чонгук, неужели ты готов разрушить всё, что мы строили четыре года, ради какого-то инстинкта? Он шагнул ближе. Чонгук отступил на шаг назад — и упёрся спиной в стену. — Ты мой омега, — произнёс Сынхо, и голос его стал ниже, глуше, опаснее. — Моя пара. Моя собственность. — Тэхён и я, — прошептал Чонгук, но голос его сорвался. — Нет, — перебил его альфа, и его рука скользнула на шею омеги, прижимая к стене. — Не смей говорить его имя при мне. Сынхо не договорил. Вместо этого размахнулся и ударил кулаком в стену — рядом с головой Чонгука, на волосок от виска. Глухой, страшный звук удара разрезал тишину. Штукатурка посыпалась на пол серой крошкой. Омега зажмурился и вжал голову в плечи. — Истинность — чушь! — прорычал Сынхо ему в лицо. — Это всего лишь инстинкты! Ты думаешь, он тебя любит? Думаешь, он будет рядом, когда всё пойдёт под откос? Ты ему будешь не нужен, Чонгук. Ты никому не нужен, кроме меня! Он приблизил лицо к шее омеги и снова вдохнул — глубоко, с шумом. Запах апельсиновой цедры всё ещё был там, под слоем страха и карамели. Сынхо выдохнул сквозь зубы. — Я всё исправлю, — сказал он тихо, почти интимно. — Ты будешь моим. Ты уже мой. Омега увидел, как Сынхо открыл рот, как сверкнули его прорезавшиеся клыки в тусклом свете торшера, как он наклонился к его шее — туда, где пульсировала запаховая железа. И тут Шарк прыгнул. Маленький белый снаряд врезался в ногу Сынхо. Острые молочные зубы сомкнулись на лодыжке — не сильно, но достаточно, чтобы альфа взвыл от неожиданности и боли. — Ах ты тварь! — Сынхо отшатнулся и, не глядя, ударил ногой. Щенок с визгом отлетел к стене. Удар был глухим и страшным — маленькое тельце ударилось о плинтус и затихло где-то у двери. — Шарк! — Чонгук сорвался на крик. Омега хотел подойти к щенку, но Сынхо схватил его за плечи и впечатал обратно в стену. — Стой смирно, — прорычал он. — Я ещё не закончил. Чонгук дрожал всем телом. По лицу текли слёзы — он даже не заметил, когда они начались. Он смотрел на неподвижного Шарка и не слышал, что говорит Сынхо. В ушах звенело. Внутри что-то оборвалось. — Посмотри на меня, — потребовал Сынхо, разворачивая его лицо к себе. — Ты мой, слышишь? Ты всегда будешь моим. Метка решит всё. Ты забудешь его. Ты… Он осёкся, глядя в лицо Чонгука — в его остекленевшие глаза, в слёзы, в дрожащие губы. И впервые за весь вечер что-то в его лице дрогнуло. Не раскаяние — нет. Скорее, осознание. Понимание того, что он только что сделал. Он отпустил омегу и сделал шаг назад. Чонгук тут же сполз по стене на пол — медленно, как будто воздух вышел из него вместе с криком. Колени ударились о паркет. Руки прижались ко рту, пытаясь заглушить рыдания. Он дрожал всем телом — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла откуда-то из самой глубины. Альфа стоял над ним и смотрел. Его грудь тяжело вздымалась, кулак всё ещё был сжат. Но когда он заговорил, голос его звучал спокойно — почти устало. — Ты достаточно побыл в мире грёз, Чонгук. Пора возвращаться в реальный мир. В нашу с тобой жизнь. Он присел на корточки рядом с омегой — не касаясь, но так близко, что Чонгук чувствовал жар его тела. — Завтра утром ты снова будешь тем идеальным омегой, которого я выбрал четыре года назад и с которым я помолвлен. И ты больше никогда, слышишь — никогда, — не приблизишься к Ким Тэхёну. Он поднялся и одёрнул рубашку. — А собаку… — Сынхо бросил взгляд на неподвижного Шарка, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. — Либо усмиришь, либо отвезёшь его туда, откуда принёс. Мне надоело терпеть его в моём доме. Сынхо развернулся и вышел из гостиной. Дверь спальни закрылась за ним с мягким, приглушённым щелчком. В квартире стало тихо. Только тихие, сдавленные всхлипы Чонгука, только хриплое дыхание Шарка где-то у двери. Омега сидел на полу, прижав ладонь ко рту, и трясся — беззвучно, отчаянно. Слёзы текли по пальцам. Плечи ходили ходуном. Щенок лежал у стены, неестественно вытянувшись. Белая шерсть на боку была взъерошена, маленькое тельце слабо вздымалось — раз, другой, третий. — Шарк… — голос Чонгука сорвался на шёпот. Он сделал шаг, другой, и опустился на колени рядом со щенком. Протянул руку — пальцы дрожали так сильно, что он едва мог коснуться пушистой головы. Шарк не пошевелился, но когда Чонгук погладил его за ухом, издал тихий, жалобный скулёж — едва слышный, но живой. Самый живой звук в этой квартире. — Малыш… — прошептал Чонгук, и слёзы, которые он сдерживал, снова покатились по щекам. — Прости меня. Прости, пожалуйста. Я не должен был… Он не знал, за что извиняется. За то, что привёл Шарка в этот дом. За то, что не смог защитить. За то, что не мог. Осторожно, почти не дыша, он поднял щенка на руки и прижал к груди. Шарк был тёплым. Его сердце билось — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Чонгук уткнулся носом в пушистую макушку и замер так на минуту, на две, на три. Запах собачьей шерсти, такой знакомый и родной, немного успокаивал. Потом омега поднялся — медленно, боясь потревожить щенка, — и прошёл в гостиную. Диван был тем же самым, на котором ещё сегодня утром Шарк спал, свернувшись в клубок, и ждал его возвращения. Чонгук опустился на подушки, не зажигая свет. Положил собаку рядом с собой, на плед, и укрыл его краем. Щенок тихо вздохнул и прижался носом к его бедру. За окном горели огни города. Чонгук смотрел на них и чувствовал себя бесконечно одиноким. Он ещё долго лежал без сна, глядя в потолок. А потом усталость взяла своё — тяжёлая, свинцовая, — и он провалился в темноту. На диване, в гостиной, под мерцающий свет уличного фонаря, спал омега и его пёс. А где-то на другом конце города, в пентхаусе с видом на ночные огни, не спал Тэхён, думая о нём. И завтрашний день обещал быть долгим.